Глиняное сердце

Небесное светило, скрываясь за горизонтом, отбрасывает слегка розовеющие лучи на обширные винодельни и сыроварни. Испещрённые и пышные вывески воздымаются на холмах, формируя дыру в белёсой пелене, покрывающей всю землю. Птенчик за птенчиком проносится над прекрасными полями, крыльями задевая позолоченные флигеля особняков. И опрометью над живописными и яркими садами плывут облака, образуя витиеватые фигуры, отбрасывая тень на неповоротливых обывателей, которые бултыхаются в дымке вечерней мглы сродни кусочкам мяса в котле с овощным рагу. Море нынче волнуется, от волн растрясается сияющая гавань. Близятся сумерки. Мрак окружает городок.

Сей прибрежный край, славящийся двумя главными удовольствиями Италии – вкуснейшими винами и сырами –, величается жителями как Марсала. И туда охотно приезжают иностранцы, одним из которых был Винсент. Юноша давно грезил переправиться на средиземноморский сапог, дабы заняться гончарным ремеслом. Тот недавно открыл свою мастерскую. В ней он и живёт, и трудится. Тем временем, как огни людских обиталищ погасали один за другим, Винсент работал не покладая рук. Эфеб восторженно и с утехой корпит то над утварью, то над глиняными статуэтками. Эта профессия есть его судьбоносное занятие, отчего он полностью ударился в неё, позабыв про всё на свете. Того парнишку не могла заинтересовать простая человеческая жизнь, которая привлекала всех остальных полнотой наслаждений: тот тянулся к возвышенному, духовному. Пока руки Винсента обвивали глиняный сгусток, превращающийся во что-то дельное, в лавку дважды постучали. Будучи добрым малым, Винсент отвлёкся и подошёл к двери, чтобы впустить незнакомца, что потревожил его в поздний час. За проёмом колыхался силуэт, держащий бутылку в руке, что переливался во хладной тьме. Вымыв ладони под струёй воды в раковине рядом с выходом, молодчик отомкнул затвор. Незваный посетитель культурно ворвался внутрь со всеми почестями и теплейшими благодарностями, что было неожиданно. – Buona sera, любезнейший! – обратился гость, – Очень надеюсь, у вас ещё не закрыто, коли вы ещё не ушли отсюда, и смогу ли я тогда что-нибудь купить? – О, Зевс! – тут же вырвалось у мальчика из уст. – Спешу огорчить вас, но… – …однако вы впустили меня, дружище. Grazie! Какой вы великодушный! Некто в бардовом пиджаке засмеялся и поставил нежно-фиолетовую бутылку на гончарный круг, видимо не подозревая о предназначении этого устройства. Щёчки были румяны, а глаза засверкали желанием приобрести сувенирчик. – Вам следовало бы держать свою тару при себе, – хмуро произнёс Винсент. – Ой, mi scusi, дорогой. Сию секундой уберу! – человек прихватил бутылку. – Если вы хотите купить что-нибудь, то выбирайте из того, что располагается на верхних полках. Вон там смотрите, – паренёк робко указал на антресоль. Клиент с восхищением взглянул на десяток произведений, поблёскивающих от мерцания ламп: то были животные, детализированные до такой степени, что точно казалось, будто они сейчас зафыркают или заржут. Его голосок жалобно пискнул, зеницы вновь засверкали, а длани прикрыли раскрывшийся зев. – Maestro! До чего ж искусно выполнены все ваши творения, которые я вижу! Позвольте ж мне узнать имя профессионала, что породил на свет эти шедевры! – Хах, слишком вы галантны по отношению ко мне. Пусть так, я – Винсент. – Francesco de Ingannamorte. Познакомиться с вами – это превеликая радость! – сказал тот, поклонившись и осторожно взяв фигурку лошади левее от него. Снаружи послышались и ликующие возгласы, и фейерверк, и рукоплескания. Народ же устраивает празднество утехи ради на центральной площади, откуда и донеслись звуки, чтобы в конце торжества всем поддаться сладострастию. – Как я оказался здесь, нередко слышу, как демос придаётся усладам. И часто ли это явление у вас? – озадачился Винсент, тихо обернувшись назад от окна. – Si. Ещё как, так было всегда. Пусть публика развлекается: жизнь – одна, так