Синий Винстон.

Отправляйтесь на луну.

Даже если промахнетесь мимо неё,

все равно окажетесь где-то меж звёзд.

Снежок уже порядком привык к шуму в электричке и сопит в своей переноске, а мы с Серафимом смотрим в окно иногда перекидываясь шутками или короткими подмечаниями внешнего вида сопутчиков. Казалось бы, супер странная идея ехать весной в такую слякоть на природу, но.. В этом месте, куда мы едем уже три часа, решительно теплее и красивее. Сейчас даже дорога не кажется тяжелой, осталось всего полчаса а мне почему-то хочется остаться в этом чуть душном вагоне под равномерный стук колес по рельсам. Сейчас тепло, спокойно и дышать куда проще. Даже Серафим с самого утра без единой иголочки которые сопровождали его все эти месяцы нашего общения, даже то время, когда мы уже жили под одной крышей. Почему он все еще остается в моем доме? Я сама не в силах найти на этот вопрос ответа, пусть он и мучал меня долгое время. Хочется верить в то, что он ответил мне тогда, на балконе, когда два дня назад целовал меня и долго смотрел в глаза улыбаясь. - Эй, соня, наша станция. Здесь и правда красиво. Мы еще даже не дошли до того места, которое он хочет показать мне, а я уже чувствую себя хорошо. Здесь как будто-бы зима кончилась не две недели назад а уже как минимум полтора месяца прошло, а может, дело совсем не в погоде? Снежок забавно бегает по начинающей пробиваться зеленой-зеленой траве, иногда наступая лапками на сырую землю и от того смешно тряся ими, а Серафим раскладывает мангал и в целом копошится с продуктами, отнимая у меня вообще всю работу. Мне ничего не остается кроме как качаться на качеле, которую заботливо кто-то сделал на этом месте, наверное, лет двадцать назад. А она по прежнему висит здесь, целая и удобная. Интересно, какую историю хранит в себе этот пригорок у реки? Я могла бы сейчас привычно себе начать распрашивать его, строить теории, рассказывать истории из детства и нечто похожего, но я уже привыкла к тому, что едва ли услышу что-то в ответ. Пусть мы сблизились, пусть и живем вместе, он все так же немногословен. Он может шутить, говорить что-то совсем неважное и много материться, когда вдруг происходит что-то неприятное или он вновь ударяется об косяк. И я даже его в чем-то понимаю, наверное, тяжело быть таким высоким. Иногда даже жаль что приходится тянуть из него слова, ведь он совсем не тот человек с которым можно говорить часами напролет, спорить, высказываться, смеяться или даже ругаться из-за неразделенного мнения о каком-то фильме. Он может слушать, наверняка даже запоминать каждое слово, но говорить - нет. Еще больнее когда он не говорит о нас. Не решает проблемы, не делает первых шагов к выяснению, а только оставляет новые вопросы и загадки своими действиями. Никаких слов, только звенящая и напрягающая тишина. День прошел - просто замечательно. Волшебно, чудесно, да блять, просто невъебенно. Я все ждала подвоха или даже какого-то вмешательства третьего лица, но все прошло и правда круто. И эта мысль еще больше подстегивает меня улыбаться и смеяться будучи совсем, далеко нетрезвой в вагоне который несет нас домой. А дома, я уверенна, нас ждет что-то еще более охуенное. - Ну что, такого дня рождения у тебя еще