Горечь звезды

Вечные сны укрывают слепую печать на глазницах — я говорил, торопливо и много, а всё оставалось на пушистых, чудных ресницах. Держалось ли тенью, болью, а может — бедой. Кого же ты спас, белоснежный, наивный герой? У тебя ни боли, ни страха, поникли руки и битой любовью исцарапалась кожа. Ты такой: из света и чистых надежд, полутени исчезли в душе, из тепло-белого цвета одежд, поистине ты невозможный. На тебя смотрит тьма, долго и больно. А ты отдаешь ей конфеты и сердце, быть может, хватит, довольно? Сколько ещё в тебе там осталось, ютится в тоске? Ты давай прекращай, глупый, наивный мальчишка. Сам же знаешь — чем кончается лето. У тебя перечеркнуто горло, и где-то в истоме болезней у тебя записано страшное слово «любовь». Ты люби всех поменьше, но себя — по чуть-чуть. Ты ведь сам уже понял, чем окончится глупый твой путь. Так сверни, отступи. Но свет для тебя все ещё чистый и яркий — так маняща его белокожая суть. Ты ей в горло вгрызись и вырви своё, да только ты, даочжан, все ещё честней, чем враньё. Ты смеялся так громко, без всякой причины, а теперь не смешно. Сброшены маски и вскрыты личины, на сердце своём я выжег ненависти злое клеймо. Ты его так берег, и меня это злило. Твои боль и страдания — вот, что меня веселило! А ты из ненависти смог воссоздать тихой семейной услады печать. И лучше б я отдал палец ещё, чем ощущать твое хладное, нагое плечо, под которым уже ничего. И бессильно смотреть на бескровность лица, безнадежно ожидая этих мучений конца, да только ты, даочжан — молчалив, как звезда. Я уже наказан смертью твоей — нет ничего хуже потери близких людей. Оказалось, что умер в тот день с тобой и живу, даочжан, по инерции. Тоска по тебе — яд и боль, пустота в одичалом сердце. Я бы снял с себя заживо кожу, только чтобы ты касался меня и лечил, смеясь с этих глупых причин, да разве так можно? В детстве хотел конфет, по мне судьба решила тебя подарить, и теперь я молю: скажи, как много мне пережить, чтобы тебя воскресить и чуть больше тебя любить, ради бога. Не укутывай плечи печалью и не бросай обещаний, тебя такого — разорвет на крупицы мир. А я тебе это (сотни раз) говорил. Конфетами мне пальцы измял, а я тебя — так ни разу и не поцеловал. Костями прошило, и связала меня не любовь. Я в тебе искал и нежность, и ласку, и жадно хранимый кров. Уже прошел не год и не два, а я так и не смог понять, как жить без тебя. Я ищу тебя там, где теплый свет. Но тебя нигде больше нет. Не было даже тени твоей среди других людей, и не хватало мне терпкой боли для разочарований (да и других деяний). И только шрам от твоего меча я ношу как трофей, а сердце своё — как чашу для подаяний. Не дарю тебе больше шуток, поцелуя в лоб, мой нежный, ласковый ветерок, я от любви твоей смертельной аж занемог. Не подвластны мне лунные струны, не строится шепотом талисман, и в доме нашем вновь млечный, безликий туман. Он мне пачкает руки и слёзы лижет, а я простуженный и смертью твоей обиженный (ты бы меня хоть обнял в последний раз, откуда я знал, что больше не услышу твой нежный, ласковый глас?) Ты лежишь весь усталый, в россыпи алой взвеси. А мне, знаешь, этот мир без тебя стал до безумия тесен. Не ищу в нем печали и страсти, но ищу в нем тебя. Но твоей сутью осталась разбитая в муках душа. Мне ранее скорбь казалась ничтожной и самой обыденно прозаичной, но ты показал, как горе утраты вдруг становится делом самым обычным. И явь мне мила, когда вижу твои глаза — на чужом лице, но и так сойдет (но мне бы, знаешь, наоборот). Я в твоих следах ищу ломкую любовь, да потерянное не обрести вновь. Знаю это лучше всего, да тебе то — все равно. Глупый, наивный мальчишка, я тебя презирал. Сам не заметил, как бредом руки твои горячечно исцеловал: то губами, то болью, то лестью; пытаясь вернуть то страстью, то местью. Не пугался ты мертвецом, а я надрывно реву, и Городу И отвратительно всё нипочём. Ты в белом, как смерть, и она тебе не к лицу. Даочжан, вставай, возвращайся к столу! Я брежу и вою, и горечь глухая мне вены вскрывает и сушит. В полутьме очертаний я молюсь на твою сотканную из света (разбитую) душу. Ты уж, даочжан, послушай, как бывает больно тому, кто потерял свой путь. Я ведь выбрал темный, а не любви умершей злую, горчащую муть. Ты же знаешь: сладкое мне по нутру. И спряталось небо в белую, липкую, туманную конуру. Вставай, дурак, мне без тебя никак. Хорошо быть святым, непорочным, да только, мой нежный, не долго осталось ночи спать у порога и кидаться на белую мертвую стать. Душу твою соберу и буду костями и плотью звать: «Приходи, даочжан, я здесь. Хочешь — с меня сгони неуемную, черную, злую спесь». Да руки твои никогда не смогут ударить меня, ты ведь столько потерял, себя во всём виня. Глупый, глупый мальчишка! Сидел бы себе на горе. Я ведь не против, кто тебя то позвал извне? Уж я то не звал, мне отвратительно наплевать — где и кем мечтал ты стать. Возвращайся обратно, ты миру не нужен, но мне — позарез. И ловкий, решительный на твоей шее порез мне кровь горячит и делает больно. Прошу, возвращайся. Хватит, д о в о л ь н о.