Высокий болевой порог

I always wanted to die clean and pretty But I'd be too busy on working days So I am relieved that the turbulence wasn't forecasted I couldn't have changed anyways I am relieved that I'd left my room tidy Goodbye

— Когда ты сказал «поехали к нам», я не думал, что ты именно это имел в виду. — Честно? Я тоже. Но, разумеется, первые слова, которые вылетели у Бруно, были не эти. Первым делом он сказал: «Блядь!», а потом: «Это что, Леоне?», и затем: «Почему он в крови?!» — Ну, он бухой, он влез в неприятности, и он хотя бы в сознании, — голосом бесконечно опытного человека сказал Джорно, наклоняясь к Аббаккио, подпиравшему спиной дверь их квартиры. — Привет, любовь моя, скучал? — Завали ебало. Фрак Аббаккио испорчен в хлам — он не умеет бережно обращаться с вещами, рукава порваны, рубашка заляпана черт пойми чем, костяшки сбиты, брюки разошлись на коленях, пол-лица залито кровью. Остаётся только надеяться, что кровь не его. Словно в подтверждение, Леоне поднимает руку, которой держит огромную (почти пустую) бутыль джина за горлышко: — Оставь мня… в покое, Джорно, — слова путаются и язык заплетается. — Оствь… сам дойду. — Да что тут у вас происходит, — панически-испуганным тоном причитает Бруно. — Господи боже. Джованна садится на корточки, убирает длинную челку со знакомого лица, на глаз прикидывает ранения: — Нихуя себе ты влип, конечно. В ответ — неразборчивый грязный мат и бормотание под нос. — Ла-а-дно, — Джорно легко отнимает бутылку и закидывает чужую руку себе на плечо. — Буччеллати, че встал-то? Помогай давай. Бруно опять крайне контрастен в обшарпанном коридоре, рядом с окровавленным и бухим в усмерть Леоне. Он, впрочем, быстро берет себя в руки: — Да… да, сейчас. Вдвоём они споро поднимают Аббаккио на ноги, держат крепко, не дают упасть. Тот качается, как судно во время шторма, покрывает окружающих хуями, капает кровью на одежду, и в общем, раз столько активности, с ним все хорошо. — В ванную, — привычно командует Джованна, когда они вваливаются в квартиру. — Ну, давай, шевели ногами-то! — Ебальники на ноль и не пиздеть, — выдаёт Леоне. — Иду я. Бруно выглядит шокированным до глубины души, но Джорно плевать. Раз крепкий, выдержит, а если хочет встречаться с ними, то пора начать привыкать, что один мужик получает свою научную степень в престижном универе, а другой — наёмник с огромными проблемами с гневом и алкоголем. — Так-так, — Джованна осторожно ссаживает тяжелую тушу Аббаккио на многострадальную крышку унитаза. — Сел. Хорошо. Где болит? Пустой взгляд, усмешка: — А если нигде?.. — А если нигде, то это ж надо так упиться. Кого отпиздил? — Бар на пятой помнишь? — Леоне внимательно осматривает свои руки, морщась, вытаскивает из царапин какие-то песчинки и битое стекло. Джованна тем временем достаёт аптечку, а Бруно маячит на периферии. — Это где всратые байкеры со свастиками ошалаются, что ли? — уточняет Джорно. — Они самые. Теперь не ошалаются. — Здóрово, дружище, — Джованна привычным жестом собирает чужие длинные волосы в хвост, убирая от лица. — Ты спас этот город. Ты — новый, мать его, Бэтмен. Леоне не отвечает, лишь цыкает языком. — Бруно, будь так добр, подай полотенце, — просит Джорно. Аббаккио смотрит расфокусированным взглядом ему за плечо, и остаётся только надеяться, что он спьяну на время позабыл драму у ресторана. Буччеллати послушно протягивает ему целую кучу полотенец разной степени чистоты. Джорно мочит ткань в тёплой воде и начинает промывать раны на чужом лице. — Глубокая, — наконец подаёт голос Бруно, и его смуглый палец тянется из-за спины, очерчивая рану на лбу Аббаккио. Действительно, кожа рассечена как от удара кастетом (скорее всего, так и было) — от линии волос над левым глазом — и до самой брови. Вот откуда было столько крови. Джорно присвистывает. — Да-а, не торговать ему больше ебалом, — и самым кончиком влажного полотенца промокает края раны. Бруно возмущённо вдыхает, набирает воздуха: — Ты издеваешься?! Тут нужна скорая, врач, это же зашивать придётся! А что, если заражение крови, столбняк? — Врач? — оживляется на крики Леоне. Наклоняет голову набок и бормочет под нос: — Нельзя врача. Сегодня суббота, у Триш ночная смена. Она не приедет, — словно малое дитя, поясняет он заплетающимся языком. Джорно даже оборачивается к Бруно: — Видишь? Нельзя врачам, тем более с обычных больниц, щас надо его обмыть, уложить спать, а утром приедет Триш и заштопает. Не впервой, не парься. — Не париться?! Буччеллати словно загорается — он в таком гневе, что за ним даже интересно наблюдать. Всплескивает руками, поднимает брови, красивая мордашка искривляется от злости: — У него же все лицо разбито, Джорно! Ты что, позволишь ему страдать?! — Да блять, — Джованна перехватывает Бруно за запястье. Паникует. Прямо как он в тот самый незабываемый первый раз, когда Леоне был настолько в ауте, что даже говорить толком не мог. — Бруно. Успокойся. — Я спокоен! — Нет. Угомонись. Он смотрит ему прямо в глаза, которые у Буччеллати мечутся то к Леоне, то обратно к Джорно. Он даже возмущённо выдыхает, что-то силится сказать, и так же резко — остывает. — Я понял. Пусти. — Такое, — Джорно показывает полотенцем на Аббаккио, который выливает пол-пузырька перекиси водорода себе на костяшки и даже не кривится, — такое уже не впервой. Пожалуйста, доверься человеку, который уже с этим сталкивался, дай мне делать мою, блять, работу, и не отсвечивай. Либо помогай, — либо вали. Бруно отвечает сердитым взглядом: — Я останусь. Но зашью его сам. — Что?! — Что?!! Оба уставились на Буччеллати как в первый раз. Джорно — с недоверием, Леоне — с ужасом. — Я проходил курсы медсестёр. Я не могу просто смотреть, как из него кровь выливается. К тому же, — он словно оправдывается. — Если сейчас зашью, потом не останется шрама. Ну, почти не останется. Бывают косметические швы… Я справлюсь, — руки у него, вроде, не дрожат. — Справлюсь. Джованна внимательно смеряет его взглядом. Темные угольные брови Буччеллати решительно сдвинуты, глаза потемнели. Добро. — Верю, — наконец говорит Джорно. — Пойду за иглой, нитками… Что нужно? — Вскипяти воды, спирт ещё. И антисептик, если есть какой. Иглу бери потолще, нитки не мохнатые. Скорее, пока сильнее кровь не пошла. — Иду. Джорно вылетает из ванной за нужными вещами, Бруно засучивает рукава рубашки, расстегивает воротник. Глазами отыскивает чью-то резинку на раковине, убирает челку с лица в маленький хвостик. Аббаккио все это время пассивно за ним наблюдает. — Бруно?.. — наконец, тихо говорит он. — Ты чего это… здесь? У Буччеллати внутри что-то обрывается, он осторожно берет чужое лицо в ладони, смотрит в пустые глаза, ободряюще улыбается (получается дерьмово): — Теперь я здесь, слышишь? Никуда не уйду... — Принёс, — Джорно подаёт чистую тарелку на которой лежит все необходимое, и бутылку водки. Бруно смотрит на водку стеклянными глазами: — Больше никакого спирта нет, только сладкое и коньяк. — Нет-нет, водка сойдёт… Иди сюда, поможешь. Бруно быстро моет руки с мылом, обливает нитку с иглой сперва кипятком из чайника, затем водкой, а потом антисептиком и делает глубокий вдох. Вдевает нитку в ушко. Джорно ожидает приказов. — Так. Обойди его со спины, держи крепко, не давай башкой вертеть. Аббаккио издаёт какой-то невнятный звук, типа «да я и не верчусь» — Ты, — палец указывает прямо на Леоне. — Заткнись. Не реветь, не орать, можешь ругаться, но не смей дергаться, я такой хуйней не каждый день занимаюсь. — Какие мы серьёзные, — но все же Джованна послушно берет голову Леоне в крепкую хватку. Рана уже промыта, осталось только… — Будет больно, — предупреждает Буччеллати, склоняясь над Аббаккио. Его руки не трясутся — он умелый тату-мастер, но по глазам видно, как ему все-таки стремно. Леоне хватает наглости ухмыльнуться. — Потерплю. — Супер. Игла приближается все ближе к коже. По лбу Бруно стекает капля пота. — Посмотри на меня, — просит Джорно. Бруно поднимает ошалевший взгляд, в котором читается печатными буквами: «Я не верю, что я это делаю». — Ты справишься. — Я справлюсь, — глубокий