Высокий болевой порог

It's somehow in the city You make it there And you make it anywhere, anywhere

But I've been anywhere And it's not what I want And I wanna be still with you

Телефон вибрирует входящим звонком, когда Леоне сидит в комнате для стаффа магазина Фуго и очень продуктивно нихуя не делает. Фуго, который в это время стоит с линейкой над Наранчой и маленькими весами, на которых тот взвешивает травку, возмущённо приподнимает брови: — Что ещё за звонки на рабочем месте? — А че, нельзя, чтоб звонили? — отзывается из дальнего угла Миста, играющий на телефоне в какую-то новомодную игру. Фуго ненавидит, когда на вопрос отвечает не тот, кому он был задан: — Леоне никогда никто не звонит. И да, нельзя, вы на работе, блять. — Да это реклама, наверное, — лениво отзывается Аббаккио и открывает телефон. Это Джорно. Прикол. — Это пиздюк мой. — Вы все ещё вместе живете? — Вы все ещё вместе ебетесь? — хмыкает Наранча, кладя ловкими пальцами идеальное количество товара на чашу весов. Фуго тут же, не медля ни секунды, опускает линейку ему на кисть. Пацан верещит: — За что?! — Сказано тебе, дурная голова, лопаточкой поддевай, куда грязными лапами лезешь? — Это же травка! Ее все равно скурят! — Ты за неё платил?! Нет? Вот и делай, что сказано, мелочь пузатая… Фуго и Наранча уходят в классическую ссору, продолжающуюся пару минут и заканчивающуюся тем, что Панакотта ловко хватает пацана за шкирку и тыкает носом в работу. Оба других мужика — Миста и Леоне, — не вмешиваются в образовательный процесс. Но Миста хитро смотрит на Аббаккио поверх телефона: — А Наранча-то прав. Вы ж разбежались ещё летом. — Хули вам всем так нравится лезть в мою личную жизнь, — начинает злиться Аббаккио. — Это не твоё дело, усёк? — Да не бесись ты, интересно просто. — Просто на носу короста, а ещё раз сунешься, пизды получишь. — Ага, — тянет Миста, и становится ясно, что какие-то там выводы он всё-таки сделал. Аббаккио хочет сплюнуть от злости, но в комнате Фуго, поэтому удерживается. Тем временем, Джорно перестаёт ему дозваниваться и пишет: «Мы хотели побухать сегодня вместе. Приедешь к восьми?» — Йо, босс, — Аббаккио поднимает седую голову. — К восьми отпустишь лучшего сотрудника? — Лучший сотрудник сегодня нихуя не сделал. — Так и делать нечего, объективно. Я тут вообще не нужен, пока чьим-то носом асфальт не пылесосят. Фуго задумывается, потом машет рукой: — Добро. Топай. — А я?.. — ноюще вопрошает Наранча, поднимает огромные щенячьи глаза размером с блюдце. Но Фуго не проймёшь. — А ты работай. Должна же быть от тебя хоть польза какая. Наранча хныкает, возвращаясь к делу: пасовке товара по пластиковым пакетикам. Миста продолжает залипать в телефоне, а Леоне изо всех сил скрывает расплывающуюся на лице улыбку. Дома ждёт его маленькая, дисфункциональная семья. *** Джорно внимательно изучает рецепт в телефоне, затем смотрит на сковороду и осторожно вливает сливки. Потом — креветки и приправы. И помешивает лопаточкой, чтоб не пригорело. Пришла стипендия — грех не отпраздновать, к тому же, хоть Леоне никогда этого не признаёт, но ему нравится есть стряпню Джованны. На соседней конфорке булькает кастрюля со спагетти. На кухню заходит Бруно — у него сонный вид, потому что сегодня он бил рукав мотоциклисту, и эта работа заняла у него порядка пяти часов. Как только видит, что Джорно готовит, он мягко улыбается и подходит к нему со спины. А потом ахает: — Ты чего творишь?! Джованна недоуменно поднимает взгляд: — Что такое? Буччеллати выглядит пораженным до глубины души, такое чувство, что Джорно только что убил всю его семью и собирается совершить геноцид. — Сливки? В пасту? С ума сошёл?! — Бля, ну… Я всегда так делаю… Бруно разражается длинной гневной речью на итальянском, но Джорно не понимает ни слова. — Disgraziato! Ты самый настоящий преступник, да как можно марать благородный рецепт своими вонючими сливками, я не выдерживаю жизни в этой отсталой стране… На шум заглядывает Аббаккио, специально приехавший с работы пораньше. Он в наушниках, но по хитрому взгляду ясно, что он все слышал. — В чем ты на этот раз проебался? — ядовито спрашивает он. Джорно беспомощно показывает лопаточкой сначала на сковородку, затем на Бруно, который, кажется, вот-вот вырвет себе клок волос, затем на себя: — Да я просто, блять, пытался приготовить вам, неблагодарным засранцам, ужин! Леоне невозмутимо берет ложку, плавным жестом отодвигает горящего праведным пламенем Бруно и пробует соус. — А, — все так же спокойно говорит он. — Итальянцы ненавидят, когда добавляют сливки в пасту. Это не комильфо. Ты че, не знал? И смотрит так, будто в школе вместо алфавита нормальных людей учат канонам итальянской, блядь, кухни. — Откуда… Да откуда мне знать! Бруно в очередной раз всплескивает руками, и, продолжая горячо ругаться на итальянском, ретируется с кухни. — Ну вот, — Леоне ухмыляется. — Теперь у него травма. Джорно остолбенело смотрит на несчастные спагетти: — Сука. *** К ужину собираются только к началу одиннадцатого, когда кухня уже полностью погружается во тьму, и Джорно включает свет — желтый абажур отбрасывает на кирпичные