Хрупкое Тело

      Теплый ветер приятно трепал грязные слипшиеся волосы. Ноги подкашивались, когда увесистая подошва подминала под себя крупные куски грязи. Дорога, вспаханная тележками и немногочисленной сельской техникой, петляла между домами. В неярком свете пригревающего солнца это место перестало казаться столь хмурым.       Мари смотрит на приоткрытую калитку. Ей не выпадало возможности спокойно погулять по здешним округам.       Растерянность и неверие сменились лёгким интересом, колющим под ребром тупой иглой. На языке скопилась слюна с привкусом метила.       Невидимые линии пульсирующей жизни, обнаруженные ее собачьим нюхом, вели спутанными каракулями через всю деревню, иногда загибаясь в узел, от чего и собственный желудок начинал закручиваться в неестественные геометрические фигуры.       Оглянувшись, девушка неспеша двинулась к намеченному участку, который сам будто бы приглашал пройти внутрь.       Ничего примечательного: раскиданные по углам доски и давно не пригодные стройматериалы, хлипкий сарай с инструментами, небольшое крылечко при входе в тусклый дом с облезшей краской; треск досок, запах сырости и дыма одновременно тянули и отталкивали. В этом всём прослеживалось нечто родное, но затёртое до состояние бледной глянцевой фотографии.       Вспоминалось детство на даче. Залитое светом, пропахшее летним дождём и постиранной с мылом флисовой рубашкой. Уютно до скрежета зубов, беззаботно настолько, что кружится голова.       Вернуться в эти памятные осколки не получалось даже при сильном желании. Это как тянуться ладонью к нарисованному камину в доме Папы Карла и ждать, что руку окутает тепло.       Крыльцо под подошвой ботинок скрипнуло, с трудом удерживая перенесённый на него с земли вес. В доме стало подозрительно тихо. Все побочные шумы, похожие на тихое жужжание телевизора, разом умолкли, не оставив даже тихого кипения кастрюли или тиканье часов.       Затаились. Как мыши в норке, почуяв мягкую поступь кошки.       Акватика прислонилась щекой к двери, считывая чужое биение сердец, такое родное в своём определение, что собственное дыхание подстраивается в унисон тому, что за дверью. Такое сбивчивое и напуганное, слегка покрытое налётом шума из-за читаемых шепотом молитв.       От паха до подбородка всё начинает скрежетать, царапаться, как если бы огромная сколопендра обвила туловище, раздирая белую кожу сотней ножек, требуя немедленного нападения.       «Мясо, мясо, мясо»— противно шипело насекомое, добираясь своими усиками аж до спинного мозга.       По позвоночнику пробегает дрожь от посланного импульса.       «Охота, охота, охота… »— вторил ей Зверь, истекая слюной на только пришедшее в норму сердце, заливая все попытки сохранить его «в товарном виде», чистым и не предвзятым.       «Нет-нет-нет! НЕТ!» — что-то внутри издало предсмертный крик, забившись в угол подсознания.       Свинцовым холодным шариком по извилинам мозга покатился сладкий голос Миранды, такой же неживой, как ее пальцы, пролезающие глубоко под рёбра в поисках ответов:       «Тебе нужно есть»       С лёгкостью, доступной только психопату, не знающему терзаний совести, скользнули костяшки по двери, быстро отстукивая похоронный марш для жильцов.       За дверью заскулили, захныкали расстроенной скрипкой, не умея сопротивляться ватным ногам, что уже в скором порядке несли жертву ко входу.       Её мышки сами впускают хищника в дом, добровольно подставляя шею с пульсирующими сочными жилами. Их научили отдаваться, научили принимать всё, как неизбежно уготованное свыше.       Сложно сочувствовать тем, кто с рождения ничего не стоит, и лишь ждёт, периодически навещающей деревню, смерти.       