не было? Довольно улыбается и полуприкрытыми глазами смотрит на меня, выхватывает каждую частичку моей мимики, надсадно дышит и касается своим носом моего. Я все крепче беру его руку в свою и киваю. Такого в мой жизни вообще не было, ничего и близко похожего. И не будет уже ни с кем кроме Серафима. Даже думать не хочется о том, что когда-то мы можем разойтись. То, что я испытываю рядом с ним не описать ничем, не хватит жизни чтобы суметь подобрать нужные слова, не справится с этой работой ни один из самых талантливых и красноречивых писателей. Это что-то намного выше, что-то необъятное и совершенно неземное. Дорогу до дома я почти не помню, помимо его сбившегося дыхания и стрельбы глазами, поцелуев в шею, которые изводили меня и заставляли заливаться румянцем каждый раз когда становилось жарко. Если бы не люди с нами в вагоне, черт знает, что вышло бы из этих касаний. Прихожу в себя лишь стоя уже перед лифтом. Невольно улыбаюсь, ведь это место стало для меня уже почти родным. Столько всего в нем было. Пусть и не именно в этом, но в лифте же. Серафим проходит внутрь после меня, смотрит в глаза, отсвечивает потемневшими, бездонными своими, губит, без надежды на спасение, но я и не надеюсь. Падаю в его объятия, уже изученным движением ныряя носом в воротник его толстовки. Сейчас жар уже отпускает, и желание отходит на второй план, уступая место той самой близости и щемящей нежности. Он обнимает крепко, обвивает своими длинными руками, прижимает к себе, словно хочет защитить, оградить от всего на свете. Странная ирония, ведь это я, кажется, кичилась его защитой и мнила себя супергероем, спасающим его от гребаного, бессердечного мира. Но сейчас отпускаю все и лишь блаженно таю в его руках, словно хрупкая свеча на слишком сильном огне. Мы так близко, что, кажется, я даже сердце его слышу. Размеренное, гулкое, горячее, живое. Цепляюсь за мягкую белую ткань, и наконец облегченно выдыхаю. Его смех проходится по волосам легким дыханием, шевеля и приятно щекоча их. остаться бы здесь ехать в лифте до самого неба Уже в квартире мы вдруг понимаем, что совсем нет желания смотреть тот сериал, который мы запланировали по дороге домой. Он помогает мне снять свою толстовку и меня вдруг начинает бить крупными мурашками от его холодных пальцев на моих плечах. А дальше, все как в тумане. И снова глаза в глаза. Вселенная замирает, оставляя нас наедине, а я почти захлебываюсь, почти задыхаюсь от переизбытка, от желания, от всего того, что делает со мной Серафим своим губами и руками. Остается только вжаться сильнее в стену и хватать губами загустевший воздух, который почти кипит вокруг нас. Воздух проникает внутрь, обжигает легкие и смешивается с моим собственным внутренним вулканом. Словно в самом сладком дурмане я нахожу его губы, распахнутые и влажные, изучаю каждую из них, проникаю языком и тону, тону т о н у На вытянутых руках нависаю над ним, любуюсь, запоминаю, впитываю в себя все, что могу рассмотреть в полумраке. Его выдохи, стоны, тепло его тела подо мной. всё Его прикосновения были холодными. Дотрагиваясь до моего тела, он вызывал бурю в моей душе, а его волны заставляли меня тонуть, погружая на глубину. Его губы были горячими, а сердце - ледяным.

