Ноль-ноль

Мегуми чувствует прикосновение теплых губ к своим и жмурится. Давит отвращение и не позволяет углубить поцелуй. Крепко сжимает рот. Но в противовес напирает сильнее, тянется, выгнув шею. Сам отлипает от стены. Чтобы Сукуна отступил, чтобы передумал, сдался от скуки. Не переводил свои измывательства над телом на уровень души. Не впивался когтями в сокровенное. В единственное, что у Мегуми по-сути остается. Но отпрянуть самому, значит, признать победу Сукуны. Значит, допустить промашку. Приоткрыть дверцу. И распахнуть ее потом не составит труда. Не такому, как Сукуна. Они могут сейчас ввязаться в драку. Перекроить ситуацию, сгладить углы непонятным образом возникшей ситуации. Но всегда есть это чертово но. И почему-то всегда это но против Мегуми. Против установок и границ. Против моральных норм. Специально, чтобы сломать. Раньше каждое чертово действие против правил — как будто они их уже выучили — этого мира давало откат назад бруском по заезженной дощечке, как на уроках физики про скольжение; сейчас же ничего. Они просто замирают друг напротив друга, втыкаются взглядами, глаза в глаза, не шевелятся настолько, что, кажется, не дышат. Сукуна моргает, пытается осознать первым, но тут и так все понятно. Они оба приготовились к толчку, потере сознания и смене времени обратно на ноль-ноль. Потому что хватание за руки — это агрессия, потому что притягивание за ворот ближе тоже, но поцелуй нет. И Мегуми не хочет, чтобы это было решением. Слишком жестоко. Такое не должно быть тут. Неправильно. Тошнотворно просто. Сукуна такие ловушки должен рвать на раз-два, собакой, вцепившейся в резиновую тарелку, как в дог-фрисби. Мегуми тарелкой быть не хочет. Покусанной, с порванными концами и сбитым полетом от неровностей. Они рядом три долгих месяца. Мегуми пытался считать только целые дни. Сбивался, записывал в блокнот, но надписи стирались с началом нового дня. Повезло, гуляй где хочешь, пока рядом. А это то еще проклятие. Произносить подобное вслух рядом с Сукуной не стоит: засмеет, ради шутки разрежет, и все по новой, изученной дорожкой. Их рекорд три дня. Когда они застряли в гостинице, залипли в телевизор и наелись пиццы, а потом подрались. Иногда законы тут работали странно. Схватил за руку — откат, выбил зуб — откат, сломал кость, что ж, продолжайте драку, а потом откат, как будто с чертовой заминкой. Только вот грушей выступает Мегуми и его шикигами, ни один его удар пока что не достиг цели. Мегуми из раздумий выныривает. Фокусирует взгляд на красной радужке с бордовыми тенями, почти слившимися со зрачком. Засматривается на бликах и забывает дышать. У Сукуны глаза расширены, как у сумасшедшего, брови приподняты вверх к зачесанным назад волосам. Он медленно тянет губы в ухмылке, будто ждет чего-то: то ли удара, то ли возмущений. Мегуми не дает ни то, ни другое, только вздрагивает, когда Сукуна языком по губам бежит, тут же усмехаясь теперь со звуком, и хватку чуть ослабляет. Словно он шанс дает, через насмешку и через слабо. Мегуми не слабо, но не хочется. А в голове мысль, что это возможность к свободе. Где уже не будет одного и того же дня, где не будет Сукуны. Конечно, он будет. Но где-то там, не рядом, не за спиной то тихой походкой, то шаркающими ногами, и этого достаточно. Мегуми убеждает себя, что все из-за желания выбраться, что дело вовсе не в нем самом, а в вероятности, просчитать которую невозможно ни одной формулой, ни теоремой Байеса, ни законом распределения Пуассона. Что вообще-то к ситуации не относится, но Мегуми вспоминает. Из двух возможных вариантов даже считать не надо — поломанным окажется именно он, а p равной единице. Сукуна одну руку выпускает, уверенный в чем-то своем, и ведет кистью по спине прямо вверх, кончиками пальцев по шее, царапая когтями под воротом форменной куртки. Не сильно хватает за волосы на затылке, скорее голову вперед толкает. А их губы все еще соединены. Отвратительно. Мегуми хочет рот мылом уже промыть. Он Сукуну ненавидит за все поступки и страдания и в игры его играть не хочет. Риск или откат. Мегуми раздумывает. Один удар — и все начнется заново. Без резких сдвигов в его сторону, без