Yellow Tabernus

— За что ты любишь людей? Кожаное белое кресло достаточно большое, чтобы вместить в себя двоих людей, но для Тэхёна места совсем нет — мебель сковывает его и не даёт почувствовать себя в безопасности. — В моей жизни не так много людей, — касаясь кончика носа, Тэхён слегка меняет положение, — за их поступки, за мысли и действия, за то, что они это они. — У тебя есть пример такого человека? — Чимин, — кивает парень. — Ты когда-нибудь любил? Чимин оттягивает прядь чёрных волос и лёгким движением срезает её, улыбаясь тэхёновым словам. Любовь такая необычная вещь. — Непременно, — хмыкает парень. — Моя мать заслуживает той любви, что я дарил ей, до самой смерти. Перебирая пальцами, мальчишка сглатывает, даже пальцы ног неспокойно копошатся в носках. — Я говорю не об этом. — В моем сердце давно погасли свечи, Тэхён, — гребешком ловкие пальцы проходятся по состриженной длине, и слышно только «чик-чик-чик» от металлических ножниц. — Я уже не верю в это понятие, для меня это пережиток прошлого. — Плохой опыт не говорит об отсутствии этого феномена, — парень заторможенно моргает, пытаясь разглядеть себя в окне. — По-твоему любовь — феномен? — Чимин гладит Тэхёна по раскрасневшемуся уху и смеётся, — Пусть будет так. Но я не хочу, чтобы любовь определяла мою жизнь. Всё эти слезы не стоят её. — Любовь — не всегда слезы. — Ты младше меня, Тэхён, не говори мне о том, в чем я смыслю больше. И не говори об этом слове так часто, мне становится не по себе. Тэхён замолкает. Волосы падают на пол, и парень чувствует, как голове становится легче. Как мысли улетучиваются и уголки губ тянутся вверх. — Их бы на парик, — вздыхает Чимин, осматривая устеленный волосами пол своей кухни. Благо Чимин успел перехватить его у двери в парикмахерскую, около которой он неуверенно топтался. — Я бы не доверил свои волосы никому кроме тебя, — отпивая предложенный чай, говорит мальчишка, — не знаю почему, но я доверяю тебе. — Не льсти мне, — Чимин смотрит на длину и внутренне жалеет, — можно было чуть меньше срезать. Волосы теперь достают до ушей, и Тэхён чуть не разревелся, когда держал первую отрезанную прядь в дрожащих руках. — Нет, я хочу так, — задумчивый ответ, снова в своей голове копошится. — Может осветлим тебя? У меня осталась краска, я думаю, тебе очень пойдёт. Если меняться, так полностью. — Это не связано с изменением, я просто… хочу отпустить кое-что, — он не уточняет что именно, но Чимин для себя все понимает, не его дело, — а осветлить неплохая идея, мне нравятся твои волосы. — Будем совсем как братья, — весело подмечает Чимин. — Как братья, — вторит ему Тэхён задумчиво. — Хочешь быть моим младшим братишкой? — игриво Чимин обхватывает его плечи и наклоняется так, чтобы прижаться своей щекой к чужой. За окном солнце выбирается из оков облаков, лучи золотистыми стрелами ослепляют Тэхёна. Чимин любезно закрывает жалюзи и возвращается к его волосам. — К чему ты спросил меня о любви? — Хотел узнать, что это такое. — Ну, раз ты возразил, что любовь не всегда слезы, значит какое-то представление о ней ты имеешь, — хмыкает парень. — Книги не смогли объяснить тебе? — Книга — не реальность, — Тэхён цепляется взглядом за элементы декора в квартире Чимина. — Тогда преврати реальность в книгу, — на несколько минут парень выходит из кухни и возвращается, шурша перчатками и звуками вскрытия упаковок с краской. — Назови мне синоним к слову любовь. Прежде чем дать ответ Тэхён думает, ищет подвох, но ничего совершенно не приходит в голову. А есть ли синонимы? — Привязанность, — отвечает за него Чимин после долгой паузы, за которую тот успевает вылить красители в чашу. — Привязанность? — Их легко перепутать, — кивает Чимин, — у меня с детства друг был. Мы с ним ещё в