Горечь звезды

— Иди-ка ты, даочжан, на… Сяо Синчэнь отрывается от тихой земли и поднимает голову, словно может увидеть чужие, искривленные в бормотании губы. — …на гору, обратно, — в итоге заканчивает милый друг, невнятно ругается, будто сплевывая пыль. — Что бы я еще раз, по твоей воле, помог кому-то! — Но она вдова, друг мой, — Сяо Синчэнь безмятежно улыбается, поправляя закатанные рукава — душная, хмурая пыль пропитала их, забилась в складки, отчего, с непривычки, приходилось чихать и часто ее стряхивать с рук. — Ей некому помочь. А мы молоды и оказались здесь по воле случая, почему бы и не проявить участие? Милый друг досадливо вздохнул, да так громко, чтобы Сяо Синчэнь наверняка услышал, заворчал рассерженно, густо, словно прогорклый мед лил, плеснул сквозь губы ядом в сторону хваленных даосов и их добродетельности, но копать землю продолжил вилами, отнятыми пару часов назад у той самой вдовы. Копал он мерно и быстро, ловко, ритмично, словно стежки на ткань клал. Сяо Синчэнь заслушался, опираясь на черенок лопаты и давая себе несколько минут отдыха, рассеянно перебирая произошедшее за день. В эту деревню они забрели как заклинатели на слухи об одержимом скоте, но спустя время их помощь потребовалась в совершено ином ремесле. Ручной труд не был препятствием для Сяо Синчэня, однако, он не имел понятия, как правильно обращаться с весенней, уже оттаявшей и твердой землей. Милый друг ему в этом не помог, только жадно схватил вилы, вслух желая закончить всё это поскорее, остервенело взялся за работу да молчал — почти зло, обиженно. — Ты еще в постель с ней ляг, — насмешливо отозвался он, и Сяо Синчэнь склонил голову, будто переспрашивая. Звуки укротились, тишина застыла в небе, как солнце. — Я не совсем понял тебя, милый друг. — Еще бы ты что-то понял, даочжан. Копай уже, иначе мы до вечера не управимся. Сам он прочно и до упора вогнал вилы в землю, вязко, сухо; звук этот был для Сяо Синчэня новым, приятным, солнечным. В своей жизни ему не доводилось копать землю — щедрую, густую и хорошую, а на деле это оказалось весьма непросто, долго и кропотливо. Он пожалел, что не видит ее пустой серости, влажной черноты, редкой поросли трав. Сяо Синчэнь не скорбел по отданной жертве, но воспоминания о буйстве красок тускнели, выцветали, как лохмотья, выедались из памяти, тонули в сумрачной, ненасытной мгле. Весь его мир сжался до звуков и запахов, до ощущения пыли и солнца на коже и под белой линией бинтов. — Даочжан, вот что за хрень ты творишь? — вскрикнул милый друг, вырывая Сяо Синчэня из мыслей, как рыбу из воды. Он растерялся, сжал в ладони черенок, беспомощно сложил губы в легкую улыбку. — Кто так копает? Ты не могилу роешь, даочжан, ты землю рыхлишь, чтобы она вспенилась, стала мягкой и послушной, как тесто. Мне за тобой теперь ещё и перекапывать! — Прости меня, я не хотел доставить тебе неудобств, — Сяо Синчэнь, пристыженный, склонил голову, понятия не имея, что так возмутило милого друга. Он не видел результатов своей работы, как не видел и работу чужую, поэтому благоразумно отошел, уступая место, которое только что копал. Он не совсем понимал принципа, по которому нужно было проводить этот тайный ритуал, а объяснять ему не спешили. — Ага, как же, даочжан. Удовольствие доставить он мне хотел, — милый друг, опять заворчав, одной рукой схватил Сяо Синчэня за пояс на талии и развернул. — Иди отсюда! Сходи чай попить со вдовушкой. Только случайно в постели не окажись, вот оттуда я тебя выковыривать, даочжан, не намерен. — Я не… — Да понял я уже, понял! Ни крышу чинить, ни копать, ни… — Сяо Синчэнь возмущенно и смущенно развернулся, но его упрямо направили обратно: —…что ты вообще всю свою жизнь делал? Праведные святые письмена переписывал? Поди отсюда, даочжан. Сяо Синчэнь не посмел спорить. Все же, прока от него действительно не было. Это не задело его, только развеселило, и он уперто, сделав круг вокруг вскопанного, вернулся к милому другу. — Мастерство совершенствуется трудолюбием, — произнес он, как только звуки, сопровождающие работу, остановились. — Невозможно овладеть всем, но к труду я приучен и быстро учусь новому. Интонации его голоса вышли то ли просящими, то ли жалкими и сиплыми, как после болезни. Милый друг вздохнул, ловко перебрасывая древко вил в руки Сяо Синчэня, и тот уловил это действие лишь чутьем заклинателя. — Иди сюда, — позвал он, и Сяо Синчэнь подчинился, относясь к своему новому учителю с безмерной