Маковый сок

      По коридорам гуляют сквозняки, повсюду паутина, а пол усыпан палой листвой, занесённой сюда шальным ветром. И некому позаботиться о чистоте.       Звонкий голос, полный возмущения разносится по пустым замковым коридорам: — Это похоже на изощрённую месть! И за что же? За что ты мне мстишь? — За твою наглость, безразличие. За то что ты отвергаешь мои дары как грязь. И меня самого… не ставишь выше, — лицо мужчины выражает муку. — Отчего я так тебе противен, Сара? Я делаю для тебя все чего ты желаешь. Каждый бал, каждый наряд, ты хочешь их, и я тебе их дарю. Что же тебя не устраивает, скажи мне? — он едва не срывается на крик, но вовремя себя одёргивает. — Ты мне просто противен! Твои прикосновения холодны как лёд, твоё королевство гниёт на глазах, а балы пустая иллюзия! Джарет, прошу, отпусти меня, я задыхаюсь здесь, воздух тут такой тяжёлый. — просьба звучит надрывно, с какой-то отчаянной надеждой, что всё ещё жива в ней.       Но король лишь злится. Он знает что балы лишь фальшивка, но кого на них приглашать? Не глупых же гоблинов?       Да, его руки холодны, но он не хочет больше носить перчаток! Он хочет ощущать под пальцами тепло её кожи!       Конечно он пахнет тленом, ведь он гниёт и умирает вместе со своим Королевством. Все эти просторы, этот замок, Лабиринт, вплоть до самых болот, всё это отражение его самого.       И сейчас, когда его сердце в клочья рвёт эта жестокая девчонка, его Королевство всё стремительнее тает. — А вот ты мне не противна, Сара, я люблю тебя, исполняю твои прихоти. Что бы ты не захотела, я дам тебе это, — в его руках блеснули прозрачные сферы, в глубине которых кружили яркие огни фантазий.       Но она на них даже не смотрит. — Тогда отпусти, — голос дрожит, срывается на робкий шёпот, а глаза полны печали. — Всё кроме этого, Сара, что угодно, но не это. Полюби меня, Сара, и этот мир станет прекрасным. Воздух очистится и наполнится цветочным ароматом, мои руки станут тёплыми, и самыми нежными на свете, — шагнув к девушке, Король гоблинов осторожно касается лишь самых кончиков её пальцев.       Но она лишь отдёргивает руки, пряча их за спиной. — Это невозможно! Невозможно полюбить по желанию! Любовь… она приходит сама, — дивные изумруды глаз затуманиваются, как и всегда, когда Сара погружается в свои мысли.       Да, Джарет знает это. Его самого обуяло чувство, не отпускающее уже целое десятилетие, разрастающееся внутри, и едва ли оно хоть когда-нибудь угаснет.       Все эти годы его терзали острые шипы осознания того, что он не мог ее забрать.       Но вот она наконец в его Королевстве, откуда более нет пути назад. Даже если бы нашёлся кто-нибудь, кто указал бы путь, у неё нет, и никогда не будет права выйти за границы.       Она проиграла, и осталась здесь. Ей были даны 13 часов, но она не успела.

«Успеешь пройти лабиринт за 13 часов, и сможешь забрать своего брата, но если нет… лабиринт покинет лишь один.»

      И она не успела!       В тот момент невероятное счастье затопило его.       В одно мгновение Джарет избавился от бесполезного ребенка, вернув его семье, а Сара — истинная его цель, осталась в мире иллюзий, снов и обмана.       Обмана, на который она радостно попалась.       Игра слов, на которую Сара, на свою беду не обратила внимания, мысля слишком прямо, считая, что не успев, просто потеряет мальчика. Она и предположить не могла, что сама окажется заперта.       Джарет надеялся что вскоре она позабудет о своей семье, о человеческом мире, и единственной реальностью для неё станет Лабиринт, и он, Джарет, его создатель и Владыка.       Но сколько бы не проходило времени, что плавилось здесь теплым воском, искажалось и закручивалось в улиточные спирали, она не менялась.       Её ответы оставались прежними. Она меняла слова, жонглировала ими, извлекая их из обрывочных воспоминаний о книжных диалогах, но суть их оставалась всё той же, тошнотворно-горькой:

Отказ.