Хозяйка открывает дверь на распашку и тут же делает пару шагов назад, не оставляя сомнений Зверю, запертому в живой клетке из мышц и костей человека.       — Госпожа Акватика?.. — тихо здоровается женщина.       Из-за угла, ведущего на кухню, выходит её супруг, быстро оглядывая незваную гостью. В его действиях больше вольности и недоверия.       А когда он еще и прислоняется плечом к косяку, скрещивая руки на груди, Мари чувствует пощечину вызова, брошенную дабы проверить нового владыку.       — Знаете меня? — не реагирует, проходя в дом.       — Конечно, ведь…       — Слухи расходятся по всей деревне. — перебил жену хозяин.       Акватика обходит побледневшую женщину стороной, не спеша направляясь к вещающему.       — И что же слухи поведали вам?       Стоит отвлечься хоть на секунду от запахов или челюсть сведёт от вырастающих волчьих клыков.       Взгляд переключился на интерьер, стараясь найти хоть что-то примечательное и отличающееся от предыдущих домов.       Всё те же старые шкафчики, плотно закрытые от посторонних глаз; пыльная тюль на окнах, больше похожая на узорчатую паутину, нежели предмет декора. Помещение тёмное, прохладное. Где-то в углу сто процентов затерялась небольшая чугунная печка, оживающая под вечер.       — Матерь Миранда обзавелась адской гончей, призванной ею для очистки деревни от неверных. Вызволила её из самой Преисподнии, одарив телом юной девушки, пришедшей из-за леса.       — Прям так и говорят? — усмехнулась Акватика.       Да, Миранда на красивую сказку не поскупилась, и видать заранее обрадовала местных, давая выпущенной зверушке вершить кровопролитие.       Конечно же крылатая сука знала, что голод погонит девушку через деревню, и не даст просто так уйти.       «Вот только не смей думать, что это вызовет у меня хоть какие-то эмоции. Я могу поиграть и по твоим правилам, Миранда. Гончая- так гончая, вопрос исчерпан».       — Соседки болтают, что красива, как пламя лесного пожара… -тихо добавила хозяйка, боясь поднять взгляд, — И очи горят божественным золотом. Только вот, кто посмотрит в них, себе смерть найдёт…       Послышался всхлип.       Мари меняет объект своего интереса, делая шаг в сторону женщины.       На самом деле, та оказалась куда моложе, нежели показалось сначала. Чуть старше самой Акватики, а короткие полосы морщин уже добрались до уголков губ и глаз, гримом ложась на приятное худое лицо.       — Молчи, Анка! Язык без костей, — тьфу! С соседкой лясы точить будешь, а пред Госпожой не позорь меня!       С нелепостью деревянной куклы падает она на пол, оказываясь на коленях перед гостей, и обхватив острые плечи, начинает молится:       — Прошу, простите язык мой грешный, ума-то немного! Пресвятой Матери каждый день икону целую, а молится боюсь- не обучена. Дайте шанс, прошу, я всё сделаю, только пощадите!       Внутри появилось желание пнуть Анку в мягкий живот под тремя слоями одежды стальным носом берец. Не из злости, а так, слегка шугануть, чтоб заткнулась. Не хватало ещё попасть в ряды «почитаемых Лордов, верно служащих великой Миранде».       — Встань, — собственный голос прозвучал как выстрел из пушки. — И замолчи. Прибереги словарный запас для неумелых молитв.       Мари протягивает ей руку, довольствуясь растерянностью в заплаканных глазах. Анка хватается за чужую ладонь, как за спасительный трос, и сгорбленной фигурой отходит к мужу.       — Не по ваши души пришла, — холодно озвучивает Акватика, перебивая сходящего с ума Зверя.       «Врёшь, сука. Не поставишь ты свою жизнь выше этих крыс несчастных. Я же изведу тебя голодом, если меня не выпустишь!»       «Завались, ублюдок. Я тяну время. Успеем еще вспопоть глотки, а сейчас не мешай»       — Воды бы мне, чтобы умыться. — тяжелая поступь напомнила о покидающих тело силах.       — Слышала, Анка? Ставь чайник, да по-быстрее! — гавкнул мужчина, а сам направился ко столу, — Жена суп сварила накануне. Желаете с нами отобедать?       Так странно слышать подобные слова от типичного рабочего. На вид ему лет тридцать пять, небрежная щетина окаймляет овальное лицо, в волосах уже прослеживается грязно-белый оттенок седины.       Видать, девчонку за него родители выдали, может приданным хорошим откупились. Явно же она без образования и более недалёкая, нежели супруг.       Смешные такие: корчат из себя воспитанных дворянинов, боясь любого резкого движения рук. Мари выглядит как восставший труп: грязная, с засохшей на одежде кровью, бледная и уставшая. А ей в ответ «Госпожа»…       Лишь голодные звериные глаза выдают причастность к местным Владыкам, шарясь по углам в поиске чего занятного.       — Вынуждена отказаться. Как тебя звать?       Мари мягко отодвигает Анку за плечи от таза с водой, не дожидаясь, пока та окликнет её, щедро разбавив речь какими-нибудь пустоблядскими эпитетами, совершенно не уместными в сторону цепного животного, коим на деле и являлась Акватика.       — Август, — сухо произносит мужчина, дожидаясь, когда жена нальёт ему супа.       Расстегнув рубашку почти до середины, рыжая начинает оттирать лицо и шею. Щедро поливает водой голову, не боясь намочить одежду, и зачесывает волосы назад, проходясь пальцами между тяжёлыми влажными прядями.       Разобравшись с водными процедурами, Мар закатывает рукава рубашки, выданной щедрой Мирандой, которая по мимо боли не скупилась еще и на запасные комплекты одежды, а также привезённый по тихой триммер.       — Не найдётся курева? — голос хриплый, застуженный.       Сквозь барьеры напряжённых мышц шеи и широкие полосы артерий пытается прорваться животный рык. Разрушить воцарившееся спокойствие. Заставить сердце снова учащённо забиться, разгоняя горячую кровь, сбивая ритм дыхания; слышать страх в неровном пульсе, становясь всё безумнее от желания вцепиться зубами в запястья.

***

      Из красной полосы, разделяющей горло на верхнюю и нижнюю части, потоком лилась кровь, надевая жертве алый воротник. Последний наряд перед уходом в мир иной, что так красиво контрастирует с белым фарфоровым лицом, увековеченном в маске испуга.       — А я говорил тебе следить за своей бабой! Допизделась! Теперь всех нас Матерь покарает.       — Я ей сказал, чтоб захлопнулась! Не мог же я ей рот замотать при Гончей! Чтоб она подумала?!       — Да лучше так, чем гневать Матерь!       Мари сидела на женских бёдрах, поглаживая хрупкие плечи когтистыми лапами. — Тише-тише… — рычал Зверь, утыкаясь носом в шею девушки, нетерпеливо клацая клыками у самого уха.       Голод сводил с ума, но заветная близость оказалась даже слаще. Послышался треск ткани, когда когти вспороли разом всю верхнюю одежду, обнажая маленькую грудь и втянутый от ужаса живот.       — Жалко девку! Молодая, глупая еще…       — Не Матерь её забрала. Сам Дьявол велел этой твари душу невинную сцапать!       — Уймись, окаянный! Как тебе ума хватает говорить такое! Побойся святых, и за тобой придут ведь.       — Точно вам говорю: демон это в обличие бабы! Миранда с самим Дьяволом договорилась, чтоб вытащить тварь на свет Божий.       — Чем нужно было так разозлить её, что она готова с Адом дела вести?..       — А ну заткнитесь оба! В решении Матери сомневаетесь, или же жить надоело? Гончая Анку за дело забрала: та по соседским юношам ходила, все видели. Так что нечего девку жалеть. А вам пора делом заняться, а то развели балаган!       