вдох. — На счёт три. Раз, два… И игла быстро, четко входит в край раны. Кровь течёт, но не сильно. Чёрная нитка быстро пересекает грубые края. Леоне сжимает челюсть так, что аж скрипит зубами, но не кричит. Не морщит лоб. Только прерывисто вдыхает воздух носом. По нему видно, что хмель тут же сошёл. Джорно держит крепко, хватка у него железная. Буччеллати абсолютно спокоен: — Продолжаю. И аккуратно зашивает рану. Шесть швов наложил. Как по учебнику. *** Они вдвоём укладывают Леоне в кровать, оставляют там же таз, воду и пару таблеток: обезболивающее и активированный уголь. На крупном лбу красуются несколько пластырей, залепляющих рану. Аббаккио тут же закрывает глаза и, кажется, дремлет. Джорно быстро снимает с него брюки, Бруно накрывает одеялом. Затем с телефона Леоне отправлена смс Триш, которая тут же отвечает, что приедет к полудню. Переглядываются и выходят из комнаты. Как только Джованна закрывает дверь, Буччеллати несётся в ванную. Из коридора слышно, как его выворачивает наизнанку. Потом журчит вода, и Джорно бесцеремонно облокачивается плечом об косяк: — Первый раз, да? Бруно отмывает руки от чужой крови, вымывает ошмётки и грязь из-под ногтей. Его волосы закрывают половину лица, но со спины видно, как его трясёт. Он все трёт и трёт свои золотые руки мылом, пока Джованна не выключает воду — горячую, почти кипяток. — Хей, — непривычно-нежно говорит он. — Спокойней. Буччеллати поднимает на него взгляд и утыкается лицом в грудь. Вцепляется в лопатки, вжимается всем телом. Джорно отвечает на объятия, кладёт подбородок на чужое плечо. Бруно дрожит: мелко-мелко, и дышит прерывисто. Они стоят, обнявшись, пару долгих минут, прежде чем Буччеллати отстраняется, набирает воздуха и окончательно успокаивается. Говорит: — Вот теперь уже мне надо выпить. Джорно отвечает: — Конечно. И ведёт его на кухню. Бруно садится на то же место под окном, где так любит восседать Леоне, автоматически поправляет волосы, опускает рукава рубашки. Джорно про себя улыбается этой аккуратности и воспитанию. Перед кем тут кичиться манерами? Видимо, это где-то в подкорке у человека. Ставит перед ним виски в кружке с дурацким рисунком. Неразбавленный. — С днём рождения, Буччеллати. Тот не то всхлипывает, не то истерически хихикает: — Это самый пиздецовый день рождения в моей жизни. Неуклюже чокаются стаканами. Джорно пьёт, обжигая жидкостью рот, но на автомате даже не замечая этого. Бруно забавно морщится, но допивает все до конца, удостаиваясь уважительного взгляда. — Ты очень сильный человек, Бруно. — Ты это понял по тому, что я ещё не сбежал? — сардонически уточняет он. — Мне и некуда, метро не работает до утра. — Да ладно, дай тебя хоть как-то отблагодарить. — За такое не благодарят, — качает головой Буччеллати. — Это мой долг. Я, конечно, бил татухи гангстерам, но никогда не думал, что придётся гангстера зашивать. От неожиданности Джорно давится воздухом: — Ты знал, что он наёмник? — Даже не совсем так, но думал, что он охранник в каком-нибудь клубе, я имею в виду, — Бруно берет бутылку и сам себе подливает еще. — Ты лицо-то его видел? Вечно в синяках, замазывает, сволочь, но меня не обманешь. Брови разбитые, костяшки все в шрамах, одежда закрытая… Я подумал даже, — смешок. — Что он в каком-то мега-элитном БДСМ-клубе, но потом понял, что вряд ли где-то так пиздят во время секса, ха-ха. — Не такой уж наш клуб закрытый, знаешь ли, — фыркает Джорно. Бруно смотрит на него, как на ебанутого. — Да ладно, шуткую, я никогда не причиню ему настоящего вреда, ты же это понимаешь?.. — Силёнок не хватит. — Справедливо. А про наёмника сам догадался? — Да нет, ты вот только что слил, — Бруно, наконец, расслабленно улыбается, а Джорно изображает оскорбленную невинность: — Ты воспользовался мной! Нечестивый грешник… Хотя сейчас Аббаккио не по работе влез в драку, а по фану. Скорее всего, после наших разговоров душу отвести. — Хочешь сказать, что вместо наци-байкеров могли бы быть наши рожи? — Вряд ли, наши ему хотя бы нравятся. — Имеется тост… — Буччеллати тянется пальцами через весь стол за старой пачкой сигарет Леоне и без обиняков закуривает прямо на кухне, словно улавливая правила этого дома: — За то, чтобы никогда не переходить Леоне Аббаккио дорогу. — Кольца-то от крови отмыл? — серьезно спрашивает Джорно. Бруно некоторое время глядит на него молча: — Аббаккио, наверное, довольно часто велит тебе заткнуться. *** Бруно, разумеется, даёт по съебам, как только метро открывается. Ему нужно время и пространство; вообще, им всем нужно осмыслить много разных вещей, насчёт себя и окружающих. Чем старше ты становишься, тем больше вещей вокруг, которые резко становятся сложными. Джорно его не задерживает и не просит остаться. Он лишь выпрашивает номер телефона, провожает до двери и смотрит из окна, как фигура в белой рубашке исчезает. Словно его никогда и не было. Мимолетное видение. Аббаккио спит (как всегда) целый день. Триш приехала ровно к двенадцати. На ней была такая одежда, словно она только с вечеринки, а не с ночной смены в городской больнице (оказывающей периодические теневые услуги). Она похвалила шов Бруно, выписала рецепт на какую-то обезболивающую мазь, и исчезла, а Джорно остался один. Не один, конечно, вместе с Леоне, который лишь тихо сопел и не думал просыпаться. Поэтому он решил потратить день на историческое эссе в универ. Сидел, писал, параллельно бухал, потому что написать что-то на трезвую голову смерти подобно. Мысли периодически уносились прочь, занятые совершенно новым и странным ожиданием. Чем-то, что не вписывается в научные категории. Когда опустились сумерки, скрипнула дверь комнаты Аббаккио, пустившая по квартире ледяной сквозняк. Он появился в кухонном проходе, без верха, в одних домашних штанах и с одним из «потерянных» выражений на лице. Волосы сбились в один большой ком на затылке, синяк вокруг раны над глазом жёлтым пятном закрывал пол-лица. — Вид на десять миллионов долларов, — приветствует его Джорно. Получает в ответ длинный рычаще-ноющий звук. Леоне трёт виски пальцами, тянется к остывшему кофейнику: — Че вчера было-то, — сипло осведомляется он. — Я помню немного, но лучше бы вообще ничего. — Так… с какого момента помнишь? — Мы были на дне рождения у Бруно, — неуверенно начинает Леоне. — Потом вы, двое, вроде как начали мутить, и я сыбался оттуда нахуй. Потом я напился. — Не припоминаешь ничего после? — Э-э-э… — чешет голову, делая ком из волос только более запутанным. — В любом случае, я здесь, дома, и это уже победа. Джорно вздыхает: — Ты избил каких-то нациков, Леоне. Ты не напивался так уже… с пару месяцев. — То есть с нашего расставания? — Тебе разбили лоб, не трогай руками, — и Бруно тебя зашил. — Бруно?! Но как… Блять. — Вот именно. Леоне мрачно опускается на стул, испепеляет взглядом ни в чем не повинную чашку с кофе. — Я не просил о помощи, — глухо говорит он. — Но ты в ней нуждался. Слушай, — Джорно пытается говорить быстрее, пока Аббаккио не потерял интерес. — Я знаю, как ты ненавидишь разговоры. — Особенно долгие. — Да. Но… Но нам необходимо все обсудить. Аббаккио раздраженно стучит ногтем по деревянной поверхности стола. — Что — «все»? Что я, как последний дурак, влюбился в парня, который по натуральным блондинам, а не крашеным? Очень смешно и познавательно, спасибо, я как-нибудь обойдусь, — ядовито говорит он. В голосе скользят те же ноты, что вчера вечером: обида, непонимание, и, почему-то, смирение. — Леоне. Он буквально спас твою тупую физиономию. — Зачем?! Триш бы зашила меня утром, и я тебе кучу раз говорил — оставь меня в покое, я вполне способен справляться сам. — Сам, — Джованна закатывает глаза и закрывает ноутбук с эссе. — Со своим алкоголизмом, гневом, слепотой, блядь, — все сам. — Тебе что, на иврите повторить? Вроде, ты ещё окончательно не оглох, — удовлетворенно хмыкает своей шутке Леоне. — Так точно. Был до тебя один, и дальше как-нибудь проживу, чай, не маленький уже. Джорно замолкает. Когда Аббаккио в таком настроении, с ним не то что говорить — в одной комнате оставаться не хочется. Но это его долг. Быть