пущай они проводят её в блаженстве. Нет же никакой странности в стремлении сделать себе приятно. Нам известны телесные и духовные наслаждения, к чему принадлежат как совокупление с ближним, так и дружеское расположение. Да и будем честны, жить в удовольствии, ни в чём себя не ограничивая, – это цель любого здравомыслящего человека: такого, как мы с вами, в частности. – Цель благоразумного человека – достижение добродетели, никак иначе. – Попахивает космополитизмом, – Франческо поставил фигурку на место. – Эй! – гаркнул Винсент, – Что вам нужно в моём магазине посреди ночи? – Ах, совсем позабылся. Прощу прощения! Мне понравилось кое-что, однако денег у меня нет. Могу я расплатиться с вами бутылочкой марсальского вина? – Я не пью, уважаемый. Грош цена вашему алкоголю, поэтому не злите меня. – Правда? – удивился итальянец, прижав охлаждённую литровку к груди. – Если у вас нет, чем рассчитаться, тогда нам уже пора на этом прощаться… – …постойте! – прервал он, похлопав себя по карманам, – Только что нашёл! – В таком случае раскошеливаетесь, берите, и уходите! – гончар повысил тон. – Что с вашим настроением? Могли б мы побеседовать в сей запоздалый час? – У меня дела. Обратите внимание на незаконченную вазу: вот, прямо здесь. – Дело всечасно откладываемо. Снаружи чудесная погода. Что бы вы сказали насчёт того, чтобы выйти за пределы помещения навстречу приключениям? – Сомнительное предложение, – Винсент присел рядком на стул и вздохнул. Отразился гулкий хохот. Толпа, разнося потеху, проходила мимо мастерской. Их весёлые физиономии мелькали в ночной бездне. Веяло жизнерадостностью от них: люди держались за ручки, целовались, танцуя и подпевая. Одни из них додумались зажечь бенгальские свечи, освещая путь. Доходили сквернословия и вопли, без которых не может удастся праздник. Из некоторых домиков стали выходить парни и девушки, присоединяясь к общей ватаге. Шум усиливался. Винсент со стороны наблюдал за этим, почёсывая то подбородок, то затылок в раздумьях. На его лице образовалась самодовольная улыбка, в ту же секунду сменившаяся на отчаянное выражение, полное грусти. Франческо, заметив то, похлопал по плечу юношу, подставив отдалённый стул и сев напротив него. – Ах да, к слову, – начал Винсент, – вы сказали о блаженстве и удовольствии, что до ужаса мне знакомо. Где-то я слышал подобные учения, вот только бы… – …откуда вы родом? Не из Эллады случайно? – ловко подхватил итальянец. – Да, вы угадали. Из Коринфа, что не так далеко от Афин. Там меня научили мусическому искусству: хорошая практика для подрастающего поколения. – Вы скучаете по родной земле? Не одиноко ли вам в Marsala, дорогуша? – Чего ж по ней скучать? Италия разительно похожа с Грецией: складывается ощущение, что я вовсе не покидал родной земли, – устало пробормотал гончар. – Но вы с такой тоской глядите на забавляющихся итальяшек. Возможно, вы тоже пожелали бы к ним примкнуть? – одобрительно предложил Франческо. – Глупости. Вам показалось. Более того, мужам будет гораздо лучше, если те займутся чем-то полезным, нежели приятным. Подумайте хоть, как бы в таком случае преобразился этот мир, если бы каждый вёл практический образ жизни без празднеств и удовлетворения прочих человечьих упоений, мой друг. – Не улавливаю вашу мысль. Поясните же, что вы имеете в виду, caro amico? – Добродетельное существование вернее того образа жизни, что они ведут. – Но ведь без досуга никуда! – растерянно возразил итальянец, припрыгнув. – Как бы то ни было, ведь я спокойно обхожусь без того, занимаясь любимым делом, погружаясь всё больше и больше в него. Каждый человек от природы к чему-то приспособлен – он должен заниматься этим, а не прожигать жизнь в пустых светских мероприятиях, как те ребята, что не дают моим соседям спать. – У человека есть такая штука, как разум, которая требует отдыха от работы. Мы не способны быть у дел постоянно: нужны такие перерывы, чтобы человек мог расслабиться и