стены изящные тени. Алкоголь купили заранее, пасту подъел Леоне, а Бруно с гневом притащил на общий стол хамон, который отец прислал ему из Италии. Справедливости ради, мясо действительно было очень вкусным, но так беситься из-за пасты… — Ты оскорбил мои чувства, и я сразу представил лицо моего старика, — беззлобно, уже посмеиваясь, говорит Бруно. Он пьёт вино из простого стакана, в отличии от Аббаккио, заграбаставшего себе лучший высокий бокал в доме. — Захотелось угостить вас нормальной итальянской едой. — Господь, — Джорно вздыхает. Он пьёт виски с колой, не любит вино. — Мой батя вообще британец — откуда мне, блять, знать про твои итальянские обычаи? — Стоило просветиться, прежде чем трахать итальянца! — О, да, теперь я буду везде и во всем руководствоваться этим. — Мне приятно, — хмыкает Бруно. Отпивает ещё вина и кладёт голову на плечо Аббаккио, а смотрит на Джорно. — Расскажи про своего отца. Я же вообще ничего про тебя не знаю. Джованна задумывается. Он и Леоне-то не особо про родителей рассказывал, а тот не интересовался. Зачем?.. Кто твои родители — ничего не значит в жизни. Поэтому Джорно, наверное, и поведал тогдашнему возлюбленному одну из самых тривиальных версий по типу «батя-мажор, а я отщепенец». Но сейчас возлюбленных было двое. И если Джорно хочет выстроить с ними какие-то нормальные отношения, стоит рассказать хоть часть. — Тогда я ещё выпью, — невесело улыбается Джованна. — Там такие страсти Христовы — готовьте свои нежные уши. — Все так плохо? — поднимает бесцветные брови Леоне. — Будешь жаловаться, что у тебя не было карликового пони? Бруно локтем пихает его в бок, а Джорно смеётся: — Ну, типа того. Он наливает себе в виски колы, совсем немного, чтобы не горчило, и пьёт, задумчиво глядя в потолок. Он в университетской форме — расстегнутая рубашка с нашивкой-эмблемой, пижонский галстук. Золотистые локоны заплетены в колосок на одно плечо. — Батя мой был сраным томми, — начинает он. — Родился в Англии, там и пригодился. Мать, — биологическая мать, — японка. Знаю, по мне не скажешь, Аббаккио уже переболел период, когда шутил на эту тему. А биологической я ее называю потому, что она родила меня для моего бати и его мужа. Бруно давится вином, на его лице написано искреннее удивление. Леоне изо всех сил пытается скрыть, что тоже в шоке, выходит дурно. Джорно удовлетворённо хмыкает: он хотел именно такого эффекта. — Погоди, я уточню, — Бруно уставляется на Джорно так, словно первый раз его видит. — Твой отец был в браке с мужчиной? — Ага, — торжественно говорит Джованна. — Ну, возможно, не в таком сладком смысле, как хотелось бы. Он обручился с ним, чтобы слить их семьи вместе, так как девушки с его стороны не было. А сделано это было для бизнеса, разумеется. Мой отец — нефтяной магнат, и тогдашний муженёк его — тоже. — Тогдаший, — безэмоционально говорит Аббаккио бокалу с вином. — Бинго. Меня родили, чтобы я был Брандо-Джостар — это фамилии семей, типа. Но, как оно всегда бывает с моим отцом, он не протянул свой брак дольше пары лет. И они развелись, а компанией руководили вместе. Фифти-фифти. — Но у тебя же другая фамилия сейчас, — настороженно вставляет Бруно. — М-м-м… Джорно не очень хочется поднимать эту тему. Он пытается подать какие-то невербальные знаки, опускает глаза, делает ещё глоток виски. Леоне неожиданно протягивает руку и накрывает пальцами его стакан, прижимает к столу: — Ты что же… — умные глаза Аббаккио продирают насквозь, читают по лицу. — Ты сейчас живешь под другим именем?.. Бруно с тяжелым вздохом откидывается на спинку стула. Джорно пытается придать лицу каменное выражение — выходит плохо: — Ну… Типа. Я сменил имя и фамилию, когда съебал из дома. Где-то в шестнадцать, если быть точным. — Пиздец, — Леоне качает головой. — Ты со своими секретами меня в могилу сведёшь. — Это же просто имя. Мое старое имя, чего вы так реагируете? — Прости, что лезу, — автоматически извиняется Буччеллати. — Как-то эгоистично думалось, мол, чуть лучше тебя знаю. Джорно набирает воздуха, и говорит, словно прыгая с обрыва в ледяную воду: — Харуно Шиобана. Так меня звали раньше. Бруно и Леоне смотрят на него, как впервые. На лице Бруно появляется улыбка — не жалеющая, не соболезнующая, а полная поддержки и немного — горькой иронии. — Это было раньше, — говорит он мягко. — Не стоило заставлять тебя говорить. — Бля, — выдаёт Аббаккио. — Вот если бы ты сказал, как тебя крестили, я б поверил, что ты наполовину японец. Джорно вздыхает: — Мы прошли стадию восхищения моим прошлым? Потому что я тут как бы душу раскрываю. Мужчины синхронно кивают, слушают дальше. Леоне, до этого изображавший безразличие, придвинулся ближе, обратившись во внимание. — Ну, а человеком он был говённым, — глубокомысленно продолжает Джорно. — Он никогда не любил и не хотел детей, но я был нужен ему, как страховка на будущее. Человек не может жить вечно, и оттого заводит детей: чтобы оставить след, чтобы доказать, что все труды его были не напрасны. Вот и отец хотел воспитать из меня мини-версию себя. Джорно инстинктивно скрещивает руки на груди, обнимает себя за грудную клетку. Он