в дурацком детском любовном треугольнике глупо, бросать прошлое позади — тоже. Какое же оно прошлое, если сидит прямо перед ним сейчас и копается в телефоне. — Знаешь, — наконец говорит Джованна. — Его даже вырвало вчера. Ну, то есть сегодня. Утром. В ответ — тишина. Аббаккио смотрит на свою чашку, у него напрягается челюсть. — Он никогда не зашивал открытых ран. Но он сделал это для тебя. — Ты ждёшь благодарности? — Нет. Я жду, чтобы ты перестал быть таким зашоренным мудаком. — Я скажу тебе, как оно будет. Леоне вздергивает голову. В глазах — вызов: — Вы оба: красивые, умные, прямо двое из ларца, — сойдётесь. У вас сто процентов одинаковые интересы, мечты и всякое такое дерьмо. Вам будет интересно со мной до тех пор, пока Бруно не узнает меня как следует. А когда узнает, — Аббаккио встает, оставляя чашку и пересаживается на любимый подоконник. —…когда узнает, он уйдёт. А ты уйдешь за ним. — Это, — вздох. — Это так не работает. — Работает для меня, — пожимает плечами Леоне. — К тому же, вы оба ещё и по девочкам, притянетесь как магниты. Будете ебаться, а на людях корчить из себя натуралов. — Меня заебала твоя бифобия, — зло говорит Джорно. — То, что я би, не значит, что я шлюха, мать твою. — Да? Но предлагаешь нам начать мутить — даже не знаю, как это называть, спать, жить?.. Всем втроем. Втроем, Джованна. Леоне открывает форточку и закуривает. Огонёк зажигалки освещает переломанные черты его лица и глаз — лишь на мгновение видно, как же он потерян. Как не знает, зачем спорит или чем все закончится. — Мне надо было просто съехать от тебя, — тихо говорит он. — Когда мы посрались. Оставить в прошлом. И жить дальше. Джорно встает из-за стола. Опирается о Леоне плечом, как об стену. И почему-то не получает по роже. — Но ты не съехал. Ты остался — словно ничего не было. — Может, сейчас мне тоже стоит так сделать, — Аббаккио выдыхает дым из легких так, будто хочет выжать себя, как губку. Задумчиво продолжает: — Сделаю вид, что ничего не было. И просто позволю вам жить дальше. — Ты — идиот, — устало говорит Джорно. Он чувствует себя изможденным. — Теперь мы на оскорблениях? — поднимает тонкие брови Леоне. — Потому что я выиграю эту битву. — Ты идиот, потому что мы… — Вздох. — Мы не хотим «жить дальше», пойми уже. Мы не будем парой без тебя. Это так не работает. — Я никогда не дам вам какой-то «спокойной жизни», понимаешь ты? Это было проще только с тобой — я тебя кучу времени знаю, мне… Нормально. Но Бруно… В этом всратом тандеме он будет только терять. — Бруно сказал, что ты ему нравишься, — идёт ва-банк Джорно. Леоне молчит. — Более того, если бы ты тогда не убежал, как сраный трус, коим ты и являешься, он бы тебя поцеловал. Ты не понимаешь, Аббаккио. Нет никакого выбора. Тебе не нужно выбирать. Ты любишь меня одним способом, а Буччеллати другим. — Я тебя не люблю. Повисла секундная пауза. Джованне не больно — он знал, на что идёт. — Я… могу жить с этим. — Но ты не обязан, — Леоне тушит сигарету о подоконник и поворачивается к нему. Кладёт одну руку на плечо и крепко сжимает: — Слушай-ка, Джорно. Слушай и запоминай. Все это время, — и да, я конченный ебанавт, но я это понимаю, — все это время ты был рядом со мной. Ты сделал очень многое для меня. Я правда… ценю это. Но все имеет свойство заканчиваться. Тебе нужно просто отпустить меня и двигаться дальше. Джорно сбрасывает чужую руку с плеча. Он даже не злится: — Ты прав в одном. Ты конченный ебанавт. Ты даже не помнишь — или не хочешь помнить, что я, вообще-то, признался тебе. В любви, Леоне. Ты мне нравишься — так же, как Бруно. Это не просто, блядь, интрижка. Это так не выкинешь. Аббаккио вздергивает подбородок, на лице написано недоверие. Джорно продолжает: — И теперь ты слушай. Я тебя достаточно знаю, чтобы сказать: ты не умеешь любить. Ты не умеешь показывать привязанность, быть в нормальных отношениях, заботиться о людях, но. Но ты умеешь показывать, что тебе не насрать. Всей твоей руганью, присутствием, тычками — что ты ещё с нами. Что ты живой. Думаешь, я не знаю, зачем ты пьёшь? Зачем вечно сражаешься? — Ты нихрена обо мне не знаешь. — Я знаю, что тебе нужно иметь место, куда ты сможешь придти и отдохнуть. Быть собой, а не машиной для выполнения приказов. Пока ты будешь цепляться за свои одержимости, ты не сможешь двигаться вперёд. Аббаккио молчит. На кухне совсем стемнело, в соседних домах зажглись, как светлячки летом, золотые квадратики окон чужих квартир. Лица друга не видно в потёмках, но понятно, что его взгляд устремлён на улицу — куда-то наверх, за изогнутые крыши. — Я полюбил тебя за то, что ты просто есть, Леоне. Попробуй… дать нам шанс нравиться тебе тоже. — Но я не понимаю, зачем. — Не у всего должен быть смысл. Джованна замолкает. У него нет сил продолжать что-то доказывать. Все, что он хотел сказать — он сказал. Остаётся только дождаться реакции, хоть какой-то. Хоть взгляда. Но Аббаккио не смотрит на него. Он прислоняется пораненным лбом к прохладному оконному стеклу. Джорно вспоминает ещё кое-что: —…ты назвал меня тогда своим лучшим другом. — За неимением других, полагаю, — невесело ухмыляется Леоне. Голос его звучит глухо, будто он сидит в глубоком колодце: — Всего лишь кончились варианты оскорблений. —…это было мило. — Заткнись. Не ожидай, что я размякну тут с вами и превращусь из лягушки в царевну. Я не собираюсь меняться только потому, что вы, двое ебучих нытиков, посмели в меня влюбиться. Джорно пару раз недоуменно хлопает ресницами, а потом смеётся. Его накрывает волной какого-то истерического, глупого смеха, и он все хихикает и хихикает, не в силах остановиться. Аббаккио смотрит на него по-птичьи, краем глаза, и улыбается уголками сухих, потрескавшихся губ. — Не меняйся никогда, Аббаккио, — Джорно садится обратно за стол. Леоне следует за ним. — Я все ещё не сказал «да». Мне надо подумать, — грубовато вставляет он. — Думай. Я приму любой вариант твоего ответа. Потому что так друзья и поступают. После довольно долгой паузы, в течении которой Джованна успел открыть ноутбук и файл с эссе, Аббаккио вдруг говорит: —…извини. — За что именно за эти три года ты извиняешься? — с удивлением спрашивает Джорно из-за экрана. — Завали… — на лбу появляется глубокая морщина, пластырь с раны чуть косится. — Я… За то, что вечно стебался над твоей ориентацией. Это было глупо. — Я не обижаюсь, — Джорно запрокидывает голову, глядит в темный потолок, на который отбрасывают причудливые тени фонари с улицы: — Для тебя все чёрное или белое. Гей, натурал. Но это глупо. Мир не устроен так просто. Нету какого-то четкого разделения на категории, понимаешь. Есть только ты и как ты себя чувствуешь. — Знаю, — говорят ему тихо в ответ. — Знаешь лучше, чем кто-либо. — Это ведь всегда был ты, верно? Тот, кто увидел, ну… меня. Всего меня. Увидит ли Бруно? — Уже видит. Тебе надо меньше думать о том, как тебя видят другие люди, иначе ты заблудишься в них и потеряешь себя. — Философ. Не зря высшее получаешь. — Должен же кто-то. —…Джорно? Экран ноутбука гаснет. Вся комната вновь погружается во тьму. — М? — Я… Аббаккио словно сам себя останавливает на полуслове. Он хочет что-то сказать, но крепко сжимает вместе губы. Потом Джованне даже кажется, что он его поцелует, но Леоне передумывает и с этим. В итоге он, непонятно чему, машет рукой и двигает из кухни. Останавливается только в коридоре. — Спасибо. Голос тихий, низкий, и чуть дрогнул на середине слова. Джорно не поворачивается к нему, прячет улыбку в сумерках. «Не благодари, — думает он с интонацией Буччеллати у себя в голове. — Не благодарят за такое». Джованна заходит к нему в комнату уже за полночь, заставая Аббаккио сидящим, ссутулившись, на краю кровати, и чистящим пистолет. Рядом — жестяной чемоданчик со всем необходимым. Когда он поднимает тяжёлый взгляд, Джорно примерзает к месту, потому что именно таким — полуголым, с залепленными пластырями царапинами, кучей разных татуировок и раной на лбу, с собранными в пучок волосами, — Леоне больше всего похож на преступника. Пальцы его перепачканы, на лице — усталость и непонимание. Даже