благодарностью и лукавым любопытством. Горячая рука друга легла на его поясницу, отчего даочжан выпрямился и повел головой. — Расставь ноги пошире, — чужая острая коленка втиснулась в прохладу белой ткани, развела напряженные бедра, да так, что Сяо Синчэнь вздрогнул, подстегиваясь этим касанием. У милого друга отсутствовало всякое понятие стыда и личного пространства, отчего хотелось то ли отойти, то ли прижаться ближе. На всякий случай, Сяо Синчэнь сжал обеими ладонями гладкий черенок. — Так будет легче. И вилами проще — тебе не землю таскать, а взбить. Он отошел, по пути разъясняя еще какие-то хитрости, но Сяо Синчэнь слушал уже с меньшим задором, досадливо думая о жаре чужого тела, о сильных руках и умениях, которыми они владеют. Милый друг был грубым, но зато грубость эта была настоящей, искренней, как ночь, легкой и приятной. Никто и никогда не позволял себе такую вольность с даочжаном Сяо Синчэнем. От физической работы кровь в теле пенилась, становилась тугой и пылкой, а голова яснилась, как безоблачное небо. Сяо Синчэнь копал, не думая, но не успел проложить и один чжан, как его прервали насмешливым и безысходным: — Все-все, иди, даочжан, чтобы я тебя не видел, как ты меня. Сяо Синчэнь с трудом подавил усмешку, но вилы согласно отдал. Он не знал, в чем его вина: милый друг оказался очень молчаливым и прихотливым учителем, который в поощрение лишь похлопал по плечу и отправил подальше. Он взялся за дело сам и вскоре его закончил, пока Сяо Синчэнь любезно и благодушно занимал разговорами нуждающуюся в этом вдову. Она оказалась весьма словоохотливой, бойкой и смешливой, а ещё — щедрой и благодарной за помощь. Им с милым другом перепало козье молоко и овощи, жирная густая сметана, похожая по консистенции на травяную мазь, а запах от нее исходил сытный и добротный. Домой они возвращались в сумерках, крадучись за остатками света. Усталые запахи засыпающей деревни, холод вечернего солнца обволокли их, как мягкие ткани — уютно и сладко, с тяжелой сонливостью. Говорить получалось обрубками фраз, неловкими и сбитыми наскоро предложениями, от усталости слипались глаза и мысли, а еще хотелось пить. Милый друг это и сделал, откупорив сосуд с молоком и жадно лакая прямо с горла. — Оставь немного А-Цин, прошу тебя, — улыбнулся Сяо Синчэнь. — Она молода, молоко пойдет ей на пользу. — Опять ты про свою ненаглядную Слепышку, — ворчит он. — У нее свое молоко должно быть. — Это почему? — Потому что она та еще коза драная, — и смеется так яростно, бесстыже, что Сяо Синчэнь не может подавить улыбку. Ну в самом деле — как дети. Они остались в уютном молчании на какое-то время, до Сяо Синчэня доносились запахи тяжелой поздней весны, неясные звуки, к которым он добавил собственный вопрос: — Скажи, если ты так хорошо обучен обращаться с землей, может, мы сможем садить что-то свое? — Да чему я там обучен, даочжан? У земли один принцип: нельзя от нее только брать, и отдавать нужно, — тон голоса милого друга отливал теплой усталостью, был спел и тих, почти угрюмо нежен. Сяо Синчэнь заслушался его звучанием, упоенно и с наслаждением, не имея возможности видеть лицо и насмешливую манеру поведения, лишь угадывая ее силуэты и признаки. — А сажать, даочжан, не выйдет. В городе И вечные туманы, тяжелая сырость: будет гнить на корню. Да и сторона у нас не солнечная, не ласковая. Милый друг звучал не по годам серьезно и тревожно, будто проживал все это тоскливое из раза в раз, вынужденное и вытянутое, некрасивое. С чем познакомила жизнь это молодое, горячее и голодное до работы тело, если оно стало таким сильным, гибким и цепким, как корни деревьев, за столь небольшой срок? Сяо Синчэнь покачал головой, раздумывая над этим неловко и густо, а упрямая дорога тем временем вела их к далекому дому. *** Сяо Синчэнь зашел в комнату к милому другу осторожно, будто прося разрешения, но не успел он и слова сказать, как тот подскочил так, словно привычка извечно жить в оголенном страхе въелась в него, как грязь под ногти. Не вычистить, пока не отрастут новые. — Даочжан? — обронил он и замер. Сяо Синчэнь неловко кивнул, аккуратно усаживаясь на край его постели. Чужой взгляд жег сквозь тупую, гадкую и слепую тьму, отчего сидеть здесь и сейчас было до судорожного неловко, словно их поймали на чем-то тайном и запретном. — Пришел поблагодарить за сегодня, — Сяо Синчэнь достает привычным движением из рукава пригоршню конфет, укладывает возле чужого тела, угадывая его тепло