утро

Кофе уже давно перестало бодрить, я выпил за всю жизнь его так много, что кажется оно уже течет по венам вместо крови. Алиса просыпается чуть позже меня и выглядит даже забавно. Сейчас ничего в ней нет от той девушки, что была ночью. Сонная, в черной длинной и широкой футболке и пижамных штанах, полностью скрывающих ее фигуру. Как будто и не она была, и всё это мне приснилось. Сейчас она снова как ребёнок, скромная и тихая, словно не она вчера тонула в стонах на вдохах и выдохах, не она хватала меня за плечи и шею и целовала шею, старательно обводя ключицы. - Доброе утро.. - Доброе. Чай будешь? Мы сидели в полной тишине, наслаждались ярким солнцем в сегодняшний день которое убаюкивало и согревало сквозь тоненькую тюль на окне, пили чай и просто до конца приходили в себя после сна. После минут так двадцати нашего пустого залипания на кухне Алиса все-таки села рядом со мной, облокотилась на мою руку и начала водить пальцами по груди, животу, снова и снова возвращаясь к ключицам и обводя их. Меня от этой решительности даже слегка дернуло, но все же, я попутно ловил ее настроение целуя в плечи. - А откуда ты знаешь это место? Отвечаю почти на автомате, даже не вдумываясь в то, что говорю. А Алиса тем временем напрягается как струна с каждым моим словом. И почему она вообще решила задать этот вопрос в такой момент? - Мы туда часто ездили, давно там не был, вот и нашел повод еще раз съездить. Я не называю имени но она сразу же понимает о ком идёт речь. - Нашел повод? Забавно. Приятное, тянущее возбуждение после этих слов словно снимает рукой. Ох, я знаю, куда ведет эта уже протоптанная тропинка. И этот пренебрежительный тон, который я успел изучить последнее время, наверное, слишком хорошо. Приходится отодвинуться, чтобы видеть её лицо перед собой, и задать-таки вопрос, который на корню зарубит намечающееся хорошее утро. - Думаешь, я представляю её вместо тебя? - Ты ведь явно не смог отпустить её. До конца уж точно нет. Её взгляд говорит красноречивее любых слов. Её тоже не отпускает, тоже накрывает этой скользкой, внезапной волной вдруг охватившей меня ностальгии. Вот только в моем случае – это память и раны. А в её – размытые силуэты и глухая ревность, которая заставляет её лишь сильнее нажимать на острые края обнаженной кожей, не замечая царапин и крови. Моего секундного молчания и заминки ей хватает, чтобы додумать все самостоятельно. От её следующих слов веет ощутимой прохладой, а в голосе уже звенит настоящий лед. Эта тема задевает Алису куда сильнее, чем я предполагал. - Блять, ну скажи, разве ты не мог придумать что-то другое? Что-то, что никак не связано с ней? Я не думала, что ты такой. Надеялась, что не такой. В чем-то, конечно, она права. Почти открыто говорит о моей слабости которую я и сам признаю и зачем-то давит меня этим разговором. Однако где-то внутри что-то болезненно ёкает. Наверное, это моя давно заброшенная где-то глубоко внутри гордость. Или обида от несправедливых слов Алисы. И прежде чем я успеваю решить, хочу ли вообще продолжать этот бесполезный разговор, слова вылетают сами, подстегиваемые слабым, но все же ощутимым желанием хоть немного уколоть в ответ. - Да, не мог. Это место как и человек важны для меня. Нож проходится по нам с одинаковой силой. Мы оба осекаемся от этой фразы, словно трезвея, приходя в себя. Тишина после моих слов повисает поистине оглушительная. Она почти осязаема, обволакивает горячей, тягучей субстанцией и понемногу начинает обжигать там, где неосторожно коснется обнаженной, тоже пылающей кожи. В этой тишине даже искр нет, одна лишь пустота, в которой мы сидим напротив друг друга, полностью оглушенные и разбитые. Разговор ни о чем. Как и сама ссора. Но дело сделано, а слова – сказаны. Их много, некоторые – пустышки, а некоторые достигли цели. Особенно последние. Они вдруг оформились, стрелами пронзили грудную клетку и заставили распалившееся от злости сердце испуганно притихнуть и замереть, медленно осознавая то, к чему мы в этой ссоре пришли. снова к ней Без имен. Без личностей. Но она снова незримой, но такой сильной тенью встала между нами, что пространства кухни вдруг стало не хватать для троих. Что-то в этом утре надо явно менять. И Алиса неожиданно берет это в свои руки.