страшно представить, как много вещей он обдумывает прямо сейчас. Глаза его говорят: «Чего надо? Ты уже выебал мне мозг своими разговорами». — Я в магаз. Тебе взять чего? Пауза. — Мармеладок возьми. — Окей. Больше они на эту тему не разговаривали. *** Шли дни, недели. Сентябрь сменился октябрем с первыми заморозками, опавшими листьями и прохожими в клетчатых шарфах. Джорно достал из гардероба зимнюю университетскую форму, с жилеткой и тёплыми брюками. Леоне стал чаще пропадать на работе, но реже приходил с новыми ранами — видимо, после того, как ему сняли швы, а на лбу все равно остался розовый шрам, он решил быть аккуратней (или мафиози впадают в зимнюю спячку). Бруно окончательно обосновался в тату-студии в центре, принимал определённое количество клиентов в неделю, упражнялся в пирсинге. Он все шутил, что однажды проколет Джорно уши, а тот был не против. Бруно часто заходил в гости — поначалу это было неловко, как бывает, когда друг не знает, что можно, что нельзя, где ключи, чайник, полотенца, но потом он попросту появлялся и исчезал, словно жил вместе с ними. Из-за того, что дома все трое парней бывали редко, иллюзия присутствия не проходила. С холодами приходила ясность ума. Леоне всегда ненавидел лето — его временем года была осень: промозглая, влажная и с колючим ветром, приносящим соленый запах моря. Он рефлексировал над словами Джорно и Бруно, перестраивал внутри себя то, что строил годами. Теперь казалось правильным измениться ради других людей. Аббаккио из прошлого лишь посмеялся бы, но патологический страх остаться одному не позволял отпустить Джованну. «Только не пустая квартира. Только не снова». Джорно более менее пробудил в себе желание учиться, исправно ходил в универ и периодически становился жертвой шуточек Бруно и Леоне по поводу высшего образования, но в целом, эти двое поддерживали его, как могли. Бруно был невероятно умён — он знал почти все, хотя и закончил другую специальность, а Аббаккио неожиданно стал подвозить на учебу. Однажды он купил Джорно шарф. Это был самый странный подарок в жизни Джованны. Странный, но, несомненно, приятный. Рутина затаскивала в свои путы, приводя мозг в спокойное, уравновешенное состояние. Все трое уже не были едва знакомыми чужаками — они стали друзьями. Необходимость и синхронизация, такое редко бывает. У них даже появился групповой чат, который Аббаккио искренне ненавидел. [мэри поппинс]: рассказываю анек [засранец]: давай давай вперёд ура [мэри поппинс]: приходит мужик к доктору, говорит: «доктор у меня вход болит» и показывает на жопу, доктор отвечает «пока будете называть это место вход, оно и будет болеть» [засранец]: ЙХЦХЦЗУЗУЗУЗУХХВХВХВ [я]:… [я]: вы оба тупые. За весь октябрь, они не разу не спали вдвоём. Ни Леоне с Джорно, ни Джорно с Бруно, ни Бруно с Леоне. Просто не могли порознь. Поцелуи, прикосновения, взгляды — да, но заходить дальше было боязно. Джованна периодически обсуждал что-то с Бруно, рассказывал про их трехлетний опыт, а Бруно, в свою очередь, поведывал древние байки о своей бурной молодости. Аббаккио хотелось расслабиться, забыться в чужих умелых руках. Но он хотел быть трезв. Запомнить каждое мгновение. И двигаться дальше — если вдруг что. В начале ноября, однажды, он приехал очень рано из магазина Фуго — где-то к четырём или пяти вечера. Джорно проебывал пары дома, лежал у себя в комнате и, кажется, смотрел какой-то сериал. Леоне возникает в дверях и очень долго на него смотрит. Столько, что Джорно становится некомфортно: — Ты чего-то хотел? Хер его знает, чего: сигарет, футболку погонять, книгу? Аббаккио подходит ближе, садится на край дивана и упирается рукой прямо напротив груди Джованны. Тот все ещё недоумевает, глядя на сердитое лицо прямо над собой. Леоне выглядит злым, потом смущенным, потом решительным: — Тебя. «Черт». Джорно замирает, его сердце делает кульбит, тут же отдаёт жаром в животе. Он чувствует, как по губам расползается пакостная улыбочка, но титаническим усилием воли ее сдерживает. — Звони Бруно. Аббаккио встает и вылетает из комнаты. Чуть погодя хлопает дверь ванной. Джорно все еще ощущает это странное чувство, как будто ему вот-вот подарят автомобиль. Открывает диалог с Буччеллати — слава богам, он онлайн. [засранец]: ты ща занят? [мэри поппинс]: нет. что-то случилось? [засранец]: сможешь приехать? [мэри поппинс]: ЧТО ОПЯТЬ С ЛЕОНЕ [засранец]: 😏 [засранец]: он сказал «да» [мэри поппинс]: я уже успел вспомнить всех предков [засранец]: у тебя вроде нет сегодня больше клиентов, заедешь в магазин? [мэри поппинс]: хорошо. [засранец]: ага. ждем~ Бруно смотрит в потемневший экран телефона секунд десять, а хитрое выражение лица Джорно стоит перед глазами. Тому не надо было уточнять, например, какую смазку покупать или что вообще понадобится — они обсуждали все уже как минимум раза три. Буччеллати чувствует, как горят щеки и шея. Он подхватывает сумку и споро покидает студию. Аббаккио придирчиво осматривает себя в запотевшее стекло ванной. Он не волнуется и не переживает, он знает, чего хочет. А потом замечает на собственном лице улыбку и тут же мрачнеет, сдвигает брови. Ещё чего не хватало — давать двум говнюкам повод видеть, как он доволен происходящим. Он пробыл в ванной достаточно долго, чтобы Бруно успел приехать (плюсы жизни в центре) и тихонько о чём-то говорить с Джорно на кухне. Он курит — какую-то электронную сигарету, выпускает вокруг себя огромные клубы дыма, и когда Леоне заглядывает на кухню, видит их обоих в туманной дымке, с одинаково-пакостными выражениями на лицах. Аббаккио нарочно корчит мину, упирает руки в бока, вокруг которых обмотано полотенце: — Ну? Я до завтра ждать буду? Парни переглядываются. — Пойдём к тебе, — наконец говорит Джованна. — У тебя у единственного нормальная кровать в комнате. *** — А грушу-то за что? — индифферентно интересуется Леоне. — Там крюк в потолке, — следует спокойный ответ. Бруно хихикает. — Зачем же он был туда вбит? Что-то мне подсказывает, что не для боксерской груши. — Возможно. Но мы давно им не пользовались. — Трусишь? — Заткнись. Буччеллати берет обе его руки в свои. Переворачивает ладонями кверху. — Джорно, — говорит тихо, но малец слышит, тут же споро подаёт наручники — обычные, с кожаной подкладкой. Леоне хмыкает про себя: он никогда не думал, что даст надеть их в присутствии двух людей разом. Помимо того, он прекрасно знает, как в них затекают руки, что их не порвать, не растянуть, и в предвкушении автоматически кусает себя за губу. Бруно поднимает глаза: — Не терпится? — Кто бы говорил. Аббаккио поднимает руки над головой. Бруно быстро кивает Джорно, и тот отточенным движением запрокидывает цепочку наручников на крюк. Потолок не такой уж высокий, и Леоне не натянут, как струна, скорее, стоит в расслабленном положении, способный согнуть руки в локтях. Буччеллати даже не пытается скрыть заинтересованность — он впервые видит его полностью голым, в одном белье, проводит пальцем по крупным грудным мышцам, животу, бёдрам. Джорно подаёт ему знак бровями, Бруно словно просыпается: — Правила. Сегодня ты молчишь. Аббаккио прищуривается. Ничего не отвечает, но красноречиво поджимает губы. — Можешь стонать, разумеется, — следующие слова ему выдыхает уже прямо на ухо, прижимаясь телом к телу. — Если посмеешь. «Блядь». — А, и да, — Джованна резко обхватывает его голову длинной чёрной шелковой лентой. — Мне помнится, давно мы не играли со светом. Вот это уже обидно, Леоне хотелось наблюдать. Но, когда все вокруг меркнет, и он не видит ровным счётом ни черта, он начинает заводиться. Это происходит само собой — руки зафиксированы над головой, он не способен пошевелиться, даже минимальные движения бедрами или плечами ограничены, хотя и стоит прочно ногами на полу. Он абсолютно беззащитен, кожей ощущая присутствие двух людей — Джорно сзади и Бруно спереди. «Сможешь ли ты различить нас?.. Два разных человека. Только один ты. Не страшно?» Джованна берет его со спины под подбородок, держит голову ровно, в направлении Бруно. Тот не спешит, касается губ пальцами, поправляет шелковую