награждён редким даром — помнит все, что с ним происходило с раннего детства. —…он был… очень требователен. И холоден. — пытается подобрать слова, но хваленое красноречие испаряется, оставляя лишь старую раздражённую рану. — Ненавидел эмоции, рёв, вот это все. Будешь плакать — получишь по ушам, будешь ныть — останешься без ужина… И учишь, учишь — домашнее образование, языки, верховая езда, все это дерьмо. А Джостарам я как бы никогда нахуй не нужен был, у них там свои семейные терки. Плюс они все темненькие, как тараканы — а я блондин, вылитый батя. Вот и ходил за ним… до старшей школы. Воспоминания даются легко — тяжело ими делиться. Но с каждым словом Джорно чувствует, как из него выходит гниль, застоявшийся воздух, проносятся перед глазами образы огромного особняка, тяжелых гардин на окнах и картин в золотых рамках. Священник в длинной чёрной рясе — любовник отца, белые фартуки прислуги, запах красного вина. Джорно ненавидит красное вино. Сейчас, глядя на рубиновые переливы в бокалах Леоне и Бруно, он подавляет рвотные позывы. — А там он и подарил квартиру, — с натяжкой улыбается Джованна. — Наверное, пытался дать мне ещё какое-то наследство, кроме эмоциональной инвалидности. А я взял и ушёл. Съебался. Насовсем. Бруно подсаживается к нему ближе, осторожно, чтоб не обидеть, обнимает за плечи. Он умеет быть уместно-тактильным. Джорно благодарно хлопает его по спине: — Вот так как-то, — неловко заканчивает он. — Больше особо рассказывать не хочется. — Черт, — Аббаккио чешет голову пятерней, хмурится. — Нихуя себе истории, ты как вообще дожил до своих лет-то?.. — Твоими молитвами. — Уел. — И психотерапевта никто не оплатил, — говорит Бруно, нехотя выпуская Джорно из объятий. — Зато теперь у тебя есть мы. — Ага, — Джованна быстро, пока не нахлынула грусть, допивает виски. Мстительно ухмыляется: — Теперь ты, Аббаккио. Колись. — Ну ты дал, конечно, пиздюк, — тонкие губы искривляются в усмешке. — У меня такой хуйни в жизни не было. — Давай-давай, не заставляй играть с тобой в «правду или действие», — хихикает Бруно. — Что говорить?.. Родился в Венгрии, в Дебрецене… Родители обычные люди, отец — раввин, вечно выебывался, что я не стал учить иврит. А я вообще очень далёк был от этой религиозной истории, — Аббаккио смущается. Он не любит говорить о себе. К тому же, засранец Джорно бесстыже ржет: — Тебе бы пошла ермолка! — Да заткнешься ты хоть на секунду, или… — Покраснел, чертяка! Я знал, что хоть где-то тебя проймёшь! — Оставь его, Джорно… — Дело говорят, слышишь? — покрасневшее лицо Леоне смешит только сильнее. — Отъебись. Бруно, а ты-то чего ржешь. Буччеллати изо всех сил пытается сдержать смех, но в итоге тоже покатывается, обнажая ровные зубы: — Джорно прав, — сквозь смех говорит он. — Твоему общему образу просто невероятно не хватает шапочки. Аббаккио сначала думает по-настоящему разозлиться, а потом безнадёжно машет рукой: — Вы оба — идиоты. Он пьёт ещё, облизывает кислые от вина губы. Он не может им сказать, что не видел родителей уже около четырёх лет. Что из-за его «работы» он порвал с ними все контакты, чтобы не подвергать опасности. Что в его паспорте другое имя, а лицо матери постепенно стирается из памяти, становясь чем-то далеким и несущественным. Он не то, чтобы ненавидит их — все очень сложно. Ещё в полицейской академии он общался с родными, но, уйдя на последнем курсе, познакомился с Фуго и понял, что мафиознику не стоит иметь никаких связей с семьей. По крайней мере, с биологической семьей. Они не были идеальными родителями — но они, пожалуй, старались сделать хоть что-то. Аббаккио не испытывает грусти, когда думает о них. Они в прошлом. И это нормально. Иногда ему становится слишком больно даже думать о том, что опасности подвергнуты и Джорно с Бруно, но он предпринимает все возможные меры, чтобы не втягивать их в своё дерьмо. И он знает, когда лёд станет слишком тонким, и парням будет угрожать хоть что-то — он уйдёт. Он отлично убегает, вот это он умеет великолепно. Аббаккио думает все это про себя, а вслух говорит: — Мне нечего больше рассказать. Я стандартный человек безо всяких приколов, как у Джорно ебучего Джованны, вокруг которого вертится вселенная. Джорно закатывает глаза так, что, кажется, вот-вот увидит свой огромный мозг: — Ты мог просто сказать, что тебе неприятно, и никто бы тебя не допытывал. Бруно наблюдает за перепалкой и перебирает пальцы под столом. Он видел шрам на левой руке Аббаккио — непохожий на все остальные; длинная и широкая шелковистая полоса вдоль вены, пересеченная горизонтальными следами от швов. Он знает, что Джорно специально не допытывает его всерьёз, и что Леоне не просто так отшучивается. Бруно отлично читает людей. И не лезет. Он и так видит достаточно. — Твоя очередь, Буччеллати, — глаза у Джорно пьяно сверкают, он не стесняется своего опьянения, наоборот, веселеет и улыбается искренне. — Расскажи о себе. — Оу, — Бруно убирает волосы за ухо жестом, который оба, и Джорно, и Леоне находят очаровательным. — Я могу рассказать, как похерил костюм от «Прада» на вручение дипломов в универе. — Черт побери, — Аббаккио тоже пьяно