таких касаний, которые и из памяти выветрятся. Но Сукуне скучно. Сукуна хочет развлечься, а тут так подвернулось, что и сам мир не против. Только вот Мегуми не мир, а законы не им писаны. Он бы Сукуну кандалами связал и на дно впадины кинул. Чтобы вокруг только тьма, холод и тишина, чтобы сосуды от давления лопались, а легкие стягивало от воды. Мегуми не жестокий, нет, а Сукуна да. Ему по заслугам такое положено. Мегуми дергается в сторону, прочь от прикосновения; ему надо вымыться целиком, чтобы смыть фантомную грязь, и глаза потом выколоть, потому что он в Сукуне видел то, что не следует. Забывал, кто перед ним на самом деле. Сукуна на его действия ведется, цепляется сильнее и вжимает тело в тело. А мир стоять продолжает. Их все еще не кидает назад, разум не затягивает темнотой потери сознания как обычно. Отсутствие согласия со стороны Мегуми толчок к перезапуску не делает. И тут или шаман, создавший это все, подобный вариант не рассматривал и в программу свою чертову не внес, или это решение. — Что ты думаешь? Мегуми откидывает голову назад, прямо в пятерню на затылке. Шепчет слова, потому что шокирован, облизывает губы и мысленно чертыхается. Сукуна довольно за его действиями следит и даже не прикидывается, не пытается скрыть свою реакцию. Мегуми чувствует. И бедром, и животом, когда отклоняется назад в полусогнутых коленках. — Что это может быть ключом? Сукуна говорит прямо в губы и голос, как Мегуми, не понижает. Ему это не нужно. Он — Король проклятий, его такие мелочи не колышут. Это Мегуми тут стоит, трясется от будущего, от окружения, от Сукуны. От разгоряченного тела рядом и того, что им придется сделать. Придется ему, Сукуна еще и насладится, как инициатор. — Вполне логично. Обычные люди здесь меня не видят, и, возможно, нужно, чтобы добровольно все было. А шаманов, кроме тебя, ни одного. Тупик получается. Но как удачно, что тебя заточило со мной, — он тянет ухмылку шире, блестит зубами, смотря сверху-вниз. Его рука сильнее зарывается в волосы, обманчиво нежно массирует кожу головы. Перебирает пряди, чуть потягивая. — Сомнительное решение, — опровергает Мегуми. Качает головой и все еще пытается вырваться из хватки. Освободить руку, уклониться от касания. Уйти и не думать, что все это на самом деле приятно. Скинуть свои чувства на тоску по человеческому теплу. Притвориться, что реакция тела нормальна в этой ситуации. — Почему же? — Сукуна, кажется, удивлен. Мегуми бы поверил, если бы не знал, что тот насмехается. — Разве не в ваших, людских, сказках любовь рушит все заклятия? А как еще она проявляется? — тон сменяется на вкрадчивый. Сукуна дергает за волосы. Второй рукой обхватывает подбородок, поворачивает голову в сторону и, выдыхая горячий воздух, шепчет на ухо, — не через секс? Нет, не через секс, думает Мегуми. И тут же внутри вспыхивает ненависть к самому себе. Потому что он не должен жалеть Сукуну за его мысли, за его понимание чувств и за его мировоззрение. Сукуна последний, кто заслуживает хоть каплю жалости, отрезает Мегуми. Но он мог быть прав. Черт возьми, он мог быть прав. Сукуна умеет настаивать на своем и убеждать. Мегуми уже вкусил это на собственном опыте. Да, Сукуна вытянул их из задницы и даже помог освободить Годжо, только вот пакт на этом и закончился. Игра прощай, бесчинство здравствуй. Где дети и женщины, Сукуна уже не кричал, разминал свои застаревшие за тысячу лет косточки, вытянутые Мегуми из преисподней, и отыгрывался на всю катушку. И, кажется, сейчас Мегуми совершает очередную ошибку, позволяет себя одурачить. Он цепляется руками за плечи Сукуны. Возможно, он прав — раз. Приближается к лицу. Это может быть их шанс выбраться — два. Замирает на несколько мгновений, вглядываясь в радужки глаз. Невозможно узнать настоящие чувства человека или нет — три. Прикрывает глаза. Добровольного согласия вполне может хватить. — Четыре, — выдыхает Мегуми и целует. Тянется языком вперед. Сильнее сжимает плечи. Позволяет себя сграбастать, вжать в твердое тело. Приоткрывает рот шире, когда Сукуна на поцелуй отвечает. Тот вряд ли удивлен. За тысячу лет и ни к такому привыкнешь. А Мегуми всего лишь с небольшим опытом, с