повязку и тёплым дыханием обжигает лицо: — Приступим. Буччеллати не целует его, лишь пожирает глазами. Джорно обнимает со спины, водит руками по рёбрам, груди, шее. Движения абсолютно невинны, даже без царапин, и это ужасно раздражает. Бруно мягко целует в ключицы, покрывает поцелуями грудь. Будь это Джорно, Леоне бы уже рассыпался в оскорблениях, уж больно не любит эти подготовки и разогревы, но сегодня — он молчит. Джованна тем временем хватает пальцами за волосы на затылке, крепко сдавливает, целует куда-то в скулу, уголок губ… Он сталкивается взглядами с Бруно: — Подай мне, — и кивает головой в сторону необходимого. — Время начать шоу. Аббаккио напрягается. Он всегда очень напряжен, когда беззащитен, и именно такое положение вещей заводит его больше всего. Бруно послушно подаёт стек — темно-красный, длинный, с рукояткой из кожи, и смотрит. Наблюдает. Учится. Джорно через Леоне тянет руку, берет Бруно за подбородок и быстро целует, не закрывая глаз: — Можешь помочь ему… Когда посчитаешь нужным. Бруно все ещё одет: рубашка, штаны. Сможет ли он надевать потом эту одежду на работу? Или атмосфера комнаты с тяжелыми занавесками, сумерки уходящего ноябрьского дня и запах чужого человеческого тела навсегда вплетутся в ткань одежды?.. Джорно нравятся эти мысли, когда он скидывает свою футболку. Ему жарко. Жарко, когда он языком считает позвонки Аббаккио и ощущает тонкую вязь татуировки в виде дракона, набитой на спине. Шрамов тоже хватает: больших и маленьких, в основном старых. Неровности на коже, округлые мышцы… Все это принадлежит только ему сейчас. Помня старую, как мир просьбу, ещё с первых сессий с Леоне, он убирает его длинные волосы со спины, чтобы не дай бог не накрутились на плетку. Проводит кончиком — снизу, от кромки белья, вверх — до лопаток. — Обычно ты что-то говоришь в этот момент, — мурлычет Джорно. — Но как же приятно, черт возьми, когда ты тихий. И бьет. Быстро, четко, уверенно и отработанно. Как полагается. От лопатки до лопатки на бледной коже моментально появляется тонкая розовая полоса. Аббаккио ахает от неожиданности, хватает ртом воздух, но не более того. Все его тело дергается, но не издаёт ни звука. Бруно восторженно присвистывает: — Да ты профи. И долго он может молчать? — Давай проверим. Ещё удар, хлопок о кожу, и ещё. Сильнее, ярче. Опять тело дергается, голова с завязанными глазами падает на грудь. — О, нет-нет, — кончик плетки мягко касается обнаженных бёдер. — Держи голову ровно. Буччеллати? Бруно подходит близко-близко спереди, берет лицо Леоне в ладони. Он изучает его глазами: покрасневшие щеки, сведенные вместе брови. Аббаккио настолько хорошенький в этом глупом неподчинении, что ужасно хочется заставить его сделать хоть что-то. Среагировать. Подчиниться. Принадлежать. Буччеллати смотрит через чужое плечо на Джорно, тот расплывается в улыбке и поднимает руку со стеком. В следующий момент, когда он бьет, Бруно целует Леоне в губы. И тот, наконец, ломается. Отвечает на поцелуй, грубовато, но Бруно ведёт. Он нарочно с силой приминает чужие губы, кусает за нижнюю, держит обеими ладонями, а Джорно спокойно, в своём темпе, ещё пару раз опускает стек на спину Леоне. Тот издаёт не то всхлип, не то стон. Буччеллати отстраняется и смотрит на то, как румянец стыдливо расползается по щекам и шее. — Хорошо справляешься, — неожиданно сам для себя говорит Бруно. — Но, может, хватит сдерживаться? Аббаккио сжимает губы. Он не то, чтобы боится или хочет показать себя — просто выжидает. Спина горит, пересеченная уже несколькими розовыми полосами. Руки — где-то далеко над головой, бряцает бляшка наручников о железный крюк. Джованна с видом творца наклоняет голову набок и бьет, чуть слабее, только по бёдрам. Сзади, над коленями — слабое место. Леоне выпускает воздух через нос. Бруно нравится, когда он сдерживается, но хочется большего. Он мягко опускает правую руку на чужой живот, а левой обнимает за шею, прислоняется лбом ко лбу. Скользит пальцами по напряженному прессу, касается края узких шорт. «Это то, что Джорно имел в виду под “помощью“?..» Джованна кивает ему, словно читая мысли. У Аббаккио есть кинк на секс через одежду. Нет никакой нужды полностью обнажать его, по крайней мере пока. Бруно целует чужую линию челюсти с немного колючей щетиной и кладёт, наконец, руку на пах. Леоне — твёрдый, как камень, — напрягается, стек опускается на беззащитные бедра и задницу. — Даже немного жаль, что ты этого не видишь, — шепчет Джорно. Его голос становится ниже на пару октав из-за возбуждения. — От этих полос остаются красные метки. Немного синие даже. Долго будут сходить… но ты же не против, да? Он выводит на диалог, на агрессию, специально провоцирует. Получается контраст — сзади обжигает желанной болью и язвительными словами, спереди — чья-то рука, по-видимому, Бруно, ненавязчиво, нежно, чтоб его, ласкает через ткань. Леоне ловит флешбек. Тело предаёт его, колени трясутся от очередного скользящего удара, а сквозь зубы доносится низкий, горловой рык. Буччеллати все не отводит от него глаз: — Ну же, — шепчет в самое ухо. — Неужели ты ничего не хочешь сказать?.. После быстрого удара, который Джорно специально делает по заднице, он все же стонет. Громко, открывает рот, запрокидывает голову. Бруно смотрит на него зачарованно, его глаза темнеют. Джованна лишь усмехается. Все старания стоили того, чтобы увидеть, как в первый раз Аббаккио раскрывается. Если он стонет — он побежден. Он сдаётся, вывешивает белые флаги и отключает мозг, отдавая своё тело и душу в чужие руки. Бруно не выдерживает, с невесомым вздохом целует его снова и снова, быстрыми поцелуями затыкая рот. Леоне принимает все, даже задерживает дыхание. Джорно откладывает стек и прижимается сзади, кожей к коже, распухшей от ударов; умудряется протиснуться пальцами под белье и коснуться по-настоящему, обхватив пальцами влажную головку. Он возбуждён до предела. Готовое блюдо — только возьми, да съешь. — Урок первый, — говорит Джованна, обращаясь к Бруно. — Больше всего его заводит именно боль. Буччеллати улыбается, потом понимает, что Леоне не увидит улыбки и убирает его седые волосы за ухо: — А я, новичок, думал, там много всего знать надо… — Много. В следующий раз будет больше. Сейчас предлагаю закончить этот. Они вновь переглядываются, понимают друг друга с полуслова. Аббаккио снова подбирается, собирает себя в кучу — он раскалён, ему хочется продолжения и он не имеет ни малейшего понятия о том, что будет дальше. Ну, может представить, конечно. Но спросить, выдать язвительный комментарий — нет. Ослушаться приказа себе дороже. В конце концов, он сам выбрал эту роль. Джорно окончательно раздевается, кидает одежду куда-то в угол. Он довольно худого телосложения, но сухой, поджарый, с ярко выдающимися мышцами: хорошая наследственность; тонкая кожа покрыта чуть заметными веснушками на плечах и груди. Снимает резинку с косы, золотистые локоны тут же рассыпаются по плечам. Бруно окидывает его липким взглядом от макушки до пальцев ног и получает в ответ пошлую ухмылку: — Хочешь?.. — Может, позже, — уклончиво отвечает Буччеллати. Хочет. Ужасно. Аж в глазах темнеет от возбуждения, но не время сейчас. И это самое лучшее — знать, что потом будет что-то ещё. Джованна понятливо кивает, берет тюбик со смазкой и возвращается к Леоне. — Раздевай его. Бруно стягивает шорты окончательно, проходится пальцами по полосам на бёдрах и спине. Возникает какое-то рефлекторное желание прикоснуться ртом, но он помнит инструкции — Леоне этого не выносит. Джорно тем временем давит пальцами на поясницу, вынуждает прогнуться. — Обопрись на Бруно. Давай, тебе же лучше. И коленом раздвигает чужие ноги. Буччеллати увлекает Аббаккио в объятия, утыкается носом в шею, оставляет пару засосов. Леоне низко стонет, но тихо. Он весь — словно наэлектризован, в ожидании. Джорно раздвигает его ягодицы и ладонью проходится снизу вверх, оставляя щедрый слой смазки. Затем он целует его в загривок, цепляет кожу зубами — покрепче, до крови. Бруно зачарованно смотрит, как по бледной коже течёт крохотная рубиновая