Анка хотела было взмолиться, чувствуя, как темнота охватывает рассудок, да только чужие губы накрыли собственные, лишая последних глотков воздуха и без того заполненные кровью лёгкие. За мягкой страстью поцелуя притаилась острота клыков, и стоило им подцепить язык жертвы, капкан челюстей схлопнулся.       Анка одаривает сомкнутые губы Акватики булькающим криком, больше похожим на звуки во время оральных ласк, и запрокидывает голову назад, переставая дёргать ногами.       — Август, вот скажи, правда что-ли такая красивая, как о ней говорят?       — Страшна, как красное небо во время затмения… А грудь такая, что рубаха мужская натягивается. Вся в шрамах, будто с войны вернулась.       — Вот! Говорил же я, что не может отродье бесовское быть красивее наших девок!       — Идиот! Дьявол к нам посылает только детей соблазна! Слышал, какие у нее сиськи? Да у нее лицо должно быть чище и белее, чем твой нож перед праздничной жатвой.       — Заебали со своим Дьяволом! Какая разница, какие у нее сиськи? Она Анку живьём разделала!       — Девку твою, конечно, жаль. Да только все уже знают, что Гончая по зову Матери приходить сюда будет. Того и глядишь, и к нам «чай попить» зайдёт, ха-ха!       — Совсем страх потерял? Хочешь эту плотоядную тварь охмурить? Она ж тебе хер в глаз запихает, попробуешь хоть на шаг подойти!       — А я говорю, все они падки на это! Плоть плотью, да только начало женское ей покоя не даст! Кто, если не я?..       — Тошно от ваших бредней.       Опустив веревку в непроглядное нутро колодца, девушка крепче сжала рукоять.       В этот раз не было смысла щадить волосы, и первым делом она опускает голову в наполненное до краёв ведро. Холод иглами пронзает каждый миллиметр кожи, лицо каменеет. Подобно рыцарскому забралу оно защищает мягкие ткани под дермой, не позволяя и им охладеть.       Прополоскав рот от кровавых сгустков, забившихся между зубов, Мари садится на каменистый край, протирая ботинки рваной накидкой того, кому одежда и вовсе больше не понадобится.       — Посмотрите на них: стоило шавке один раз появится, как все кобели разом взвыли. Скоты: вообще всё равно, куда присунуть. Хоть девке гулящей, хоть Чёрту между рогов.       — Не ругайся так.       — А ты затыкать меня не смей! Я по делу, между прочим! Август, бедный, жену похоронить не успел, как эти псы плешивые к нему с расспросами!       — Вот-вот! Щас сука ненасытная всех девок красивых изведёт, а Матери и дела нет!       — Что ты такое болтаешь? Постыдись!       — Точно-точно! Правда это, что выродки адские только развращать и умеют. Оглянуться не успеете, как мужики наши гибнуть начнут от лап её!       — Полно вам! Глупости всё это. Не нужны Гончей дураки ваши. У неё Лорд есть.       — Фу на тебя! Чтобы наши Лорды, да с Дьявола дочкой шашни крутить? Это ты как такое выдумала?       — А вот так! Видела я всё. Лорд Хайзенберг подался по деревне ходить днём, да всё глазами рыщет. А как темно становится, вдвоём возвращаются. А еще видела я их до того, как тело чужачки Гончей отдали. Так он уже тогда от девки ни на шаг не отходил!       — Бредишь ты, вот что!       — Неправда! Я тоже слышала, что Лорд к ней неровно дышит, даже к Матери Миранде ходил тайком. Переживал, видать.       — Чтоб наш Лорд и такое…       — А я говорю: быть такого не может! И не пытайтесь мне байки рассказывать.       — Да ты просто на старости слепая и глухая, как пень! На пол деревни же слышно было, как ведьма рыжая кличет его.       — Вот увижу своими глазами, тогда поверю!       — Смотри умом не тронься к тому времени, тетеря.       — Девки, девки! Видела её, прямо передо мной пронеслась! . .