и жизненную силу. — Ты сильно помог мне. А вместе мы помогли нуждающемуся в этом человеку. — Чужими руками грех и людям не помочь, — устыдил милый друг с тихой усмешкой, однако, конфеты с жадным шуршанием исчезли в складках его одежд. Сяо Синчэнь улыбнулся, краснея от неловкости за себя. — Верно, извини меня. Если бы не ты, я бы застрял там надолго. — Может быть, и навечно, даочжан. Видел бы ты, как она на тебя смотрела. Как на небожителя, вот точно. — Сяо Синчэнь уловил в чужих словах нечто незнакомое, низкое, опасное, набухающее, как грозовое облако в погожий день, встрепенулся, склоняя голову, досадливо желая услышать это еще раз, но милый друг, словно опомнившись, закончил ехидно: — Ты копался, как червяк в луже, не управился бы и за неделю. Даочжан рассмеялся, прикрыв рот белым рукавом. Кончик его мазнул по чужому телу, и Сяо Синчэнь второй рукой хотел уже было убрать, но пальцы его наткнулись на голую кожу в том месте, где должна была быть ткань верхних одежд. — На мне еще штаны. Сяо Синчэнь подавился этой простой фразой, как рыбьей костью, жарко вспыхнул в щеках, заерзал. Не от смущения, от тяжелых, удушливых мыслей, от терзающего тактильного голода, от дурацкого желания прижать пальцы еще и еще. И он это сделал. Сяо Синчэнь тронул чужое тело с ненасытной жаждой, касаясь теперь не с целью залечить и облегчить боль, а по простому, эгоистичному желанию касаться. Весь милый друг был горячим и твердым, шрамы на его коже под пальцами ощущались интимно и больно. От многолетней физической работы чужие мышцы отяжелели, налились, как яблоки, стали гибкими и литыми, будто живые змеи. Сяо Синчэнь трогал их с восторгом, водя дрожащими пальцами по плечу, а после сорвался на поджавший тут же пресс. Милый друг не издавал ни звука, не противился и не уклонялся, застыл и затих, но Сяо Синчэнь сейчас не хотел думать о причинах и последствиях. — Даочжан?.. То ли спросил, то ли кинул, то ли ударил. Сяо Синчэнь отдернул руку так резко, что в локте заломило. А милый друг только и сделал, что навалился, ловя в кольцо рук, обнял. И Сяо Синчэнь захлебнулся восторгом, как парным, сладким молоком, опрокинул в себя, когда его сжали в объятиях так нежно и одновременно жадно, будто тоскуя. Чужие губы — горячим мазком у уха. И ничего более. Саднящая, тягучая боль глубоко в груди, сердце, лизнув ребра громким, дрогнувшим ритмом, зашлось тяжело и надрывно. Близость их тел отозвалась в даочжане волнующими мурашками, а чужие руки лоснились от неслыханной нежной теплоты. Сяо Синчэнь всхлипнул. Милый сердцу друг пах пылью в волосах, сладостью конфет и щемящим спокойствием, теплым и вечным, как земля. В него хотелось забраться, спрятаться от холодного, черного мира, закрыться внутри, как в жаркой, пылающей клетке, обнять за обнаженную суть, за самую душу, вгрызться. Это было настолько сильным желанием, что стало почти больно, до крика в горле, сжимающего шею. Сяо Синчэнь как будто хотел вплавиться в чужое тело, в этого непокорного, странного юношу, остаться с ним хотя бы так. А тот обронил что-то сухое и надсадное: — Ты не сможешь помочь всем, даочжан. Для начала помоги хотя бы себе. Но Сяо Синчэнь молчит, потому что, помогая другим, он усмиряет боль, кует ей железные оковы и держит на цепи. Потому что он боится быть никому не нужным. Потому что ему больно не быть тем, кем он быть должен. И он жмется к этому странному, нуждающемуся в нем больше всех человеку, жмется в него, едва ли не ломая ребра, потому что тот ему нужен куда больше, куда сильнее, куда ближе. И это оказывается так страшно, так безрассудно, так дико, что ломит, у сердца грохочет, смеётся тоскливо. Его сердце такое жадное, его руки такие жадные, его тело такое жадное, а ему отвечают с такой страстью и болью, что доходило до головокружения. И это все — горячее, судорожное, всеобъемлющее — для них двоих и никому более. Милый друг утягивает его за собой, не отпуская, и их сердца бьются с одинаковым ритмом, вьются вокруг друг друга живыми и растерзанными, наполненными до краев жгучим и сладким. Оно лилось, обжигало и делало больно. Сяо Синчэнь еще никогда не испытывал такой ужас, страх, счастье и безликую восторженность, как сейчас. Он не мог пошевелить и пальцем, а внутри все ликовало, тянулось навстречу, все ещё яростно вжималось в чужое тело. Он уснул в этих объятиях, убаюканный чужими руками, безымянным и безызвестным, волнующим, тяжелым, с привкусом сладко-пыльным, и ему снилось лето.