***

      Сара похожа на прекрасную принцессу. Полупрозрачная ткань трепещет и переливается как стрекозиные крылышки в волшебном свете. В волосах её поблёскивает россыпь драгоценных камней, что неведомым образом держатся за тяжелые вороные пряди.       Но лицо ее полно раздражения. А при виде Джарета она и вовсе приходит в ярость. В фейри летит снятая с ножки туфля, затем сверкающие камушки из прически, а под конец, Сара и вовсе подскакивает, целясь ему прямо в грудь, и, вероятно, воображая, в ее пустом кулаке на самом деле зажато острое лезвие.       Но кулачок оказывается перехвачен. — Джарет! — плетью ударяет полный ненависти девичий голос. — Сара, — на грудь, затянутую в роскошный белый камзол давит осознание того, что то, что он вскоре услышит, будет отнюдь не признаниями в любви. — Ты, проклятый монстр! Сколько ты собираешься меня здесь держать, одевая как куклу? Отвечай! Отвечай сейчас же! — Сара, тебе не по нраву это платье? Я могу создать другое. Только скажи. Давай вместе, — он старается увести разговор в сторону, но тщетно. — Не заговаривай мне зубы! Платье? Ты знаешь чего я хочу! Я хочу покинуть это место!       Король отнял руки, и отошёл к окну, из которого открылся вид на разваливающийся лабиринт. — Это невозможно, Сара. Ты проиграла. — Ты меня обманул Джарет, жестоко и цинично! — Нет! Это неправда! , — он резко оборачивается, — Ты неправильно поняла условия, и в том нет моей вины! Она может винить лишь свою доверчивость, которая оказалась ему лишь на руку.

***

      Её сон как всегда глубок и спокоен. Ведь в каждом ужине есть снотворное. Волшебное.       Оно не погружает в сон мгновенно, как тот злополучный персик, что ей довелось съесть во время испытания, но заставляет ощущать сонливость, и уснув от него, не проснёшься что бы не происходило, вплоть до самого утра, если только сам Джарет — создатель и господин этой магии, не пожелает ее пробуждения.       Но он не пожелает. Ведь пока она спит, то не может злиться, сыпать обидными словами, и бросаться в него всем что подвернется под руку.       Джарет всё чаще пробирается в ее комнаты, чтобы полюбоваться на лицо любимой, и даже ключ, повернутый в замке не становится для него препятствием. Все же это его замок, его королевство, его мир, в конце концов.       Грудь девушки размеренно вздымается, прикрытая тонким одеялом. Темные локоны, раскинутые на подушке напоминают Джарету гадюк, совсем таких же, как та, которую он однажды бросил ей в лицо.       Король опускается на край постели, и некоторое время лишь неподвижно сидит, словно чего-то ожидая. Но не дожидается.       Зато решается на то, чего прежде себе не позволял.       Руки, освобождённые от перчаток, бережно приподнимают её, и притягивают к груди.       Мягкая и беззащитная, она в плену сна, в плену этого мира, в плену рук Джарета, и даже не подозревает о последнем.       Пальцы скользят по спине, и лишь усилием воли удерживается он от того, чтобы запустить их под тонкую блузу.       Лишь отбрасывает тяжелые пряди, прикипев взглядом к белеющей в полутьме шее.       Длинная, как у журавля шейка, веера чуть дрожащих ресниц и тихое дыхание, щекочущее его. Сердце сжимается от её близости.       Теплая кожа пахнет мылом, а волосы ромашкой.       Он склоняется к ней осторожно, то и дело замирая, будто опасаясь её пробуждения.       Но ничего не изменилось, сон по-прежнему глубок и беспробуден.       Осторожно потянув за ленту, Джарет ослабляет тесный воротник её пижамы, распуская кружевную сборку и потянув, приспускает одеяние, обнажая округлое плечико.       Руки с овальными, розовыми ноготками без колебаний закидывает себе на плечи, создавая иллюзию объятий, и приникает ближе, едва уловимо касаясь губами тонкой кожи у ключицы.       Всё теснее сжимаются руки на её талии, всё дольше и глубже становится доселе призрачный поцелуй, и лишь чувство головокружительного падения и мягкий удар отрезвляют его.       Рывком выныривает Джарет из сладостных грёз, из ласкового плена её безвольных рук, опавших на одеяло, стоило ему отстраниться.       Безмятежно продолжает спать Сара, утопая в белых подушках в обрамлении эбонита своих кудрей.       Перламутровые пуговицы блузы неведомо как оказались расстёгнуты, открывая бесстыдно мечущимся глазам незваного гостя резко очерченные ключицы. И вереницу влажно поблескивающих в свете ущербной луны безобразных багровых пятен, уходящих к впалому животу.       Пуговки не поддаются судорожно дергающимся пальцам, отказываются попадать в петельки. Но когда наконец, каждая из них занимает своё место, мужчина неловким движением завязывает кривоватый бантик, стянувший белоснежную ткань в целомудренный вырез, и стряхнув с пальцев тусклую пыль, набрасывает морок, скрывший собой уже налившиеся синим следы его преступления.       Последние минуты борьбы с самим собой, и Джарет лишь касается её губ пальцем, а затем, встрепенувшись, отдёргивает его, и сломя голову бежит из комнаты прочь.       В носу все еще блуждает ее запах, пальцы отказываются забывать прикосновения к её коже, а на губах и вовсе осел сладким мёдом нектар её феромонов.       Она даже не осознает что источает их, как в принципе все люди, с носами, забитыми вонью выхлопных газов, но он ощущает их как никогда отчётливо. И понимает что с каждым годом они будут становиться все сильнее. С каждым днём, который будет лишь отдалять её от человеческого мира.       Джарет тяжело падает на свой трон, обессиленно прикрывая глаза, и обещая, что больше не позволит себе подобного.