***

- Извини.. Я не знаю, что нашло на меня. Я просто боюсь любого повода по которому могу потерять тебя, ведь я так долго шла к тому что сейчас у нас есть. Прости меня, пожалуйста, я совсем не подумала о том что могу ранить тебя. Он коротко кивает мне и выдыхает в волосы, с прикрытыми глазами слегка касаясь губами моей щеки. - Запомни, я больше ничего не чувствую к ней. Четвертое слово он особенно выделяет и словно выводит поцелуями на моей шее. И я ему верю. Безошибочно и чисто. Эту пустую ссору мы стараемся замять сразу же не давая ей резко вытечь во что-то более серьезное, вырубаем ее на корню решением все-таки посмотреть давно запланированный сериал. В квартире стало намного уютнее. А от мысли того, что теперь мы не просто сожители, которые стараются обходить друг друга стороной и неловко улыбаются когда случайно задеваются, становится еще теплее. Все еще висит в воздухе вопрос, кто же мы друг другу? Но теперь это не волнует так сильно. Я хотя бы имею право смотреть на него хоть битый час, прикасаться и обнимать всякий раз когда захочу этого. Мы смотрим не отвлекаясь уже одиннадцатую серию, но идиллию вдруг прерывает телефонный звонок. И мы оба видим имя того, кто звонит мне в пять вечера. - И что ему надо? Тяжелый взгляд исподлобья обдает такой волной холода, что мне хочется поежиться и плотнее запахнуть одеяло. С ревностью Фимы мне сталкиваться еще не приходилось, но она, похоже, равна по силе его феноменальному упрямству, если не превосходит его. - Не знаю... Беру трубку и в коротком разговоре соглашаюсь о встрече. Серафим будто резко теряет интерес к происходящему и вдруг о чем-то задумывается с чуть горящими глазами. - Привет, пошли прогуляемся немного? Мне тебе рассказать кое-что надо. Я вдруг напрягаюсь всем телом и сглатываю вдруг возникший тревожный комок в моем горле. Предчувствие не сулит ничего хорошего, точно так же, как и лицо Паши. - В общем, я даже не знаю как тебе это сказать. Топчется на месте и закуривает вторую сигарету подряд, а я ему в унисон начинаю ужасно волноваться. - Нарик он, кароче. Ну, торч отлетевший. Типы из компании друга рассказали. Он, ебашит дома скорее всего, потому что никто за процессом его не видел, но кто-то узнал что он долбит. Вроде как, связи есть с тем кто ему толкает дурь. х р у с т Неужели правда есть чему ломаться внутри меня? Хочется засмеяться хрипло и сжать виски до хруста, лишь бы выветрить эти слова из головы. Но вместо смеха из груди вырывается надрывный скулеж. Паззл в голове вдруг начинает складываться в общую картину и озарение едва сбивает меня с ног. Я была настолько одержима им, не могла ни о чем думать, кроме него. Один поцелуй - и пожалуйста, вей из меня веревки, любимый. Любой толщины и сложности, не стесняйся, они все выдержат. Голос в трубке на полтона теплее – и готово, я почти верю в то, что Серафим со мной настоящий, а перепады от стресса и того что жизнь его дерьмище полное и беспросветное. Верю в то, что я на него так действую каждый раз. Что бодрый и веселый он от меня. Что целует он только тогда, когда чувствует что-то. Что любая его нежность правда от того, что я ему нравлюсь. И сама себя послушно в этом убеждаю. Вот почему он стал таким болезненно-бледным, вот почему так часто уходил к себе домой, вот почему, блять, менялся как оборотень. Грязь. Я не знаю, насколько давно он долбит, но уверенна - продолжает даже после того, как я рассказала про брата. Его это даже не колыхнуло, даже не задело насколько это липкая, болезненная и грязная для меня тема. Нет страшнее ужаса чем наркотики. Я все еще помню каким был мой брат и как из-за него страдали все близкие люди. И он это знает. Знает, и сука, долбит. Меня сейчас несут далеко не ноги. И не крылья любви, от них словно уже и перышка не осталось. Конечная, блять, приехали. А я уже успела поверить в чудо. Дома я натыкаюсь на испуганного Серафима, который бегает глазами по моему лицу и искренне не понимает моего состояния сейчас. Он хочет что-то сказать но я впервые не хочу его