ухмыляется. — Я в нашей компании самый скучный. *** Бруно перебирает струны гитары, которую притащил с собой. С каждым днём их знакомства в квартире становится все больше его вещей, но двое минималистов-бомжей в лице Джорно и Леоне не против. Вещи Бруно несут особый уют — это может быть поварешка, ловец снов, плед или календарь на стену. Он заполняет собой все пространство, он сам по себе — чудо. И в эту пасмурную ноябрьскую ночь они сидят втроем на кухне и купаются в его тёплых лучах. Леоне слушает, склонив голову на плечо, Джорно опускает подбородок на скрещённые руки. Бруно поёт, мягким, приятным голосом — не очень красивым или сценическим, но обволакивающим слушателей, как одеялом. Он поёт на разных языках разные песни, не помнит больше пары аккордов или куплетов из каждой, да и акцент у него сильный, но не в этом дело. Вся прелесть заключается в том, что это — Бруно, сидящий на старой табуретке в промозглой квартире в центре обычного европейского городка и поёт для двух внимательных слушателей, которые опрометчиво думали, что никогда не смогут никого полюбить. — Сколько раз клялся себе и стенам Не быть тяжестью, якорем Не цепляться за руки людей Начинаю гулять по кругу и кричать Не в первый раз сквозь тьму прожитых дней Леоне думает, что их любовь не проживет и года. Он убеждён в конечности всего сущего, что рано или поздно быть втроем станет невыносимо. Что-то не поделят — вещь, чувства или человека, и разбегутся, запомнив друг друга как опыт по молодости. Он все ещё не в состоянии полюбить кого-то. Иногда Аббаккио кажется, что он как чёрная дыра — лишь засасывает все хорошее и ничего не даёт взамен. И его тяжелые мысли слишком сильно давят на виски, чтобы однажды не выбить их пулей. Джорно думает, что не помнит, когда перестал торчать. Он вечно одержим чем-то: волей отца, тусовками, учебой или Леоне. Он вечно торчал на веществах, поддерживающих его мозговую активность, делающих его самодостаточным, и этими веществами не обязательно должна быть наркота. Он помешан на рациональности и слишком умён, чтобы думать о вечной любви. Но он молод — моложе, чем его партнеры и понимает, что чувства пройдут, а они слишком уважают друг друга, чтобы мучиться в бесполезных отношениях. Бруно поёт. Он поёт, и поэтому не думает. Пожалуй, он единственный, кто не представляет свою жизнь наперед. А может, он тоже слишком много думал об этом. А может, и нет. Никто не знает, о чем думает Бруно. Хриплый, мягкий голос. Бой разбитой гитары. И скрипящая от ветра старая оконная рама. *** — Надо озаботиться поиском новой квартиры. Леоне вбрасывает эту мысль, когда Бруно идёт мыться перед сном, а они с Джорно курят на кухне. Гитара лежит на двух табуретках. Ее струны еще хранят прикосновения длинных пальцев. Джорно ёжится от холода, дующего с открытой форточки, но все равно затягивается. — Ты это о чем? — недоуменно спрашивает он. — Ну, раз нас трое, нужно больше пространства. Неправильно, что Бруно ездит с другого конца города и спит, приткнувшись как псина, — растолковывает Аббаккио. Он опять не смотрит в глаза, поджимает губы и морщится то ли от дыма, то ли от одному ему известного отвращения. В ответ Джорно молчит. Он согласен, но это всё-таки слишком большой шаг. Он не уверен, что доверяет Леоне с Бруно так сильно. Каждый раз, как приходится принимать подобное решение, он теряется, ведь ужасно боится сделать что-то неправильно. — Ты не думай, — вдруг оживляется Леоне. — Мы не будем грабить твоего папашу. Я тоже вложусь — будем искать что-то с тремя комнатами и нормальным отоплением. — Вложишься — значит, тебе надо будет пиздить больше людей, — рассудительно говорит Джованна. Большие выцветшие голубые глаза смотрят спокойно, но немного грустно: — А я больше нихуя и не умею. — Ты… в порядке, Леоне? Тот даже удивляется, смотрит сквозь мерцающий кончик сигареты: — С чего вдруг забота? Я же говорил — не опекай меня, блять. — Да, но… Раньше мне было все равно, что ты вечно избитый, — Аббаккио хмыкает. — Не смейся. А теперь, черт, я даже не знаю… — Это мой выбор, — спокойно, без агрессии говорит Леоне. — Я отдаю себе отчёт в том, что делаю, потому как это у меня хорошо получается. Не надо этих нежностей… — Я помню. Прости. «С появлением Бруно мы стали чаще разговаривать, — неожиданно думается Джорно. — Странно. И непривычно». — Если вдруг мы расстанемся, то бóльшая доля от той квартиры, где мы будем жить, — твоя, — Леоне тушит сигарету. — Это будет благодарность за то, что крышевал меня все это время. — Мне не нужна твоя благодарность. Голливудский профиль Джорно искривляет нечто вроде растерянности. Он подбирает слова, и жесткий диск мозга перегружается. — Я просто… Рад, что вы здесь. — Это ненадолго, пиздюк, — сильная рука очень болюче бьет в бицепс, заставляя подпрыгнуть от боли. — Скоро будешь вспоминать времена, когда мы были вдвоём, с благодарностью. — Я так не думаю, — саркастически тянет Джованна, потирая место удара. Тяжелые мысли как-то сами по себе отступают. — Никогда не буду скучать по твоей тощей заднице, разбрасывающей свою косметику по всей ванной. — Ах, вот что тебя не