толикой уверенности и рассудительности. Что он вообще может противопоставить? Ответить остроумно? Смешно. Сукуна его заговорит, вывернет наизнанку все слова и фразы, если не уже. Переиграл, почти уничтожил. Мегуми хочет целоваться мягко, чтобы едва-едва языком шевелить, через закрытые глаза представлять кого-нибудь другого, только вот не было кого. Идеалы и принципы, чтобы были, ну. Это характер, это не внешность. А перед глазами светлые волосы, красная радужка и отвратительная ухмылка, четыре глаза и проклятые метки на теле. Сукуна напирает через поцелуй, толкает прямо к стене. Как будто в этом доме нет кровати. Мегуми хотел бы с удобствами, чтобы мягко, чтобы уткнуться лицом в подушку, не думать и не думать. — Смотри, какой полезный, — довольно шипит Сукуна прямо в ухо. Воздухом жжет кожу, пока его руки шарят по спине, — и тело воссоздал и сейчас. Хороший мальчик. Мегуми от его слов морщится. Все это звучит отвратительно. Будто у него был выбор, будто он сам захотел создать себе проблемы. Жилось ему скучно, так он решил, что освободить тысячелетнее проклятье забавно. Почему нет? Сукуна целует грубо, забывает, что это практически добровольно. Пытается принудить, когда стягивает пиджак и футболку под ним, когда руками сжимает бока до синяков, которые, Мегуми уверен, появятся, нальются синим и будут напоминать о произошедшем. Он все силы собирает, чтобы упереться в чужие плечи, чтобы оттолкнуть насколько возможно и произнести решительно, без разрыва контакта между глазами. — Я не согласен. — Сукуна на фразу вскидывает бровь, а его руки сжимаются сильнее, — так не согласен, — Мегуми спешит исправиться, пока не зашло слишком далеко, пока он чувствует стояк животом, а не жопой, — вали и найди масло или что-то другое, иначе ничего не будет. — Хм. Мегуми уже видит заранее, как Сукуна на его слова хрипло смеется, как выкручивает руки, как вжимает животом в стену и берет так, без подготовки. Быстро и на сухую. Чтобы они одну боль на двоих делили, чтобы Мегуми то ли кричал, то ли стонал от нее. Но Сукуна делает шаг назад, а затем и вовсе разворачивается в сторону кухни. Это дает время на передышку. Мегуми морщится, прикрывает глаза и растирает руками те места, которых Сукуна касался. Сводит горящие метки, унимает дрожь почти полностью, не думая о том, что будет дальше, что он сделает и какие принципы разрушит. Сукуна с кухни возвращается быстро, демонстрирует какую-то пластиковую баночку размером с ладонь. Темная, с иностранной надписью. Мегуми замечает oil крупными буквами и успокаивается, готовый выдвинуть второе требование. Комната и кровать. Но слова глохнут внутри глотки. Он с Сукуной не любовью заниматься будет, это только для снятия техники, не более. Сукуна снова притирается языком, грубо нажимает, щекочет нёбо и кусает за губы. Он в своих действиях уверен, не колеблется; знает, как доставить удовольствие себе. Мегуми не хочет думать, что ему приятно тоже. Это противно. Это ужасно. Его должно тошнить от Сукуны, от себя, от процесса. Мысли, как бульдозер, движутся вперед, собирают весь мусор без разрешения, а тело, как какая-то отдельная часть. Искусственный интеллект с вирусом. Работать, вроде, работает, но как-то не так. Выводит ошибки и глюки, на приказы не откликается. Собственная у него, мать его, жизнь. Мегуми в ответку дергает кофту вверх, не заботясь, что цепляется за шею, что царапает пуговицей и путается с капюшоном. Сукуна ругается, сам берется за край одежды, снимает наконец с себя, оголяя торс. Выглядит он нелепо со взъерошенными волосами и раздраженным взглядом, и с одеждой Итадори в руках. Сукуна не реагирует, позволяет этакую маленькую дерзость. Если подумать, он и без этого слишком многое ему позволяет. Мегуми, не знает, чем заслужил такую благосклонность, но готов с легкостью передать ее кому-то другому, если ему Сукуну больше видеть никогда не придется. Война взглядами продолжается недолго. Очередной поцелуй, такой, что язык немеет, что губы саднят и слегка кровоточат от напора. Мегуми слизывает каплю крови из царапины, задевает губы Сукуны. Ловит торжествующую улыбку и сильнее жмурится. Отвращение к самому себе