слушать. Поча под ногами окончательно разрушается а мы уже начали лететь вниз головой. - И как давно? - Что? - Как давно ты блять долбишь ебучую наркоту? Вопрос повисает в воздухе. Вот только мы все еще падаем. Все еще летим навстречу пропасти, в которой дна не разглядеть, как ни старайся. Все, что остается, это цепляться за слова, однако и те постепенно теряют всякий смысл, каждый раз оказываясь обидным враньем. - Уже больше года. Но раньше не так часто, как сейчас. С августа начал намного реже, осенью только иногда. Теперь значительно чаще. Он говорит об этом так спокойно, что это окончательно выбивает меня из колеи. В голове и перед глазами пульсирует, отдается в ушах нарастающим гулом. Алая пелена передо мной смыкается окончательно и плотно. Ярость бьет по рецепторам с такой силой, что на секунду мне становится страшно. - Ты действительно не видишь в этом ничего ужасного? Молчит. А в глазах - снова лёд. Снова громадные стены и полная пустота. Удержать гнев не получается. Тремор охватывает все тело, сотрясает крупной дрожью, колотит, будто озноб в зимнюю простуду. Я уже перехожу на тон выше. - Скажи мне, ты ведь со мной был нежным только под этой хуйней, правда? И снова молчит. Терпение по всем швам уже трещит. Как и выдержка. Как и все, что еще каким-то чудом удерживает меня на ногах. Слишком много всего за сегодня – волнения, открытий, откровений. Разум переполнен, уже кипит. Переизбыток дает о себе знать, и в следующую секунду я снова предсказуемо взрываюсь. - Говори, твою мать! Говори уже!!! Говори со мной! От крика мы оба вздрагиваем. Мне вновь хочется ударить его, хотя бы так растормошить его, выбить хотя бы одну эмоцию, хоть что-то, что напомнило бы о том, что он все еще жив. Что там, за этой синей бледностью, за этими стеклянными глазами все еще он. Все еще Серафим. Тот парень, который так меня в себе утопил когда-то. Он горел, и я была рада сгорать вместе с ним. Лишь бы в одном пламени, лишь бы ближе. А сейчас мы просто тлеем рядом. Хочется представить хотя бы на минуту, что все это - сон. Что никакой Серафим не наркоман, что он совершенно чистый и честный со мной. Задохнуться, остаться в этой фантазии и никогда не возвращаться. Но ебаная реальность пустила свои когти уже слишком глубоко. И вместо веры внутри сейчас только гнетущая неизвестность. Боль в висках возвращает меня в эту самую гребаную реальность, когда я сжимаю голову слишком сильно. Пальцы зарываются в волосы, а сама я, кажется, падаю и падаю куда-то вниз, все дальше и дальше. Не ухватиться, не удержаться. Не спастись, а только лететь вниз, даже не думая об ударе. Потому что дна не достичь. Не знаю, сколько проходит времени. Мы просто сидим на полу, друг напротив друга. Молчим. Но молчание это не то, когда слов и не нужно вовсе. В этой тишине все колючее, все промозглое, холодное и мерзкое. Как та самая погода, что за окном. Ебаный март. И почему нас не сталкивает июль? Почему не солнце и тополиный пух вместо этого свинца над головой и слякоти? Почему-то думается, что летом было бы проще. Летом этого ветра ледяного нет. Нет этого холодного ливня от которого ни под одним козырьком подъезда не спрячешься. Нет морозного дыхания и замерзших пальцев, которые так хочется согреть. Никакого сожаления, никаких сомнений и серости. Только солнце и сумасшедшая зелень в глазах. Серафим вдруг двигается ближе, полностью спокойный и я, вместе с ним, уже утратила весь свой запал и иссякла в силах совсем. Теперь могу лишь смотреть на него и едва ли дышать. - Я знаю, как это выглядит. Но я борюсь так с болью. Знаю, неправильно, ужасно, знаю что для тебя это травма. Но, блять, вот такой я. И нет, все то что было между нами это не приходы и в целом не то, что ты думаешь. Я не пиздел. Чтобы добить меня уже до конца он целует моё плечо и надсадно выдыхает в волосы зарываясь в них носом. А после, полушепотом выдыхает почти в губы - прости.. И я, кажется, прощаю. Дура. Собственноручно себе выстругала гроб и крышку захлопнула намертво. Теперь уже точно не выберусь.