капля. Сквозь зубы Аббаккио слышно какое-то ругательство шёпотом, но Бруно затыкает его одним из своих великолепных поцелуев. Джорно вводит один палец. — А ты решил не упрощать мне задачу, да? Тугой, черт. Если до этого Леоне стоял более-менее ровно, то когда Джованна начинает размерено растягивать его, трахая пальцами, ноги дрожат и стоять становится сложно. Висеть на руках — не вариант, приходится собирать остатки логического мышления в кучку и изо всех сил напрягать мышцы торса. При этом надо расслабиться… а то будет только больнее. Бруно держит его в горсти рук, принимает на себя вес и дрожь чужого тела. Леоне не сдерживается — стонет сквозь зубы, прячет лицо у него на плече, тяжело дышит. Хочется посмотреть, как Джорно его растягивает, но не получается, ведь отпустить сейчас нельзя. Джованна ловит взгляд Бруно. Многообещающе и долго смотрит на него. — Попробуй расслабиться, — обращаясь к Леоне. — Иначе хуже будет. Гортанный рык можно истолковать по-разному, в основном как: «Заебал медлить. Меня трахнет сегодня кто-нибудь или нет?» Джорно и впрямь медлит. Он знает, что бывает без должной подготовки, и приятного в этом мало. Но тут Аббаккио вдруг двигает задницей, насаживается на пальцы. Изумлённый, Джованна аж останавливается. Оказывается, это Бруно, мягко проводящий длинными пальцами по члену Леоне, сжимает (то ли нарочно, то ли случайно) у основания. Тот скрипит зубами и издаёт один из непознаваемых ноющих звуков в индивидуальном музыкальном диапазоне. — Блядь, — говорит вслух Джорно. — Так и впрямь проще. Три пальца входят по костяшки, хлюпая смазкой. Насколько можно судить, он готов. У Джорно ужасно тяжело в паху, как-никак, даже если все это время он не касался себя, он возбуждён, а стоит у него так, что аж больно. Бруно, этот мудак, ещё умудряется и смеяться над его горем: — Может, сделаешь что-нибудь? Ты его сейчас просто кончишь без собственного участия. Смеющиеся синие глаза встречаются с изумрудными. Между ними — тело Леоне, а Буччеллати опять в белой рубашке, напоминает призрака, крепко держит его за талию, прогибает, чтобы было удобней. Джорно приставляет головку члена, выдыхает. И входит. Аббаккио глухо мычит. Это не самое приятное ощущение, даже болезненное, и, возможно, кто-то другой попросил бы остановиться, но точно не он. К тому же, Джорно прекрасно знает, что останавливаться нельзя, и вводит во всю длину, отчего Леоне выгибается в позвоночнике. Бруно же целует его, языком изучая чужой рот, а смотрит на раскрасневшегося, растрепанного Джованну. Тот вцепляется в бёдра крепко, не боясь оставить синяков, отодвигается — и вновь входит. Глубоко, с ужасно-пошлым мокрым шлепком, выбивая хриплый стон. — П-пожалуйста, — сорванный голос Аббаккио повергает обоих его партнёров в шок. — Быстрее… У Джорно что-то загорается в глазах — там, глубоко, под самой радужкой. — Тебе кто-то разрешал говорить? — и вновь толкается внутрь, прислоняется со спины, кусает за мочку уха. — Я разрешал, Бруно? — Не-а, — сладким голосом говорит Бруно. — Не припомню. Аббаккио вновь краснеет, на лице выступают бисеринки пота. Он дрожит, но на губах появляется ухмылка — ее, впрочем, легко убирает пара быстрых толчков члена Джорно внутри. Ощущения слишком сильные — как чаша, наполненная до краев, имеет свойство переливаться, так и Леоне хочется больше, он не выдерживает этот медленный темп, специально взятый его мучителем, чтобы довести до ручки. Насаживается сам — насколько позволяет крохотный радиус движения из-за наручников. Пальцы Бруно дрочат ему спереди, член Джорно сзади, и он по-прежнему ничего не видит. Ему хочется вцепиться пальцами в чьё-нибудь плечо, но и этой возможности он лишён, так что сжимает кулаки в наручниках, вдавливая ногти в кожу. Бруно это замечает и быстро смотрит на Джорно. Тот, в перерывах между толчками указывает пальцами себе на грудь. Буччеллати мигом схватывает посыл и, склонив голову, кусает Леоне за ореол соска, который чуть не взвизгивает от неожиданности. Бруно быстро зализывает ранку и продолжает покрывать широкую грудь укусами, расплывающимися неаккуратными пятнами. У Джорно кончается терпение. Он сбивается с темпа. Собственное возбуждение окончательно застилает глаза, рациональность исчезает к черту. Остаётся только тело перед ним, собственные руки, вцепившиеся в кожу, изогнутая спина в ярко-розовых полосках… Задница у Леоне превосходная, он сам — великолепен, к тому же, в привязанном состоянии. Джованна знает, что надолго его уже не хватит и быстро говорит Бруно: — Сними повязку… Тот тут же слушается, чёрная лента, как змея, исчезает. Глаза Леоне некоторое время ошалело мечутся, привыкая к и без того плохому освещению. Затем он видит прямо перед собой Бруно, двигается к нему всем корпусом, разрывается между ним и Джорно, крепко держащим сзади. Черт, лучше бы оставили глаза закрытыми. Но Джованна, этот мучитель, слишком хорошо его знает. Продолжая двигаться, быстрее и быстрее, он поворачивает за подбородок его лицо к себе. Полностью обернуться Леоне физически не может, поэтому стоит вполоборота, и его выражение лица видно и Бруно, и Джорно. Аббаккио в очередной раз чуть не воет от особенно сильного толчка. Буччеллати тоже наращивает темп, двигая рукой сверху вниз, подстраиваясь под Джорно. Леоне покоряется окончательно, он просто жаждет разрядки. Весь организм горит и ноет, выпрашивая желаемое. Но он не может ничего сказать, пока Бруно вдруг не говорит: — Попроси хорошенько. И мы позволим. Джорно не против, он плотоядно усмехается. Любимый вид искусства — непокорный засранец прогибается под ним, умоляя продолжать. Если бы сегодня не было табу на разговоры, Аббаккио бы уже рассыпался в словах, оскорблениях и угрозах. Но он молчал — и отлично поработал. — Умоляю… Дважды просить не надо. Джорно весь сворачивается, как в клубок, над чужим телом, утыкается лбом в основание шеи. Бруно же берет Леоне за подбородок, заставляя в пике смотреть прямо себе в лицо. Зажмурившись на последнем толчке, Аббаккио кончает, весь вытягивается в руках своих любовников. Джованна буквально тут же ловит момент, когда внутри чужого тела все умопомрачительно сжимается и кончает тоже. Внутрь — что, впрочем, грозит потом тычками и щипками, но игра стоит свеч. Буччеллати смотрит на растрёпанные светлые волосы, залитое румянцем, обычно невозмутимое, но сейчас искривлённое миллионом эмоций лицо. Аббаккио выглядит прекрасно — как шлюха. Это выражение хочется запечатлеть на сетчатке, потому что видеть вечно саркастичного, ядовитого мужчину в таком состоянии и понимать, что ты участвовал в процессе, серьезно поднимает самооценку. Джорно издаёт тихое «уф-ф-ф» и отстраняется. Тут же снимает конструкцию с крюка, и наручники — с запястий Леоне. Аббаккио с удовольствием вытягивает затёкшие конечности, а Джованна автоматически растирает ему кисти, тянется за поцелуем. Леоне мягко и быстро целует его: — Неплохо, — выдаёт он, приводя дыхание в норму. — Бля, — Джорно даже не удивлён реакции. — Я, конечно, не настолько эмоционален, как ты, но это был лучший секс за последние три месяца. — Конечно, ты же ебал, а не тебя. — Ну так можно и меня, — и ещё ухмыляется. Откуда у него столько сил, одному богу известно. Аббаккио отнимает свои руки (с красными отметинами на кистях), наклоняется за упаковкой салфеток, быстро вытирает себя сзади, натягивает трусы. Джорно хихикает, Леоне щёлкает его по лбу, хмурится: «Я же просил не внутрь, ты че, отсталый? — Да тебе же самому нравится, ты не сказал остановиться…». Затем поворачивается: — Мне кажется, Бруно, я слегка обделил тебя вниманием. — Тебе кажется, — отзывается Буччеллати. — Я был бы доволен даже просто наблюдать… А уж участвовать мне понравилось не меньше. — Я не совсем это имею в виду… — Леоне привлекает его к себе за талию. — У тебя стояк. — Ага, — хмыкает Бруно. — Я мужчина. Такое периодически случается. Аббаккио закатывает глаза. Указывает на свою кровать. — Ложись. Живо. — Да погоди… Погоди ты! Леоне толкает его на покрывало с нешуточной силой. Бруно устраивает все происходящее, но вечная забота об