устраивало, — Леоне корчит рожу. — Я попрошу Бруно купить как можно больше всего в ванную, чтобы нервировать твой вонючий перфекционизм. Джорно смеётся в кулак. Затем смотрит на такое странно-родное, близкое длинное лицо, и говорит: — Нормально, что я очень хочу тебя поцеловать сейчас? Аббаккио изображает раздумия: — Думаю, да. Мы же воскрешаем наши отношения? Ты отдохнул от меня и меня уже не так много? Джорно кладёт ему одну руку на талию, а другую — на шею. — Иногда мне жаль, что я так тебе сказал, — и приближает лицо близко-близко, дышит в губы. — Но это была правда. — Вот говнюк. Но ругательство он не заканчивает. Джорно целует его, и Леоне отвечает ему. Без ненависти — так, оказывается, гораздо проще. *** — Подъем! Я стираю вещи! Аббаккио мычит в подушку, накрывается одеялом с головой. У него похмелье — не самое худшее, но вчера они с Джорно упились по полной программе, сидели на кухне заполночь, рассказывали Бруно разные истории. Леоне хотелось переспать с ними — но он был слишком пьян, и попросту уснул, когда Бруно притащил его в кровать. Он не любит спать вместе с кем-то, и сейчас он один в комнате. Но громкий голос пробивается сквозь картонные стены, заставляя головную боль стучать сильнее. Дверь открывается, и на пороге возникает Джорно. Аббаккио смотрит на него из-под одеяла и спутанных волос. Джорно выглядит хреново — рубашка мятая, галстук развязан, голова далеко не первой свежести. Под глазами пролегли тени: — Йоу, — говорит он сипло. — Бруно решил перестирать барахло. — У меня похмелье, — бурчит Леоне. — Я поехал в шарагу. Удачи… с ним. И Джорно просто исчезает, оставляя Леоне наедине с одержимым уборкой их холостяцкой берлоги мужиком. Бруно даже в фартуке, и в руках у него тазик, в который нормальные люди блюют, а не складывают грязные вещи. — Леоне! Подъем, давай, помогай! — Пожалуйста, отъебись. — Уже девять утра. Надо постирать грязное… — Я просто хочу умереть. Аббаккио поворачивается на другой бок и сворачивается. Как же болит голова… Мягкие руки, пахнущие стиральным порошком, тянутся через него и обнимают, точнее — тащат за талию из-под одеяла, а хватка у него железная. Леоне возмущённо хватает ртом воздух: — Ты че?! Его легко поворачивают, как кота, и он видит рассерженное лицо Бруно прямо над собой. Лицо говорит: — У вас насрано. Если я не уберу это сегодня, мы разведёмся. — Мы… Даже не женаты. — Поднимайся. Мучитель оставляет таз с какими-то тряпками Джорно на полу, и уносится в коридор, откуда доносится гул пылесоса. Леоне пару минут пытается вспомнить, когда у них в квартире последний раз пылесосили… Обычно они устраивают уборку раз в месяц?.. Но это в основном сбивание мусора под все горизонтальные поверхности. Он тяжело поднимается, стонет от головной боли, идёт на кухню. Сейчас бы одну из таблеток Джорно, но найти что-то в его комнате смерти подобно. К тому же, Леоне понятия не имеет, что Джорно принимает и в каких количествах, а учитывая какой-то невероятный иммунитет пиздюка к химии, его пронимает только слоновый транквилизатор. Леоне пьёт кофе (вкусный), выпивает таблетку от головы, и даже что-то жует (вкусное), хотя он не любит жрать с утра. Силуэт Бруно в их узком коридоре, он в наушниках, маниакально протирает старый паркет тряпкой. Аббаккио вздыхает. «Вот и наступила моя, етить, семейная жизнь, — думает он покорно. — Буду покоряться или буду отстранён от исполнения супружеского долга…» Он, вместе с чашкой в руках, идёт к себе в комнату и начинает интенсивно разбирать кучу сброшенных в угол вещей. Он так увлекается этим всем, что не слышит, как к нему со спины подходит Бруно. Когда руки обвивают его за талию, он понимает, что для наемного убийцы, к нему слишком просто подкрасться. И что так же делает Джорно. Бруно, даже в старой водолазке Джорно с протертыми рукавами и коротких шортах, с убранными в хвостик волосами, — выглядит потрясающе. Леоне вновь теряется в его синих глазах, и не может противостоять приятно пахнущим ладоням, обнимающим его за шею. Они целуются несколько минут подряд, и потом Аббаккио запускает руку в волосы Бруно, а тот словно трезвеет: — Погоди… Разве сейчас время?.. — Это из-за развода? — серьезно спрашивает Леоне. Бруно смотрит на него потерянно, а потом вспоминает собственную шутку: — Бля… Нет, я ещё хотел полы домыть. — Потом домоешь. — И постирать вещи… — О, ну даже не знаю, — Аббаккио смотрит ядовито. — Что же ты выберешь: трахнуть меня или домашние обязанности? Бруно выглядит всерьёз озабоченным этим вопросом. Он как будто реально в голове просчитывает, что будет логичнее на данный момент времени. Аббаккио чувствует себя оскорбленным, но потом Буччеллати вдруг бархатисто хихикает и точеным жестом убирает с его лица волосы: — Обожаю, когда ты злишься. — Да ладно, блять, — он кружит Бруно в объятиях, тот смеется. — Ты же не затеял это все, чтобы привести меня в бешенство? — Ах, нет, нет… У вас и впрямь срач, тут же жить невозможно. — А ты не живи, — советует Аббаккио, поваливая Бруно на кровать. — Приходи ночевать, и все. Сухие губы накрывают его рот, внутрь проникает мокрый язык и вкус американо. Когда Леоне