проветриться. И не всю жизнь он же прожигает в «пустых» светских мероприятиях, а лишь часть. Не всё так плохо, как вы думаете. – Однако не все ли должны стремится к величию и признанию, Франческо? – Нет, с чего вы взяли? Человек должен жить в первую очередь для себя. – Кхм-кхм, – усмехнулся он, – вы заставили меня задуматься в коем-то веке. Итальянец вскочил, прицепившись за кисть Винсента. Его движения – грубы, резки: он жаждет что-то показать новому товарищу. Оба направились к двери, и через пару секунд те уже были на улице. Смех приближался, греку было что сказать, но Франческо подставлял палец к его открывающемуся рту, дёргая его в сторону жуирующего плебса. Винсент стиснул зубы, но поплёлся за другом. «А с каких пор он стал мне другом?» – вдруг заинтересовано подумал гончар. Как только двое оказались перед ликующей толпой, Франческо заговорил им зубы на родном языке: грек пусть и знал итальянский, но ни слова не понял из того, что там говорили. Все захихикали, кроме Винсента, к которому подошла девушка, как бы нечаянно поцеловавшая его. Он покраснел и попятился назад. – Эй, да что здесь, чёрт возьми, происходит? – смущённо потребовал тот. Диалект был преимущественно марсальский. Винсент с недоумением шёл за новыми спутниками, показавшие ему то, как можно жить теми похождениями, к которым он пренебрежительно относился: отплясывать на дороге, выпивать, чмокаясь с сидром во рту, обсуждать что угодно, свободно залезать на разные сооружения, любуясь открытым видом с конструкции и наслаждаясь этим. Эта ночь – неимоверная и незабываемая для грека, с кем не случалось ничего подобного с момента приплытия в Сицилию. Он стал частью ликующей толпы на этот раз, что стало для него в последствие большим-большим сюрпризом. «И этого я не примечал столь длительное время?» – поразмыслил Винсент.

***

Лучезарнейшая заря пробивается сквозь утренний туман. На небе ни единого облачка. Ровную морскую гладь рассекают корабли. Рабочие собирают плоды с виноградников, пробуя ягоды. Дети бегают друг за другом, тем временем как за ними бегают взрослые. Магазины открывают двери. Город просыпается. – Ох, проклятье, – пробухтел Винсент, пробудившийся в кустах, – где я? Гончар вышел из зарослей, грязный и неотёсанный, разминая затёкшую шею. Раздалась пара щелчков. На его лице были лиловые подтёки, засохшая помада, приставшие древесные листочки. Он еле стоял на месте, наклоняясь то в одну, то в другую сторону. Держась за столб, грек схватился за волосы и зашипел. «Какого дьявола у меня так раскалывается голова?» – гневно пробубнил тот. Ему не оставалось ничего, кроме как возвращаться в мастерскую, которую он так и оставил открытой. Переживания за свой труд захлестнули Винсента, тот прибавил ходу к возвышению, где была его лавка. Прохожие расходились как застёжка молнии, когда он мчался по брусчатке. Периодически падая, но греку удалось добраться до места: тот удивился, что дверь была аккуратно прикрыта. Из неё торчала записка, которую с неистовым любопытством вырвал Винсент. «Ciao! Вы сегодня оттягивались, как в последний раз. Давненько ж я не видел такой экспрессии, как у ВАС. Внутри вас заперт демон, которого вы пытаетесь подавить в себе, но я говорю вам, что не стоит. Уделяйте раз в недельку денёк, какой вы будете тратить на себя. Пусть вы – величайший художник, но даже и вам нужно отдыхать. Ах да, я не решился трогать вашу фигурку, ибо я не знал, куда класть деньги. С признанием, ваш Francesco!» – было написано в ней. Винсент искренне улыбнулся, скомкав бумажку и выбросив. Он молча зашёл и заперся за собой. В обычное время там висит табличка «открыто», но сейчас её сменяла другая табличка – «закрыто». Тень Винсента шарахалась из конца в конец главного зала, после чего наконец села за гончарный круг и принялась за ежедневную рутину, которая всю жизнь приносила ему истинную радость. – Приятно вернутся к любимому делу, – вымолвил Винсент не без шипения.