окружающих вспыхивает в нем абсолютно неуместной искрой: — Ты сам-то в порядке? Чтобы ещё продолжать? Аббаккио недоуменно наклоняет голову, что придаёт ему сходства с большим псом, вроде русской борзой: — А почему нет?.. Я хочу этого, ты хочешь этого, в чем проблема? — Я вообще пас, — машет рукой Джорно. — Устал. — Я… Бруно отворачивается, закрывает рукавом лицо. Он чувствует, как теперь сам заливается румянцем. Аббаккио и Джорно недоуменно переглядываются: — Эм, Бруно?.. — неуверенно спрашивает Джованна. — Ты как? Мы можем остановиться в любой момент, только скажи. — Non in questo caso, — бормочет Буччеллати. Он слишком сильно, ужасно хочет, чтобы все продолжалось. Просто боится причинить неприятности. Аббаккио, этот человек с нулевой эмпатией, как-то ловит настроение: — Расслабься и получай удовольствие. Больно не будет… если только сам не попросишь. Буччеллати лежит на спине, ноги, согнутые в коленях через край кровати, касаются пола. Он сам расстёгивает рубашку до середины, когда Леоне вдруг шлепает его по рукам: — Я сам. Сказал же — успокойся. Звук его голоса успокаивает Бруно, но он все равно ищет глазами Джорно. Тот садится в головах кровати, быстрым движением кладёт башку Буччеллати себе на колени. Джорно лучше, чем кто-либо, понимает этот тупой груз вины и вечное самонакручивание, когда боишься расслабиться и получить что-то хорошее. Когда они оба рядом, Бруно спокойно. Ему просто нужно немного времени, чтобы привести свои мысли в порядок. Аббаккио до пизды все эти долгие мучения и размышления, он перешагнул через концепт смущения еще в начальной школе. Он расстёгивает окончательно рубашку Бруно (серьезно, у этого парня есть какая-то другая одежда), и его брови взлетают до самой причёски: — Буччеллати. Это что, боди?.. Джорно выглядит не менее шокированным. Сейчас они с Аббаккио похожи на двух мужланов в музее мирового искусства, спрашивающих у экскурсовода, почему у Венеры Милосской нет рук. — Одно из увлечений, — томно говорит Бруно, проводя рукой по своему торсу в чёрных кружевных узорах: — Это преступление, офицер? Леоне, так не получивший своего полицейского образования, без раздумий говорит: — Да. Джованна лишь кивает. Он выжат, но зрелище и впрямь не для слабонервных. Кружева на тёмной, покрытой татуировками коже, держащиеся на бретельках у плеч и заканчивающиеся где-то в паху выглядят слишком хорошо. Бруно вообще реальный человек? При этом, сквозь рубашку боди не видно, блять. В голову Аббаккио, похоже, приходит та же мысль: — И долго ты в нем ходил? — настороженно спрашивает он, опускаясь на колени между ног Бруно. Тот расплывается в акульей улыбке: — Достаточно. Леоне смотрит снизу на Джорно с таким шокированным выражением на лице, что становится стремно. Леоне сложно удивить, он перешагивает через трупы, головы и разговоры с клиентами каждый день. Но когда он видит парня в боди, у него, кажется, что-то щёлкает в мозгу, и Джованна не осуждает. Не хочется владеть Бруно — хочется сделать ему так приятно, чтобы он забыл себя. — О-окей, я завис немного, — говорит Аббаккио с туманом в глазах. — Пиздюк, передай резинку. Джорно недоуменно приподнимает брови. Леоне тут же машет рукой, уже жалея, что использовал такую формулировку: — Для волос! Второй забег я не выдержу сегодня, слишком стар уже. — Ты старше меня на год, — раздаётся от лежащего Бруно. — Ты вообще молчи. Аббаккио убирает волосы в хвост. Ухмыляется. На его лице любая улыбка выглядит угрожающе. Джорно с удовольствием наблюдает за ним. Буччеллати выглядит немного напуганным. Леоне хорош во многих вещах, и как минимум о пятидесяти процентах своих умений он попросту не может распространяться на широкой публике. Например, что побочным эффектом от высокого болевого порога, в его случае, является почти полное отсутствие рвотного рефлекса. Аббаккио ведёт руками по животу Бруно, задевает кружева, вырисовывает какие-то узоры. Целует кожу на рёбрах, выступающих костях таза, языком проходится по тёмной полоске волос от пупка. Расстёгивает пуговицу на брюках и одним движением спускает их до колен. Боди не имеет отдельной части, вроде трусов, чтобы можно было снять ее, и сверху на кружева Бруно белья не носит. Оглядывая его член в чёрной сеточке ткани, Леоне лишь хмыкает: — Много ли у тебя ещё секретов от нас? Ответа на вопрос не поступает. Бруно, не смущаясь, смотрит прямо на него из-под приспущенных век. Его голова лежит на коленях Джорно, поэтому вид открывается потрясающий. Аббаккио без прелюдий отодвигает ткань в сторону (не заставлять же его полностью снимать боди) и, словно издеваясь, касается головки одним пальцем. Бруно вздрагивает. — А у него больше, чем у тебя, — ядовито говорит Леоне, поднимая голову к Джорно. — Живи теперь с этим. — Зато у меня шире! — В гейском сексе ширина — это не так уж и важно. — Что-то не припомню, чтобы ты раньше жаловался, — обиженно бурчит Джорно. — Парни, — не своим голосом вклинивается Бруно. — Пожалуйста… Давайте не сейчас. Аббаккио снова ухмыляется. Он не собирается действовать руками — если благодарить, то благодарить по-настоящему. И он, отодвинув крайнюю плоть, облизывает крупную головку, одним круговым движением. Тело Буччеллати вновь дергается, и он инстинктивно сдвигает ноги вместе. Леоне с силой раздвигает чужие бёдра: — Неужели такой чувствительный?.. Никогда бы не подумал. Джованна заглядывает к лежащему у него на коленях парню в лицо. Сложно сказать, краснеет Бруно или нет, но ресницы его дрожат, а грудь ходит ходуном от того, как тяжело он дышит. — Не мучь его, — говорит Джорно. — В другой раз отыграешься. Аббаккио понятливо кивает и берет головку в рот полностью. Солоноватый вкус ему нравится, как и собственный терпкий запах тела Бруно. Не то миндальный шампунь, не то одеколон… Помогая себе пальцами, он обхватывает член губами на половину длины, облизывает и мажет по нежной коже языком. Не жалеет слюны, когда повторяет протяжные, выверенные движения от паха до головки. Буччеллати не стонет, он мечется. Джорно удерживает его за плечи, потому что, судя по всему, порог чувствительности у него очень низкий. Это так заводит, что пересыхает во рту. Серая голова Аббаккио на чужом паху, время от времени мелькающий розовый язык, и тяжело дышащий, дрожащий Бруно — в руках Джованны. О, и звуки — мокрые, громкие, пошлые. Чтобы довести Леоне до подобного состояния, нужно постараться. Бруно же хватает минета, и эти различия кажутся крайне уместными, дополняющими друг друга, будто извращенный пазл. Уложенное каре растрепалось, брови сдвигаются на переносице, дыхание сбито, как на стометровке. Джорно решает не помогать ему, а наблюдать. Лишь позволяет себе надавить на грудь Бруно, чтобы впечатать его в кровать и не дать случайно лягнуть Леоне. Тот, похоже, доволен текущим положением вещей, когда виртуозно берет член Буччеллати в горячий рот полностью. До самой глотки. Это уже вытягивает из Бруно тихий покорный всхлип, и оба парня встречаются взглядами. Джорно расплывается в улыбке, Леоне в ответ ускоряется. Следит, чтобы случайно не задохнуться, размеренно дышит через нос. Член Бруно блестит от слюны и подрагивает, а сам он втягивает живот, вертит головой, упираясь в колени Джорно. «Ему бы сейчас заткнуть рот кляпом, — мечтательно думается Джованне. — Сможет ли он тогда издавать эти очаровательные плачущие звуки?..» Аббаккио не знаком с телом Бруно так, как хотелось бы, он не знает, когда его накроет оргазмом, но пытается подловить момент. Кусает его за чувствительную кожу бёдер, не до боли, а просто чтобы оттянуть неизбежное. Джорно видит, как Буччеллати запрокидывает голову и зажмуривается. Он не выдерживает, воспитание и хорошие манеры летят к чертям, и вцепляется пальцами в волосы Леоне за затылке, направляет его голову в свой темп. Леоне послушно подстраивается, обхватывает распухшими губами ствол члена. В конце, Бруно отстраняется, падает на кровать, а Джорно быстро хватает его за локти. Буччеллати распахивает глаза, словно просыпается от кошмара: — Вот черт! И кончает Леоне в рот. Что странно, тот с ужасно-блядским