***

      У Карла внутри всё гудело, вторя шуму фабрики. Провода сплетались с собственными сосудами, искрились оголёнными концами, посылая импульсы в центральную нервную систему.       Неисправно тянуло на улицу к воротам, которые всё ещё пребывали незадействованными. В руки так и норовили прыгнуть совершенно бесполезные сейчас предметы, рискуя быть запущенными в ближайшую стену и отправится на списание после очередного приступа убийственной энергии.       Металлические детали то и дело поднимало в воздух, гайки дрожали, когда он подобно вихрю проходил мимо установок.       Метался загнанным зверем между цехов с множеством сетчатых ограждений, каждый раз замирая, услышав подозрительный скрежет извне.       Два блядских месяца на то, чтобы вырастить рядом с Каду беспощадную чёрную дыру, затаскивающую внутрь идеи и мысли, оставляя в подарок свежие полосы от когтей на плоских дугах рёбер.       Рвало на части от беспомощности перед собственными желаниями. И если бы это ограничивалось чем-то привычным, вроде ненависти или подскочившего недотраха, отчасти подпитываемого огромной мощью, дарованной паразитом внутри, которую банально некуда деть.       Так нет, мало ему было всего этого; теперь в арсенале вредных привычек пополнение в виде необходимости конкретного живого существа рядом.       Хайзенберг знает, какое на вкус одиночество, и холодные капли крови, смачивающие сердце-двигатель, явно отдалены от этого банального чувства.       Он убеждает себя, что привязанность рвётся, как и любая другая нить-попытка зацепиться за хоть что-то, кроме дозволенного Мирандой и суровой окружающей средой.       Нужно лишь время и концентрация. Очередное разочарование, что лишь укрепит его жажду вырваться из птичьих когтей, и позволить себе дышать свободно, размеренно, не переживая за слепую зону за спиной.       Миранда в очередной раз удивляет. Стоило догадаться, что это произойдет, но зависимость хороша тем, что стирает тревожные звоночки самосохранения, перекрашивая ранее чуждое в единый цвет с устоявшимся. Делает нормой даже самые дикие побуждения и любые свои проявления, будь они в физической или психологической форме.       …Это становится забавной тенденцией: смотреть, как небольшая фигура пробирается через поле ко входу, маяча на прицеле рыжим пламенем.       Ей ничего не угрожает на его территории, но сейчас руки сводит от готовности в любой момент сдвинуть с места килограммы металлолома и послать их на встречу.       Такая опасная вблизи, обдает бешенной энергетикой не человеческого происхождения, и даже вызывает лёгкую гордость этими идеальными для убийства изгибами.       И такая уязвимая со стороны. Неопытная, выкинутая в чужой агрессивный мир, на фоне остальных Лордов просто игрушечная пародия на нечто действительно сильное и внушающее страх.       Крепко прижимает к себе, повинуясь необходимости тактильного контакта со стороны Акватики.       Она никогда не видела в нём даже проблески слабости. Всё, что делает Хайзенберг заранее пропитано уверенностью в правильности своих решений, как будто, так и должно быть.       И когда мужские руки обвивают её талию, слегка поглаживая спину, накопленная месяцами боль с силой рвёт сердцевину диафрагмы, отпуская искалеченные внутренности. Прислоняется щекой к груди, впитывая жар тела. Звуки смешиваются в один сумасшедший оркестр, заполняя пустую голову.       Карл касается носом шеи, осторожно, с несвойственной ему бережностью. Глубоко вдыхает запах сырости и медикаментов, которые впитала серая рубашка. В стенах фабрики как никогда спокойно, и никто не посмеет нарушить установленное равновесие посреди шаткой реальности.       Оставляет мягкий поцелуй за ухом, не контролируя собственные порывы.       Нет никакой дистанции или недосказанности, только горечь кожи и невесомые скольжения по линиям вполне осязаемого существа рядом.       После растянутых в символ бесконечности блужданий по плечам и лицу, наконец-то находит тонкую полоску губ. Подминает её под себя, не давая шансов сбежать. Сдержанные укусы перебивает настойчивость языка, и вскоре влажный симбиоз дурманит сильнее любого пойла, оставляя в моменте два, застывших посреди кованного моста, тела.       