Почему не спишь?

Почему не спишь? Я за нас двоих небеса молю, потому не сплю.

      — Бо-ди, в твоём возрасте нормально чувствовать подобное, — Чжань аккуратно отводит от его глаз упорную, как сам Ван Ибо, чёлку и чуть устало улыбается. Его кожа в тёплом свете ночника поблёскивает каплями пота, и сам он похож на звезду. Нет, солнце — свет звёзд не такой тёплый… и не такой обжигающий.       — А что насчёт твоего возраста, Чжань-гэ? — Упорно спрашивает Ибо в который раз и, как всегда, подлезает под ладонь, толкается головой — «гладь меня», как огромный кот. Из кошачьего в нём это и неторопливая грациозность, любовь к лежанию на самом Чжань-гэ и ещё — короткие порыкивания, если вбивается он, и мяукающие стоны — если вбиваться в него. Сяо Чжань помнит каждый.       — Мой возраст говорит мне, что всё переходяще, Бо-ди, — в который раз усмехается он, и, охая, прижимает свободную руку к пояснице: — Кроме того, что после встреч с тобой мне приходится стоять на всех собраниях!       — Так ты и там встаёшь, гэ, — расслабляется Ибо и начинает ржать своим икающим смехом, когда Сяо Чжань бьёт его по плечу: — Сказал бы, решили бы совместно.       — Ужасно, Ван Ибо, — с чувством говорит Сяо Чжань и улыбается. Ибо окончательно успокаивается.       Когда фанмит заканчивается, расписания так резко разводят их в разные стороны, что Ван Ибо чувствует себя оглушённым. Всё остаётся прежним — съёмки, DDU, декорации. Но не хватает.       И он снова и снова вцепляется в телефон при любой возможности, снимает себя и всё вокруг, записывает голосовые и ловит ответные. Улыбки, смех, подъёбы — лента диалога всё набирает скорость, заполняя нехватку. А ещё он пашет — потому что это единственный способ освободить несколько дней, чтобы наконец увидеться. Восполнить. Восполняют урванными ночами и осколками дней, сумасшедшим сексом и не менее чокнутым уютом. Нелогичным и диким, как всё вокруг, что размывается всё сильнее.       Особенно когда гэ смотрит таким обеспокоенным и понимающим взглядом, особенно когда он отворачивается.       Невыносимо.       И да, переписки остаются, но не так. Всё не так. Нехватка становится привычной, вот только привыкать к такому Ван Ибо отказывается. Они оба отказываются. И как раз тогда разражается скандал.       Пролистывая ленту в Weibo, набирая сообщения Чжань-гэ, рыча на менеджера — Ван Ибо не может избавиться от подспудной, засевшей тревоги. Чжань-гэ не берёт трубку, не пишет в чат. Тревожный звоночек прозвенел вновь.

Почему молчишь? Молчание золото, Я за все плачу и потому молчу.

      — Мы справимся, гэ, — упрямо вскидывает он подбородок, улыбается краешком губ и смотрит тем самым взглядом «я-всех-выебу». Вот только отклика не находит, и улыбка сползает, осыпается им под ноги. Сяо Чжань невесело усмехается и устало качает головой, вжимаясь спиной в расписанную им же стену: сперва хотели выбрать обои, но «камень-ножницы-бумага» были сильной стороной Бо-ди, и чтобы тот отказался от рисующего Чжань-гэ… — Гэ?       — Мы справимся, — соглашается Сяо Чжань и кивает, не глядя на Бо-ди. — Сами по себе. У тебя впереди прекрасные перспективы, Бо-ди, — спокойная уверенность и ласковая улыбка: — Ты покоришь мир.       — Ты мудрый, но такой тупой, гэ, — отчаянно выдыхает Ибо, подаётся вперёд, целует, и чувствует. Отстраняется, глядя больным взглядом, облизывает губы: — Всё переходяще, гэ?       И после очередного лёгкого кивка уходит, забирая расписанный шлем.       Ван Ибо двадцать два и он уверен, что мир принадлежит ему. Ну, на мир в целом ему, честно говоря, похер, и лишь на мир конкретного человека — далеко нет. Вот только ему двадцать два, и он до сих пор понятия не имеет, что делать, когда ты встрял. Когда нехватка становится пустотой, а солнце — чёрной дырой. Когда работа не удовольствие, а спасение. Когда приходишь в счастливое место — и не находишь там этого счастья.       Сяо Чжаня нет нигде: пустые соцсети, пустая квартира, пустые расписания. И главное — пустые чаты. Нет. Нигде. Зверь внутри Ибо тоскливо воет, человек сжимает зубы и запрещает себе думать. Когда проходит слух, что это Ван Ибо топит конкурента, страдают только зеркала и рука — но кто говорит о таком?       Гэ взрослый, гэ знает, что делает, а ещё он обладает удивительным умением выбирать, уходить, оставлять. Он говорит вновь и вновь, что всё переходяще, поэтому привязанность — лишь привязанность, Бо-ди, в какой-то момент она полезна, но когда появляется риск вреда — от таких вещей избавляются, ребёнок. Ван Ибо переслушивает голосовые. Ван Ибо отказывается слышать.       Ван Ибо не вещь и не ребёнок, и то, что он чувствует, куда сильней привязанности. Ему двадцать два и он любит. Впервые падает в кого-то настолько сильно, чтобы часами смотреть в стену, танцевать на автомате, слушать на репите и быть готовым оставить всё.       Просто чтобы ответили — почему?       Ван Ибо срывается на третьей неделе.       Замерший чат, в котором полночи мигает курсив, остаётся пустым.       Ван Ибо двадцать два и он впервые настолько сомневается в себе. Стоя с белым облаком пионов в одной руке, тортом в другой и шлемом где-то между ними, он искусывает губы, сосредоточенно глядя на закрытую дверь. Но он не привык сомневаться, и звонок мелодично свистит.       — Орешек, нельзя, плохая девоч…       — Плохой гэ, нельзя обижать кошек, — вот что говорит Ван Ибо в свои двадцать два, стоя на пороге напротив растерянно застывшего краша, и решает: правильно, кошек нужно любить, ну а он на своём месте, остаётся только убедить в этом гэгэ.       — Ибо, — вот что говорит Сяо Чжань, но на большее его не хватает. Ван Ибо не знает, что решает гэ, но смотреть на него, похудевшего, осунувшегося и бесконечно усталого ему не нравится. Поэтому он делает шаг вперёд, тесня старшего охапкой цветов и быстро захлопывает за собой дверь.       — Чжань-гэ, — отзывается Ван Ибо и ухмыляется, пристраивая шлем и торт. — Ты всё ещё стоишь?       В этот раз страдают торт и шлем, но оно того стоит.       Весь мир стоит.

И вопреки всем бурям жили долго, были вместе Как не бывает в жизни, пусть будет хотя бы в песне.