выражением на физиономии не спешит сплюнуть. Глядя прямо в виноватое, потрепанное лицо Бруно, он сглатывает. Джорно поднимает брови в удивлении. Такого раньше не бывало — это он может сказать точно. — Ты чего… — шёпотом, не веря своим глазам спрашивает Бруно. — Зачем? — Захотелось, — пожимает плечами Аббаккио, большим пальцем проводя по уголку своего рта. Буччеллати приподнимается, приближается и резко берет его за подбородок: — Можно тебя поцеловать? — Если тебе не противно. — Идиот. Бруно опускается на пол, к Леоне, и нежно утягивает его в долгий, благодарный поцелуй. Зарывается пальцами в волосы, снимает несчастную резинку. Аббаккио позволяет ему целовать себя взасос, не давит, полностью занимает принимающую позицию. Когда Бруно отстраняется, весь такой из себя милый и смущенный, Джорно с претензией комически поднимает брови. Аббаккио показывает ему кулак: — Даже не думай. — Ты был мне как брат, — Джованна хватается за грудь, имитируя инфаркт. — Я любил тебя. — Пожалуйста, заткнись нахуй. Не продолжай эту мысль. —…а ты никогда не позволял мне… Леоне встает во весь свой угрожающий рост и очень сурово смотрит на Джорно. Тот продолжает придуриваться, ни капли его не боясь: —…не позволял кончить тебе в… — Замолчи! Аббаккио отвешивает ему подзатыльник, чтобы жизнь мёдом не казалось. Джорно ржёт, глядя на его покрасневшее лицо и гневно искривлённые губы. Леоне раздраженно закатывает глаза: — Я иду мыться. Придурки. Бруно тоже смеётся, провожая его фигуру взглядом, а потом обессилено падает на покрывало рядом с Джованной. Тот весело глядит на него: — Что скажешь?.. — Я что, должен отзыв какой-то оставить?! — Да нет, дурачок. Тебе было хорошо? Буччеллати переворачивается на живот, скрещивает руки и кладёт на них растрёпанную голову. На его лице — какое-то особенное, умиротворенное выражение не то с нежностью, не то с улыбкой, прячущейся в уголках глаз. Его хочется обнять, обвить руками и никогда не отпускать. — Лучше, чем когда-либо. *** Джорно просыпается ни свет, ни заря оттого, что с непривычки чуть не падает с дивана от ощущения тяжести на своём плече. Ему кажется, что его придавило сумкой или подушками, но потом сонные глаза фокусируются и нащупывают чёрную макушку. Бруно спит, уложив голову на то место, где плечо соединяется с грудиной, уткнувшись носом куда-то в рёбра, и тихо сопит. Лица его не видно, но волосы сияют-переливаются здоровым цветом в блеклом освещении. Аббаккио не разрешил ни одному из них спать с собой в одной кровати, так что парням пришлось ютиться на раскладном диване. Джорно ночью, видимо, автоматически обнял его рукой, а он тут же примостился поближе. От щемящей нежности захолонуло сердце. Джованна боялся дышать, пока осторожно провёл пальцами по макушке, опускаясь на смуглую шею. Это все было очень мило, пока Джорно не понял, что руки своей он не чувствует. Разумеется, Бруно же как-никак тяжёлый. Джорно начинает проводить максимально точную и тихую операцию по вызволению руки. Буччеллати не просыпается, напротив, переворачивается на другой бок и снова сворачивается в клубок. Джованна накрывает голые плечи одеялом. Сон отступает, оставляя очень неприятное ноющее ощущение в несчастной руке, а помимо всего прочего, ещё и курить хочется. Джорно вылезает из постели, берет шорты и выскальзывает в коридор. В коридоре холодно, центрального отопления у них в городе (или в стране?) не бывало, а осень — всегда зябкое время. Пол ледяной, деревянный паркет скрипит под ногами, а из комнаты Леоне ещё и дует: придурок спит с открытыми окнами в любую погоду, наслаждается отмороженными органами, по-видимому. Электронные часы на плите показывают восемь утра. Джорно жалеет, что не взял футболку; он ещё раз проверяет, закрыты ли все форточки, и, покрываясь мурашками, с дрожащими руками начинает варить кофе. В турке — потому что от конфорок пойдёт тепло. И так тише, их кофейная машинка каждый раз ужасно шумит. Он делает на троих — Джорно хороший человек, который заботится об окружающих. Холодильник все также обвиняющее пуст, стоит подумать о доставке, если они с Аббаккио не хотят, чтобы Бруно сбежал от них к каким-нибудь другим парням, которые хотя бы будут кормить его по утрам. Джованна зевает, закуривает, а в коридоре кто-то по незнанию хлопает дверью, тихонько ругается себе под нос и шлепает на кухню. Это Бруно, Леоне никогда не встанет в свой выходной раньше одиннадцати утра. Он завернулся в одеяло, каре растрепанно, и выглядит ужасно мило, если бы не глаза по пять копеек, в которых отражается весь первобытный ужас человечества с начала времён: — Почему так холодно?! — Так отопления ж нет, душа моя, — Джорно салютует ему кружкой размером с ведро. — Доброе утро, и добро пожаловать в эти всратые квартиры в историческом центре города, где никто и никогда не удосужится сделать хоть что-то для людей. — Д-доброе, — видно, как Бруно пытается не стучать зубами. Джованна даёт ему ещё одну монстро-кружку: кофе, сливки. — Я жил просто… в квартире подруги, а там пол подогревался. И обогреватель был. Отвык, видимо. — Обогреватель у нас тоже где-то есть, — задумчиво затягивается Джорно. — Он обычно у меня в комнате стоит, потому что Леоне не мёрзнет. Он как змея — хладнокровный. — Спасибо, — Бруно благодарно делает, не глядя, глоток из чашки и улыбается от удовольствия, устраиваясь на стуле, поднимая ступни от ледяного пола. — Хоть какая-то благодарность в этом доме, — скалится ему в ответ Джованна. — А то я как ни за что стараюсь. Теперь Бруно выглядит виновато. Джорно поднимает брови. — Я хотел сказать… вкусно, конечно, но у меня непереносимость лактозы… — Да ладно. Буччеллати смеётся, Джорно придвигает свой табурет поближе к нему и кладёт голову на плечо, держа руку с тлеющей сигаретой подальше. Бруно не отодвигается, напротив, увлекает в объятия, накрывает краем своего одеяла, целует в лоб. Джорно аж закрывает глаза от удовольствия. «Черт, а ведь мне этого не хватало, — мелькает в голове. — От Леоне не дождёшься…» — Алло, полиция? Ага, тут два педика у меня на кухне… Что с ними делать: выгнать, отпиздить? Может, молока налить, я не знаю, — раздаётся громкий, противный и ужасно знакомый голос. — Доброе утро, Леоне, — мягко говорит Бруно, а Джорно подпрыгивает от неожиданности: — Ты че не спишь?! Выходной же. — Какие мы заботливые, — Аббаккио, тоже обнаженный по пояс, наливает себе кофе, отбирает у Джорно окурок, затягивается. На спине у него — куча розово-красных царапин с синим оттенком, которые вызывают удовлетворительное хмыканье у Джорно, не спешащего вылезать из тёплых рук Бруно. — Где твоя забота раньше была-то? У меня после вчерашнего задница болит, словно я верховой ездой занимался. Бруно ахает, Джованна хихикает: — Сам нарвался. — Вот так всегда, — шепелявит через сигарету Леоне, выдыхая дым к потолку. — Не удивляйся потом, Буччеллати, что я вечно на него агрессирую. Буччеллати вздыхает: — Я уже привыкаю. — Мне норм так, в принципе, — задумчиво говорит Аббаккио. Его с утра всегда тянет на размышления: — Я б убился лучше, чем с натуралами жить, клянусь душой матери. Срач вечный… — У нас и так срач, — вставляет Джорно. —…Воняет… — Сигами твоими, да духами — вот и все отличия. —…разговоры все о девчонках, ебле и тачках — я на этих животных ой насмотрелся, на военке-то. — И как выживал гей среди отчаянных гетерастов? — со вздохом спрашивает Бруно. — Адаптировался. Не дрочил даже, боялся, что спалят, хотя им по сути похуй было, привыкал к этой отвратительной мужской коммуне, но в какой-то момент подумал: так, нахуй. Если я не хочу выглядеть как эти неандертальцы, вонять и плесень на спине отращивать, то придётся репутацией пожертвовать. — Крутой. И че дальше было? — Дак я съебался. Нахуй ее, армию. Бруно ржёт, выпускает Джорно из рук, тот недовольно морщится, но тоже встает — за новой чашкой кофе. Аббаккио начинает рассказывать какую-то очередную армейскую байку, а Джованна заказывает в телефоне доставку круассанов и прочей домашней выпечки. Серое ноябрьское утро освещает крохотную кухню неприветливым светом. Начинается новый день.