навязчиво завладевает сознанием, вьет веревки вокруг сердца, и тихо нашептывает на ухо об ошибке, об отвратительности поступка, о том, насколько грязным Мегуми теперь становится. Не замолкает ни на секунду. Закрытые глаза обостряют ощущения. Тело пробивает дрожью, когда рука Сукуны скользит по груди, когтем царапает сосок. Спускается ниже, замирает пятерней на животе. Она вдавливается сильнее, прощупывая пульс. Пронизывает чем-то темным, чем-то, что пробирается через кожу и скручивает внутри. Мегуми судорожно вдыхает, чувствуя прикосновения к паху. Еще никто… Он не успевает додумать эту мысль; Сукуна сквозь ткань сжимает член. Ощущения настолько новые, что подкашивает колени. Мегуми цепляется за чужие плечи, с трудом удерживая себя стоя. Распахивает глаза и тут же натыкается на пронзительный взгляд. Сукуна склоняет голову вбок, утыкается лбом ему в грудь. Ведет носом вверх, будто впитывает запах. Трется о шею и ласково целует, прежде чем вгрызается зубами. Потягивает кожу с влажным причмокиванием, сильнее сжимает руку внизу. Мегуми вскрикивает. Упирается ладонями в грудь в безрезультатных попытках оттолкнуть. Сукуна на это только сильнее напирает. Зажимает руки между телами. Злобно рычит на ухо, языком пробегаясь по вене на шее. — Поздно одумался, — довольно мурчит он, — расслабься и получай удовольствие. Я так уж и быть проявлю снисходительность и постараюсь. Он трется щекой о висок. Оглаживает бока, застывшего Мегуми. Словно и не замечает отсутствие отклика. Продолжает покусывать кожу. Движется губами по шее, широко и влажно проходит языком по кадыку. Вжимается бедрами. И в этот момент Мегуми окончательно понимает, на что согласился. У Сукуны, определенно, стоит. Его возбуждение чувствуется сквозь ткань. У Мегуми и самого стоит. Больно и сильно. Так, что хочется наконец избавиться от штанов, самому коснуться горячей кожи. Толкнуться вперед, стимулируя. Но он упорно заставляет себя стоять на месте. Поднимает взгляд к потолку, прикусив губу, и немного стекает по стенке — ноги окончательно подкашиваются. Сукуна его встряхивает, вытягивает по струнке и наконец забирается рукой в штаны. Грубо сжимает член, когтем подцепляет уздечку. Мегуми дергается в сторону, хрипло выдыхает тихий стон. Удивленно моргает, стряхивая выступившую влагу в уголках глаз. Уже ничего не замечает, кроме горячих рук и губ, ласкающих тело со всех сторон. Ноги вот-вот норовят разъехаться, и Мегуми не может контролировать это. Сукуна снова целует его, свободной рукой приобнимая за спину. Мегуми же, не зная, куда свои руки деть, закидывает их Сукуне на плечи. Моментально отвечает на поцелуй, толкаясь бедрами вперед. Не думает ни о чем. Позволяет удовольствию заполонить все внутри него, жечь кожу и выкриками вырываться из горла. Они полностью избавляются от одежды, и теперь кожа к коже, жар к жару. Мегуми, странно, не чувствует неловкость. Только желание, чтобы все быстрее началось, чтобы все быстрее закончилось. И на свой вставший от ласк — нужно отдать Сукуне должное, — член смотрит без удивления. Он разворачивается на подрагивающих ногах, упирается лбом в ледяную по ощущениям стену. Выгибается в пояснице, и на, Сукуна, получи, делай, что хочешь. Тот и делает. Обхватывает одной рукой горло, вторую опускает на спину, заставляя выгнуться еще сильнее, оттопырив задницу. Когда прикосновения от шеи сползают по позвоночнику, а потом ещё ниже, обводят по ягодицам совсем мягко, Мегуми понимает, что дрожит. Он крепче сжимает зубы, толкается назад, упирается Сукуне в пах и слышит смешок над ухом. — Хочешь пожестче? — голос у Сукуны ровный, такой же как обычно. И не скажешь, что возбужден. Мегуми такой выдержкой похвастаться не может, только кивает, ерзает сильнее. Касается чужого члена и не то, чтобы эти ощущения были неприятными. Совсем наоборот. Сукуна действует быстро но, на удивление, осторожно, будто боится полностью сломать игрушку. Надеется, что перепадет еще раз? Насаживает сначала на один палец, не спешит добавлять второй. Склоняется ниже, буквально вжавшись животом в спину. Он резко дергает рукой, обхватив подбородок, сжав его с силой, забирается пальцами в рот, сдавливая