***

      Но что за наглая ложь? Этой ночью он снова приникнет к ней, прильнёт, припадёт к её губам, не чувствуя сопротивления…       Как и принятия.       Джарету хочется выть. Снова и снова он приходит к ней в ночи, пятная её хрупкое тело отвратительными отметинами своей безжалостности.       Руки под её ночнушкой жадно оглаживают талию и бёдра, нежно охватывая маленькие груди. — Сара, Саара, Саааарррааа, — хрипит Джарет, выцеловывая дорожки между грудями, и спускаясь всё ниже, к нежному животу, — когда же ты поймёшь меня? Когда ты меня примешь, Сара?       Он между её ног. Нежная кожа бёдер трётся о его бока, и он упивается этим чувством недостижимости. Ведь дальше он не зайдёт, лишь то что под блузой он может тронуть, а затем суметь себя прервать. — Я хочу чтобы ты любила меня, Сааааррраааа, — стонет он, прихватывая губами чувствительную кожу, которую снова придётся покрыть иллюзией.       Больше всего он хочет, чтобы это наконец прекратилось. Чтобы он больше не крал эти мгновения, пробираясь в её комнаты тайком, чтобы больше не нужно было использовать снотворное. Как бы он хотел, чтобы Сара ответила ему, обняла по своей воле. Улыбнувшись, поцеловала.       Картины сладостных мечтаний стоят перед глазами Короля Гоблинов, пока он оставляет цепочку тёмных отметин на мягком животе, постанывая от нарастающего напряжения.       Но что-то неуловимо переменилось.       Джарет поднял затуманенные страстью глаза, и столкнулся взглядом с испуганным нефритом её радужек.       Крик — не яростный, не гневный, а такой… чудовищно испуганный, тоненький, и пронизанный паникой, раздался в комнате, огрев его хлесткой оплеухой.       Сара пытается прикрыться, выбраться из-под него, и отползти, а он не в силах выдавить из себя слова, лишь одно: — Сара… — но голос срывается от осознания того, что последний шанс хоть на что-то ускользает из его рук, — Сара, ты, ты не так всё поняла, — глупые слова, которые попахивают гнильцой лживых оправданий.       Что сказать? «Прости»? «Я не хотел»? «Это не то что ты думаешь»?       На её лице бледной маской застыл шок. А глаза стали вовсе огромными, как у оленёнка, потерявшего свою маму. И такими же влажными.       Слёзы — вот к чему он не был готов. — Нет, стой, не трогай, не трогай меня, — запинаясь, сипит, с трудом выдавливая слова.       И в этих словах он слышит свой приговор. Решение, трусливое, принятое в порыве паники, но единственное показавшееся на тот момент верным. Он сдувает ей в лицо пригоршню ароматной пыли. И девушка, не успев понять что произошло, откинулась на подушки, одурманенная.       Его трясёт. Трясет от осознания того, что он всё-таки творил с ней, беспомощной и спящей все эти дни, от того, что она узнала об этом.       От того, что она ИСПУГАЛАСЬ.

Она ИсПуГаЛаСь ЕГО.

      Джарет обессиленно рухнул сверху, ощущая как горячая влага струится из его глаз, капая ей на грудь.       Когда она проснётся, ничего будет не вернуть. Всё потеряет смысл. Он давно уронил себя в собственных глазах, но теперь он окончательно пал и в её.       Ему страшно представить что всякий раз, глядя на него, она будет смотреть вот так, испуганно.       И тем страшнее осознавать, на что он может в итоге решиться.       Лишь бы не совершить того, что окончательно превратит его в монстра. Лишь бы Сара не возненавидела его пуще прежнего.

Лишь бы не возненавидела