первом классе как-то дружить начали, я даже не помню почему, просто ходили со школы и в школу, сидели за одной партой и гуляли. А к концу школы я вдруг понял, что это не мой человек, не моих взглядов, не моих интересов и отталкивающего для меня типа людей. Я не осознавал этого, потому что был привязан и банально не видел, что мы с ним разные. Просто с детства наша дружба позиционировалась как что-то должное, обыденное, само собой разумеющееся. Понимаешь, о чем я? — Но любовь же не с детства появляется, я имею ввиду— — Тэхён, ты можешь думать, что любишь, но на деле всего лишь привязан. Да, очень сильно, да, не так, как должно быть, но факт остаётся фактом. Ты можешь ошибаться. — Я не… вижу разницу между привязанностью и любовью. — Лю-бовь, — легко произносит со вздохом Чимин, — если её ставят так высоко, если её моральные ценности возносят так высоко, то зачем придумали запреты? Люди глупые. Сначала они думают, что любовь — это встреча в кафе и разгоревшиеся сердца, — краска ложится на волосы вздрогнувшего Тэхёна. — Паренёк с детства любил свою лучшую подругу, любил и молчал, боялся, что дружба с драгоценными для него человеком исчезнет. Любил и хлопал на свадьбе, пока она давала клятву другому любить его до конца дней, считал время вместе с остальными, пока она топила свою любовь в поцелуе с другим. А может на месте паренька была девушка. Или может на месте девушки был паренёк. Кем их посчитают? Бедолагами с невзаимными чувствами. «Не переживай, ты ещё встретишь свою любовь, будет ещё тысяча таких как она». То, с какой интонацией Чимин выделяет «она», заставляет сердце Тэхёна биться усерднее и покрываться мурашками. — И хоть я не знаю о многих моментах его жизни, мало чего на самом деле знаю, я чувствую, что мне и не нужно знать, чтобы чувствовать себя с ним хорошо. — Тысяча таких как он, как она, ты непременно найдешь лучше. Да разве в этом смысл? В том, чтобы искать лучше? Любовь ли это тогда будет? Или утешение себя, что ты смог найти замену не хуже, что эта копия не уступает оригиналу? Знаешь же как говорят, в жизни мы любим лишь, раз, а после ищем лишь подобных. С этим я готов спорить. — Но ты ведь сказал, что— — А если твоя первая любовь оказалась таким дерьмом, что ты хочешь забыть об этом как о страшном сне и разбить себе бошку о землю, лишь бы забыть этот кошмар? Что, в таком случае тоже ищут похожих? Люди правда загребают всё под одну гребенку. — Просто так говорят о большинстве случаев, — тихо добавляет Тэхён. — Отец трахает собственную дочь, поразительно похожую на свою мать. Мальчишка сглатывает. — Чертовщина какая-то, правда? Девочки всегда рождаются копиями своих мамочек. А что, если мамочка умерла? Что же делать отцу в такой ужасной ситуации, когда рядом растёт копия твоей умершей любви? Что ему делать, если он испытывает к зрелой дочери не отцовские чувства? — А она… — И она к нему тоже. — Если они друг друга л— — От половых связей его дочь забеременела. Пусть ей будет двадцать пять, нет никаких вопросов к раннем материнству. — Это ужасно. — Знаешь почему связь между близкими родственниками запретили, Тэхён? Потому что происходит кровослияние, и на свет появляются больные дети, уродцы, мученики. История насчитывает много такого, — Чимин накрывает волосы Тэхёна пакетом и садится за соседний стул, — плевать, у отца и дочери это первое кровослияние, предположим, что ребёнок родится здоровым и ничто не будет угрожать его жизни. Счастье, ребёнок, любовь. Любовь ведь? — Я н-не знаю… — Женщина, замужняя, с двумя детьми, обзаводится любовником, к которому чувствует то же, что и к своему мужу. Ту же страсть, те же чувства, только с иным статусом. Что ей делать, если она растекается в семье, в объятиях мужа, под смех своих деток, но