Акватика пальцами вплетается в неряшливый пепельный хвост, избавляясь от резинки, которая под её натиском слетает куда-то на пол. Вторая рука нетерпеливо касается груди, минуя пуговицы на рубашке.       Это уже даже не похоть, а скорее пульсирующий ужас, который можно закрыть только если убедится, что стоящий перед ней мужчина — не глюк, не муляж, не хитрая попытка разрушить сознание.       Касаться его, впитывать чужую энергию и горячее дыхание всеми известными органами чувств.       Карл — зверь. Дикий, голодный, склонный к разрушительной доминантности над всем, что посмеет оказаться в радиусе поражения. Такой никогда не будет сидеть на привязи по своей воли. И то, что Миранда попыталась его приручить, доказывает сказанное ранее; поводок на шее Хайзенберга только прокачивает его силы, собирая в мощной грудной клетке необратимую ярость.       Но это не значит, что он не способен привязываться. Одомашненные животные любят слепо и немного наивно, не зная, какого это — независимость. Они не способны жить без хозяина, без предмета своей огромной собачьей любви.       Дикие делают это по своей воле. От того в действиях Карла больше честности, чем в любом другом человеке.       Ему не нужно доказывать что-либо словами. Достаточно внимательного взгляда.       Тело Акватики обмякает, полагаясь на поддержку Лорда.       — Ты нужен мне, — выдыхает девушка, закрыв глаза.       И он верит ей. А самое страшное, что она нужна ему больше. Потому что дури и недостатка тяжести опыта за плечами хватит Мари на то, чтобы еще долго бороться, и в конечном счёте найти, обо что разбить свою хорошенькую юную голову.       А Карл уже давно не в том положении, чтобы биться о каждое препятствие на своём пути. Любая ошибка обходится всё дороже, оставляя уже не просто шрамы, а глубокие гноящиеся трещины в сложном механизме, функционирующем только потому, что в своё время ему хватило осознанности не делать поспешных глупостей.       Уже потом, когда солнце успело сделать несколько оборотов вокруг линии горизонта, утягивая за собой драгоценные минуты, Хайзенберг в очередной раз принял, что фатальная ошибка заключалась в Мари.       Они как раз работали над усовершенствованием конвейера. И если бы не ее звонкий голос, он бы и дальше остался поглощён схемами в голове, не реагируя на слабые попытки сознания пробить в вихрь размышлений посредственные мысли о сложности бытия.       Акватика окликивает его, и свешиваясь с платформы выше, разворачивает перед лицом подошедшего инженера чертёж, пальцем указывая на подписи на немецком.       — Это что?       — Напоминание, что, когда переводим подачу энергии в ручной режим, оставляем только один переключатель поднятым. Тебе это не нужно. Займись лучше блоком питания.       — Меня током не ёбнет? -она поднимает взгляд, слегка улыбаясь.       Волосы убраны в неряшливый пучок, оголяя шею, с которой всё еще не сошли гематомы от ошейника. Сейчас они поменяли свой цвет с вульгарного фиолетово-голубого на желтый, пятнами разбросанный по тонким красным линиям.       Хайзенберг и раньше знал, что Каду имеет свойство «ревновать». Пассивно, злобно, истерично метясь внутри, путаясь в собственных отростках. Такое происходило, когда другой заражённый объект был слишком близко, или излучал опасность, которую паразит чувствовал.       Оказалась, Каду умеет ревновать и других существ, не являющихся его прямыми носителями.       Когда Карл увидел жуткие полосы на запястьях и шее Акватики, волна злости разбудила тварь внутри, которая подозрительно зашевелилась в сторону девушки.       Каду не умеет делиться мыслями и эмоциями (их у него, вероятно, и не имеется), но отлично транслирует некоторые порывы и «настроение».       Лорд оказался посреди двойственных ощущений. С одной стороны, паразит приятно удивил его, ведь показал, что может хоть что-то, кроме мерзких попыток завладеть телом и управлять всем единолично. В то же время, такая реакция пугала, ибо в её основе лежит всё тоже нечеловеческое желание- подчинить себе.       Каду потянулся к Акватике, потому что ему не понравилось, что кто-то успел ей сильно навредить. Но когда переводишь импульсы плесневелого гомункула из банки, стоит понимать, что значения «защищать» и «обладать» могут стоять через «равно».       — Ну, если ты не будешь читать мои сноски, то может и не только током, — Карл усмехнулся, отходя от перил, собираясь вернуться к брошенному в разобранном виде аккумулятору.       — О, так у меня есть выбор, от чего умереть, оказывается.       — Проверять не советую.       Мари встаёт, уходя по платформам второго яруса в свой отсек.       — Интригуешь. Придётся специально совать пальцы в не предназначенные для того места.       Хайзенберг хмыкает, слушая гулкие шаги сверху.       — Тебе действительно не хватает приключений на жопу, или ты хочешь вывести меня? — не отрываясь от работы, кричит Карл.       — Привлекаю внимание, — лениво отзываются сверху.       — Тогда тебе следует стараться лучше!       Спустя пять минут наверху что-то подозрительно загудело, издало пару оглушительных свистов; одна деталь отправилась в полёт до ближайшей стены и весь свет в цеху погас.       — Блять! — рыкнул Карл, вставая, — Что я тебе сказал?! Как ты вообще это сделала?       На втором этаже зажглись два круглых жёлтых фонаря, раскрывая место нахождения хозяйки.       — Я предупреждала, что не дружу с техникой!       Тяжелые шаги по лестнице послали волну дрожи по позвоночнику. После оказалось, что тряслось не только тело, но и перила мостиков.       — Для особо одарённых повторю, что прежде, чем что-то делать, прочитай ебаную инструкцию!       — Там половина на немецком!       — Значит читай вслух!       — Не ори на меня!       Последнее сказано почти в упор стоящей фигуре, подсвеченной её собственными глазами.       Карл хватает её за воротник рубашки, не прикладывая и половины сил, разворачивает ту лицом к щитку.       — Свети. — поясняет мужчина, залезая в установку.       Мимо уха проносится вылетевший винтик, и рука в перчатке оборачивается мухоловкой, хватая тот на лету.       — Зачем ты вообще туда полезла? Ума не хватило свериться с чертежом?       — Я просто посмотрела.       — Ага, и херня эта отлетела, потому что ты ее засмущала. Зубы мне не заговаривай!       — Заметь, ты говоришь больше, чем я.       Под воздействием Хайзенберга блок снова исправно зашумел, тихо разгоняя энергию по установкам ниже. Свет не включился.       — Напугать меня хочешь? — спокойно уточняет Мар, закуривая.       Как же приятно иметь возможность сделать это в любой момент, а не прятать помятую пачку между книг, зная, что Миранда почувствует запах курева в лаборатории.       — А ты боишься темноты?       — Нет.       — Ну так, а нахуй спрашиваешь?       Лорд встал и из-под черных окуляров пробился нехороший блеск глаз.       Такой всегда появлялся, как только гениальный разум выдавал очередную идею, стоящую времени и внимания для максимально скорого воплощения.       Акватика инстинктивно попятилась назад, зная, что в крайнем случае сможем просто спрыгнуть на первый этаж и выбежать в другой коридор. А там хоть до литейной, хоть до лифта. Губы расплылись в азартной улыбке.       Карту фабрики она более или менее выучила. Правильнее сказать: она знала, как добраться до изведанных ею помещений, но не ходила в операционные и коридоры с капсулами постоянного питания солдат, успев проверить их функцию внезапно «оживать».       — Время идёт, а ты всё так же очаровательна, когда боишься, — почти в полной темноте его улыбка выглядела более зловещей, нежели на самом деле.       — Это большая привелегия: лишь тебе позволено видеть мой страх,— Акватика уже отошла на достаточное расстояние, оставляя за спиной черный проём лестницы.       — Дам тебе фору в пять секунд. Считать можешь сама, так уж и быть, — его будничный голос только больше разгонял адреналин в крови.       Любовь Хайзенберга жестоко играться со всеми, кто попадал в его власть, вызвана приземлённым желанием самоутвердиться. Спасибо Миранде, которая приложила обе руки к этому.       Головой Мари понимает, что навредить Лорд ей не сможет. Не так сильно, чтобы так страшится этого, по крайней мере. Но есть два важных аспекта, которые каждый раз толкают бежать: Зверь, обостривший её инстинкт самосохранения и чувствующий непосредственное доминирование Хайзенберга над собой.       И то, что её по-своему возбуждает его охота и её роль жертвы, которую можно примерить только на территории Карла, где собственные способности ничтожны в сравнении с его.       Скатившись кубарем по лестнице, в пару секунд пролетает коридоры установок, обозначив дверь первой «точкой сохранения», которую стоит преодолеть.       