целует его, он ощущает не то же, что с Джорно. Не потому, что это другой человек, или он ведёт себя как-то иначе, нет, он просто по-другому относится к Бруно. Он позволяет делать с собой другие вещи, он раздвигает границы, выходит из зоны комфорта. Возможно, это плод долгой работы над собой и повышения самооценки, а возможно, он просто чуть-чуть, самую малость, влюблён. Бруно действительно нравится целоваться, но он раз за разом останавливает руки Леоне, по-хозяйски скользящие по его телу. Леоне кладёт кисть на живот, — ее перехватывают, Леоне пытается развести чужие ноги коленом, Бруно выворачивается. Но при этом, он лежит под ним с закрытыми глазами и терзает губы, как в последний раз. Когда Аббаккио давит на него своим телом, а ему обеими руками упираются в грудь, он останавливается. — Так, — говорит Леоне. — Что случилось? Бруно смотрит как-то непонятно. По его лицу неясны эмоции, в глазах застыло не то желание, не то страх… Аббаккио умеет распознавать чувства Джорно, но у этого парня… Все сложнее. — Прости, — тихо говорит Бруно. — Я не чувствую, что… — Все в порядке, — перебивает его Аббаккио. — Слышишь? Всегда можно остановиться. Бруно садится, запускает себе руку в волосы: — Что со мной не так, — шепчет он. — Все же было так хорошо… и опять я все испортил. Леоне ужасно плох в утешении других людей. Он не умеет в эмпатию и афтер-кер, и никогда не требовал этого от других. Но от вида потерянного, резко погрустневшего Бруно, у него что-то щёлкает в груди, как будто его пыряют ножом. Он садится, кладёт ему руку на плечо: — Просто настроение поменялось, — как можно мягче говорит Леоне (хотя это звучит осуждающе. Из его рта все звучит не так, как хочется). — Я понимаю. У меня тоже бывает. — Прости… — Хватит извиняться. Это бесит. Бруно неожиданно утыкается лицом ему в грудь, и Леоне понятия не имеет, что с ним таким делать. Он неуклюже отвечает на объятия, прижимает к себе. Буччеллати хватается за него пальцами, его самую малость трясёт… «Что делать…» — Я правда хочу, — глухо говорит чёрная макушка, лица не видно. — Но я не могу. Иногда… я вообще не могу. Аббаккио отстраняется, заглядывает в лицо. Бруно выглядит ужасно расстроенным, и хочется сделать что угодно, лишь бы никогда его таким не видеть. — Эй, — грубо говорит Леоне. — Посмотри на меня. Синие глаза нащупывают выцветшие серо-голубые. Аббаккио делает глубокий вдох: — Секс — это не твоя обязанность. Ты ничего мне не должен. И это я должен извиняться, что неправильно тебя понял. Бруно прерывисто вздыхает и вновь весь опускается, огорчённо собирая себя в кучу. Тяжёлая когтистая рука покоится у него на колене. Аббаккио, напрягая всю свою миниатюрную эмпатию, наклоняется к нему снова: — Поговори со мной, — просит он. — Скажи, что мне сделать. Буччеллати снова обнимает его, на этот раз, кладёт щеку на чужое плечо. Он уже выглядит более спокойным, когда говорит: — Наверное, иногда я не хочу заходить дальше поцелуев. Мне… тяжело доставлять себе удовольствие, понимаешь? — Нет. Но я буду пытаться понять. Аббаккио сам берет его расстроенное лицо в ладони. Длинные бледные пальцы смотрятся контрастно на тёмной коже: — Я буду спрашивать. А ты отвечай. Кивок. Сухие губы трогает улыбка, напоминающая акулью. — Можно тебя поцеловать? И ничего больше. Бруно не колеблется: — Да. И Аббаккио целует его. Не давая и не требуя ничего больше. Они лежат на кровати в обнимку, словно им по шестнадцать, и медленно, лениво целуются. Дыхание Бруно постепенно выравнивается и морщинки в уголках его глаз разглаживаются. Леоне находит в себе невероятное и странное чувство — терпение. Потому что он понимает: иногда ты не можешь отдавать команды. Иногда ты просто слушаешь. *** Стиральная машинка Джорно, единственный исторический раритет в этой квартире, гудит и трясётся. Из-за неё звенит ванна, и вся комната наполняется неприятным звуком. Наверное, поэтому в этом доме так редко стирают… Но Бруно загрузил машинку до конца, и, судя по всему, собирается постирать все грязные вещи в доме. Леоне же, занятый уборкой весь день, впервые замечает, что у них белая плитка на кухне и в коридоре. Раньше видно не было, из-за грязи. Они выносят мешки с пустыми бутылками, блистерами от таблеток, пакетами из-под молока и старыми сигаретными пачками. Хтонический хаос, заполняющий квартиру, становится чуть менее ужасающим. Бруно не задаёт вопросов насчёт пары спортивных сумок с оружием под кроватью Леоне или нычек Джорно, — они с Аббаккио пытаются привести квартиру в порядок весь день, и у них получается. К ужину было принято решение заказать доставку, потому что сил готовить не осталось ни у кого. Все, что Аббаккио ел за день — это тост, кофе, и вкус губ Бруно. Дальше поцелуев они так и не зашли, и, впервые в жизни Леоне, его это устраивает. Он курит, подобрав под себя ноги, сидя на высоком табурете. Буччеллати задумчиво пьёт чай (неизвестно, откуда он вообще его взял) и копается в телефоне. Вдруг он говорит: — Леоне. — Чего? Аббаккио поворачивает голову в его сторону. Бруно сначала прячет глаза, а потом смотрит прямо, честно: — Ты тоже думал… что все рано или поздно