язык. Неприятно, слегка больно, но терпимо, Мегуми сталкивался с тем, что похуже, так что кости пекло и выворачивало наизнанку от боли, а сейчас мелочи. К пальцам Мегуми привыкает, уже сам насаживается назад, хмурится когда Сукуна хватает за волосы, наклоняет его голову назад. Он ловит хищный оскал и толику довольства в чужих глазах. Посмотри на себя, выставляешь себя кем? Позволяешь мне это делать с собой. А совсем недавно орал, что уничтожишь, что закопаешь тело, которое сам создал, а сейчас испытываешь кайф только от моих пальцев. Что же будет дальше? Мегуми отчетливо читает это в чужом взгляде, но ему все равно. Он поступает так, чтобы выбраться. Сукуна пристраивается сзади, вытягивает пальцы с хлюпающим звуком. Разводит руками ягодицы в сторону и резко толкается вперед. Мегуми бьется лбом об стену, возмущенно оборачивается, но Сукуна вновь хватает его за подбородок. Вгрызается зубами в загривок. Сжимает второй рукой живот и не позволяет отстраниться ни на сантиметр. Начинает сразу медленно двигаться, игнорируя жалобные постанывания Мегуми. Сам шумно дышит в шею, не выпуская кожу из захвата зубов. Перед глазами нет пресловутых искр, и удовольствие тут же не приходит. Мегуми даже разочаровывается, готовится высказать все, что думает. Сукуна оказывается не таким хорошим, каким выставлял себя во всех своих фразах и тупых полуподкатах с намеками на секс. Но когда вялые движение сменяются резкими грубыми толчками и, о боги, Мегуми не знает, что Сукуна там задевает, ноги подкашивает, а перед глазами плывет. — Можешь не сдерживаться. — влажно хрипит Сукуна, сильнее сжимая зубы. Зализывает укус и продолжает, — так и быть никому не расскажу, Фушигуро Мегуми. Никто не узнает о том, что было сегодня. Потому что никакому жалкому человечишку не будет позволено коснуться тебя или даже подумать о подобном. Мегуми за насмешку хочет вмазать. Но полностью обездвиженный запоминает на потом, записывает мысленно в список грехов Сукуны, думает, что пора заводить вторую тетрадь в девяносто шесть листов; первая закончилась еще в реальном мире. — Пошел ты, — выплевывает Мегуми, а затем кусает губы. Черт возьми, ему не должно быть так хорошо. Сукуна смеется. Сукуна смеется всегда. Когда доставляет неприятности, когда его что-то раздражает, когда Мегуми пытается повыебываться, но не удается. Он хваткой держит волосы, успевает двигаться сам и рукой по члену Мегуми, изредка массируя головку и сжимая у основания, не давая кончить. Мегуми в этих ощущения теряется, уже не слышит хрипы на ухо, и роняет несколько стонов, за которые потом будет стыдно, но сейчас это неважно. Руки, упирающиеся в стену, дрожат, то и дело норовят соскользнуть вниз. По телу течёт пот, а шея затекает от запрокинутой головы. Сукуна, видимо, испытывает то ли удовольствие, то ли самого Мегуми, заставляя удерживать зрительный контакт. Следит налившимся темно-бордовым взглядом из-под полуприпущенных век. Движется рывками, меняя угол. Вытряхивает из Мегуми душу толчками. Мегуми кончает. И ему хочется несколько вещей. Сильно противоположных. И поцелуя, и чтобы Сукуна исчез. Но тот продолжает двигаться ещё с минуту до тех пор, пока Мегуми не чувствует жидкость внутри, стекающую по бедрам. Все пульсирует, отдается легкостью как будто так должно быть. Сукуна от него отлипает, без комментариев осматривает тело, двигает пальцами, испачканными спермой Мегуми, в разные стороны. Привлекает внимание. Посмотри, чего я добился. Ты теперь мой. Теперь ты грязный и использованный, и друзья твои тебя не поймут. — Отвратительно, — высказывается Мегуми, на трясущихся ногах отходит от стены и тянется к одежде. Они замирают и ждут, что все придет в норму, что они вернутся обратно в их мир. Но не происходит ничего, пока Сукуна не произносит эту фразу, пока она не становится крючком, дернувшим сапог по течению. — А ты не такая плохая игрушка, Фушигуро Мегуми. И их тут же отключает, тащит за собой сознание назад. С сопровождающими по пятам темнотой и тошнотой. Приходят в себя в этом же месте с ужасными обоями, а на часах время ноль-ноль. И Мегуми воет, хватается за волосы и продолжает ненавидеть и себя и Сукуну.