Всё бы хорошо, но именно оттуда с рёвом вылетает солдат, делая выпад буром вперёд. Девушка материться, проглатывая часть слов на выдохе, когда уходит от столкновения, после змливаясь смехом.       Акватика бежит назад, надеясь, что творцу этих ошибок природы хватит ума не запереть её наедине с жужжащей смертью.       — Шутка стара как мир, и мы это уже проходили! — Мари поднимается наверх, наблюдая с моста за солдатом, наяриваюшим круги по первому этажу.       Тело слегка дрожало после неожиданного столкновения с неразборчивым обитателем данной локации.       — Я бы перестал так делать, но твоя реакция заставляет передумать.       В такие моменты говорят, что «хочется стереть эту наглую улыбку», но рыжей достаточно, если она перестанет слышать снизу рёв ходячего трупа, а улыбку можно и не трогать.       Посчитав, что та достаточно отдохнула, Карл силой разворачивает солдата к лестнице, направляя точно к ним на мост.       — Да ты издеваешься! -Акватика предпринимает попытку пробежать мимо Лорда к другой лестнице, но мёртвой хваткой он вцепляется в женское плечо, притягивая к себе.       Обняв девушку со спины, Хайзенберг выставил ее на пути бушующего киборга, с садистким удовольствием отмечая бурную реакцию.       Мар забилась в импровизированных тисках, царапаясь. Мозг продолжал крутить на повторе:       «Он нас не убьёт, он нас не убьёт, он нас не убьёт.».       Но легче от этого не становилось. Ибо второй голос перекрывал его: «Ну же, ходячее недоразумение, покажи, на что способно» Зверь крайне боялся техники. Это не его среда, не его поле боя. Зато Акватика ощущала себя, как родная, среди мертвецов, утяжеленных механизмами. И пускай такое соседство все еще напрягало местами, девушка находила весьма змбавным ощущение своей беспомощности перед тварениями любимого.       Ногой сдержанно бьёт в колено мужчине, не с целью навредить, но дать понять, что шутка выходит из-под контроля.       — Полегче, детка!       — Отпусти! Либо дай мне место для маневра, либо заканчивай эту игру.       Отвратительное рычание ужасно близко. Удар приходится в воздух, но еще пара метров, и бур с легкостью застрянет у неё в плече или шее.       — Слышала про тест на доверие? — Карл выпрямился и слова прижгли кончик уха.       Хватка ослабла, но было уже поздно вырываться. Рыжая вжалась спиной в корпус мужчины, инстинктивно закрывая глаза, когда увидела очередной замах. Но из-за свечения, они остались открыты, дразня мутанта.       Солдат замер, перестав подавать хоть какие-то признаки жизни.       Включился свет.       Хайзенберг потянул ее за собой сделать два шага назад.       Бур снова пришёл в движение, со свистом рассекая воздух в том месте, где до этого находилась видимая цель в качестве одной рыжей башки. —Твои игры меня...утомляют. —Ты у гигантской суки понабралась словечек? Мари хмыкнула, проводя кончиком пальца по замершему буру солдата, застывшего по велению хозяина в одном положение. —Из-за тебя аппетит пропал.- беззлобно цедит девушка, одаривая немца улыбкой. —Сходи до Герцога, быть может, вернется. Он бегло оглядывает ее боковым зрением. Не смотря на всю игривость, переодически Хайзенберг сильно обеспокоен состоянием своей партнерши. —Чуть позде схожу прогуляюсь,- уклончиво отвечает та, направляясь назад в пекло цеха. —Мари, охота не утолит ненависть. Как и бессмысленные убийства. Поверь мне. Под настойчивым взглядом рыжая выгуждена остановиться, встав в пол-оборота к собеседнику. Находит сигарету и успешно прячется от честности за дымом. Как он сам когда-то делал. —Я знаю. Как и секс. Но охота тренирует навыки Зверя, не более. Я поцду в лес, не по деревенские души, не беспокойся. Пусть эта падаль пока ьещиться старыми слухами. Ему нечего ответить. Он знает, что этот дикий блеск в глазах- не "просто потренироваться". Знает, что Акватика специально не рассказывает ему о своих новых терзаниях, если таковые вообще имеются. Карл много думает. С одной стороны, его собственное принебрежение чужими жизнями, отвращение к деревенским и раскапывание свежих трупов - не многим лучше ее тяге к проливанию крови. Но Хайзенберг боиться, как бы это не оказалось успешным влиянием Матери на его женщину. А она должна оставаться именно его женщиной.