кончится? — Конечно, — тут же отзывается Аббаккио. — Ты ебло-то мое видел? Я же постоянно во всем сомневаюсь. Бруно невесело смеется: — Да, но… Я чувствую себя правильно, когда я с вами. С тобой, и Джорно, вместе и по отдельности. Но я… так чертовски напуган, что даже не знаю, правильно ли поступаем мы вместе. Мы все, втроем. Бесцветные брови сдвигаются на переносице: — Почему? — Я никогда так не делал, — Бруно пожимает тонкими плечами, обнимает сам себя руками. — Я импульсивен… И это моя проблема, я прыгаю из отношений в отношения, все время куда-то бегу, ищу нового. И сейчас я ужасно боюсь… волнуюсь. Что я впрыгнул в вас слишком быстро. — Ты хочешь остановиться? Простой вопрос повисает в пахнущем лимонным мыльным средством кухонном воздухе. С губ Леоне клубится сигаретный дым, Бруно смотрит на него, как впервые. И видит дружеский оскал, фотку в тиндере, прогулки в августе, робкий поцелуй в щеку, запах его машины, золотые кольца на больших пальцах, «мимоза» на дне рождения, конфликт, лицо, залитое кровью, собственные руки в его крови, принятие и как он целует прикованного наручниками Леоне в рот. Он видит Леоне Аббаккио чуть более полностью, чем Леоне Аббаккио сам видит себя. Он говорит: — Нет. — Тогда нахуй ты волнуешься, — и Леоне, даже не догадываясь о чужих спутанных мыслях, затягивается. — Мы все этого хотели. Мы все об этом думали… Довольно долго, кстати. Это не импульсивность, Бруно. Это наше общее решение. — Да, но… Я рано или поздно уйду. Это просто в моей природе, не оттого, что я вас ненавижу, или хочу избавиться, — и Бруно не чувствует вины, говоря это. — Ты правда думаешь, что у нас будет счастливая концовка? Леоне тушит сигарету. Он крепко задумывается, и лицо его искажается морщинами. Когда Бруно думает, что ему точно ничего не ответят, Леоне неожиданно говорит хрипло: — Нет никакой хорошей концовки, понимаешь? Все, что у нас есть — это дурной конец, потому что только так все может продолжаться. Хороший конец — это когда все счастливы, все любят друг друга, понимают, поддерживают и видят. Но ведь это значит… что развития нет. Линия, наконец, заканчивается. И это самый настоящий конец, ведь дальше ничего нет. Ты не можешь думать о том, что мы могли бы сделать вместе, или чего достигли — потому что это конец. Хороший. Но если речь идёт о плохом конце, всегда будет продолжение сюжета, улавливаешь? Ты не можешь просто бросить все на плохом конце, всегда будет что-то, что хочется завершить. И если у нас — плохой конец, то это значит, что нам есть куда расти. Развиваться. Открывать для себя что-то новое. И, возможно, когда мы трое разойдёмся, это будет хороший конец. Потому что все трое вынесут из этих отношений абсолютно все, что им было нужно. Хорошая концовка — это смерть. После неё ведь ничего нет. Поэтому… Я бы хотел, чтобы у нас была плохая концовка. Бруно весь замирает, слыша эту долгую исповедь. Пока Леоне говорит, он ни разу не матерится. Его сухое, прожженное лицо шевелится, выдавая внутреннюю эмоциональность, но он ужасно похож на копа, когда говорит подобное. И на человека, который многое пережил. Столько, что Бруно или Джорно ни снилось. Это самая длинная и самая честная речь, которую Буччеллати от него когда-либо слышал. — Я… услышал тебя, Леоне, — Бруно накрывает его пальцы своими. — Спасибо. — Да не за что, — Аббаккио отнимает руку, снова закрываясь в своём панцире и пренебрежительно хмыкая: — Теперь ты будешь меньше волноваться? — О, — Бруно улыбается, прячет улыбку, опуская подбородок. — Я постараюсь. Хлопает входная дверь. Леоне быстро поднимает голову, как собака на звук. — Я дома, — устало тянет Джорно. — Вечера, вечера, — Бруно машет ему рукой. Тот разувается, кидает сумку с ноутбуком на тумбочку и потом издаёт удивленный звук, не то ахает, не то матерится: — Охренеть! У нас плитка белая в коридоре! *** Сценариев всегда много. Жизнь не линейна, она напоминает спутанный куст со множеством ветвей, начинающийся с роковой случайности, повлекшей за собой рождение человека. Что произойдёт дальше — в отношениях, на работе, на учебе, на улице, в соседней пекарне? Этого никто не знает. Но каждый может предполагать, что случится. Это нормально, ведь иногда человеческая интуиция и впрямь не ошибается. Или, ты слишком хорошо знаешь человека, чтобы предсказать его дальнейшие действия. В этом есть что-то романтическое и пугающее. Аббаккио думает, что они найдут новую квартиру, с тремя комнатами и большими окнами. У него в комнате будет висеть огромная, нелепая боксерская груша на крюке в потолке, а ещё он будет спать один. Джорно и Бруно спят либо вместе, либо по своим комнатам — и их это устраивает. Он купит множество пепельниц, чтобы не огорчать грязью Бруно и будет пытаться работать с гневом, чтобы не видеть усталость в глазах Джорно. Он видит их союзом, косяком, бандой. Видит, как представляет их своим друзьям, как Бруно приходит в чистый ужас, когда узнает, сколько лет Наранче. Он также видит руку Джорно на своей руке — и как тягучее раздражение и ненависть к тактильным ощущениям отступает. А потом, однажды, что-то произойдёт, и больной мозг Аббаккио не может решить, что именно. Ссора, очередная пьяная драка, или его попросту пришьют, выстрелят-пырнут-пробьют грудную клетку. Он видит себя в гробу — на берегу моря, в костюме, прикрывающем рану на груди, со спокойным, серым от могильного макияжа лицом. Джорно на его похоронах, который не будет говорить речь. А Бруно… Бруно не пришёл бы на его похороны. Джорно видит их троих единственными настоящими отношениями. Он чувствует и понимает их обоих, и рядом с ними ему не нужно изображать холодного льдистого командира. Он заканчивает юридическое образование — прямо как его отец, и идёт работать к нему в компанию. Аббаккио ещё сто процентов будет насмехаться над ним за это. Он видит, как Бруно бьет ему татуировку на бедре, или как Аббаккио помогает рисовать эскиз. Он видит, как ходит с Аббаккио в клиники, которые тот ненавидит, и каждый раз, когда ему нужно поставить гипс, вправить кость, зашить рану или ещё что, Джорно вынужден идти с ним и выслушивать часовое нытьё по поводу отвратительной медицинской системы. Он видит ссоры с Аббаккио — когда ломаются вещи, когда Джорно говорит грубые слова, когда Леоне пьян. Он видит Бруно и его расстроенное, сердитое лицо, и руки, разнимающие их. Он также видит Бруно, напоминающего ему поесть, поспать, помыться, быть человеком, в конце концов. Джорно видит себя, умершим от передоза в тридцать пять, но он также видит себя в особняке отца, состарившимся, с серьёзным, сухим лицом, главой всего, чем когда-либо занимался отец. Бруно видит их семьей. Другой семьей, отличной от семьи Эрмес и Джолин, странной, но сплоченной ячейкой. Он видит себя, открывающим свой тату-салон в центре города, и то, как тяжело ему даётся решение осесть где-либо. Видит стресс, трясущиеся руки, тревогу, и мягкие пальцы Джорно на своей шее, а губы Леоне — на своих губах. Он живет, принадлежит двум людям разом и в то же время, не принадлежит ни одному из них. Он видит, как встречается с матерью, как они сидят в кафе, а Джорно и Леоне прячутся за машинами на другом конце улицы и шпионят. Как мать поджимает губы, вся прямая, — постаревшая, с седыми прядями в чёрном каре, — и кладёт руку на тёмную, всю забитую кисть Бруно. И как приходит прощение. Он видит домик отца на берегу моря, и видит, как спонтанно привозит туда обоих своих парней. Как Леоне обгорает на солнце, покрывается красными пятнами, а Джорно сияет ярче золота. Как воздух пахнет солью, и его изменчивая, жаркая родина впервые отзывается в сердце не болью, а нежностью. Бруно видит мысли своих людей. Видит смерть Леоне, видит смерть Джорно. Он видит, что они не думают о перспективах дальше тридцати, потому как боятся не дожить до них, — или знают, что не доживут. Но он также умеет видеть чуть дальше, и нащупывать среди кучи хороших концовок одну плохую. Ту самую, где они вместе… Несмотря ни на что. *** Леоне Аббаккио стоит на балконе, босой, с голым торсом, смотрит на покрытый августовским туманом город и курит. Его глаза полуприкрыты, и он выглядит сонным. Солнце начинает лениво освещать лучами низкие тучи, хотя где-то за горизонтом ещё сверкают зарницы. Город, сборище металла и стекла, спит. Аббаккио смотрит на свои руки, тонкие пальцы, держащие сигарету, потом в комнату, тёмную и щемяще-знакомую, выхватывает взглядом уголок кровати. Ему нравится ночной покой, нравится быть одному. Но он знает, что, если простоит так слишком долго, люди в комнате проснутся и отправятся его искать. Поэтому докуривает и потягивается, выдыхая остатки никотинового дыма сквозь зубы. Он не знал, чем закончится история, случившаяся с ним этим летом. Но концовка ему, на самом деле, нравится. Она не хорошая, — и это идеально. Леоне случайно толкает спящего Бруно, когда перебирается через него на своё нагретое место в центре кровати. Эта кровать стоит в комнате Буччеллати, и там же находится единственный балкон в их квартире. Аббаккио все ещё ненавидит спать вместе… но Бруно его уговорил, и сейчас он жалеет, что поддался на его провокации. С другой стороны от него, поворачивается на бок Джорно. Засранец очень чутко спит, и распахивает свои невозможные глазища, как только видит, что Леоне вернулся. — Накурился? — шёпотом спрашивает он. Аббаккио вздрагивает от неожиданности, Джорно сонно хихикает. — Ты, говнюк, — очень четким шёпотом рычит Леоне в ответ. — Не буди Бруно, блять. — Это ты его толкнул. — Мне че теперь, обосраться, я должен покурить после всего, что вы со мной сделали! — Не говори, что тебе не понравилось. — Завали ебало. И спи давай, время три утра. Леоне накрывается одеялом, Бруно тут же притягивается к источнику тепла, обвивая его руками-ногами, как лиана. Аббаккио вздыхает, но не отстраняется, терпит. Джорно думает было отпустить язвительный комментарий, но почему-то передумывает. Вместо того он шутливо хлопает Леоне по животу рукой и сворачивается в клубок, засыпая. Аббаккио пялится в потолок некоторое время, а потом расслабляется. Может, кто-то сказал бы, что его отношения — хаос, на работе и того хуже, да и с деньгами не всегда все гладко. Но его все устраивает. Ведь в конце концов, он ненавидит хэппи-энды.