и в руках любовника она счастлива как никогда? Любовь? А что если со временем она остывает к мужу до такой степени, что не может даже возвращаться в дом? Что ей остаётся делать? Оставлять детей и мужа, уходя к любовнику. Она-то рядом со своей любовью, а муж? А дети? — Она изменила сама своему выбору. — Но она думает, что встретила лучше. Любовь покрепче предыдущей, — хмыкает парень. — Братья, полюбившие друг друга, или сестры, или брат и сестра. Для них нет интереса в сверстниках, только в друг друге. Росли в одной семье, знали друг друга до такой степени, что семейная любовь перешла в другую степень. Любовь? Или может временный интерес из-за невнимательности родителей? Не переставая Чимин накидывает все больше и больше примеров, заставляя Тэхёна ежится и бегать блестящими глазами по чужому серьёзному лицу. — Я посадил у могилы тюльпаны, и сам привязал себя к тому месту, потому что думаю, что люблю. А люблю ли? Или любовь моя лишь способ ощутить себя человечным? — Чимин сидит напротив него и на его лице совсем нет эмоций. Касается ли это его собственной жизни Тэхён не понимает. — Чимин, — слабо от растерянности зовёт парень, но друг уже улыбается и мотает головой. — Не бери в голову, — он склоняет голову вбок и тепло обводит его взглядом, — хочешь знать, почему я тогда заговорил с тобой? — Почему? — Ты был похож на человека, которому я когда-то читал книги и дарил тюльпаны. — За что ты не любишь людей? Статуэтка в виде красивой античной фигуры привлекает тэхёнов взгляд, и он не сразу отвечает на вопрос. — За то, что они лгут. Ситуация с Тэджуном до сих пор заставляет его тело покрываться мурашками, а сердце биться чаще. — Был ли у тебя момент в жизни, который тебя очень напугал? — Здесь всё, что она носила: платья, юбки, купальники, чулки, всё, — Тэхён стирает кровь с колена, — я лишь прошу запечатлеть её в тебе. На фотографиях. Мне недолго осталось, удерживать тебя здесь я не могу, но фотографии смогут утешать меня до конца моих немногочисленных дней. — Я боялся своего отца. — Если бы ты был женщиной, я был бы насильником, — говорит отец ему перед сном, оставляя на шее мокрый поцелуй. Тэхён не спит остаток ночи. — Я боялся его непредсказуемости. — Прекрасно, — шепчет мужчина. — Мне было страшно от мысли, что он мог со мной сделать. У Тэхёна трясутся руки, и он стирает не успевшие скатится по щекам слёзы. Как же часто в последнее время он плачет. — Он изменил меня, и этого я боюсь ещё больше. — Кому на твой взгляд ты причинил боль? Вопрос, который Тэхён старался задавать себе как можно реже. — Наверное, всем? — с ухмылкой неуверенно отвечает парень, но после неловко замолкает. — Своей матери, своему отцу, Юнги. Юнги в большей степени. — Почему ты так думаешь? — Начнём с того, что я родился? Знаете, я слышал что роды очень тяжёлая вещь, кости как будто ломаются и всё такое, — Тэхён посмеялся, но скорее для самозащиты, чтобы не показывать, как тяжело на самом деле об этом говорить, — а если правда: если бы ей не было больно, я бы не сидел тут перед вами. Мы бы, возможно, не встретились. И это было правдой. Тэхён много размышлял об этом и постепенно понял, что не он один является жертвой. — Про отца я не могу много сказать, но думаю, ему было больно уходить от мамы из-за меня, было больно видеть меня и… да, я думаю это так. — Ты не причинял им нарочной боли. — Им нет, а Юнги да, — в напряженных плечах появляются спазмы, и Тэхён обнимает себя руками, — каждый день. Так много боли, проблем и тревоги. Но он этого не показывает и делает вид, что живётся ему лучше всех. И порой эта ложь злит Тэхёна. «Со мной всё нормально, лучше скажи, как ты». А может, Юнги не доверял ему настолько, чтобы делится этим. Может быть, считал, что Тэхён ещё мал, чтобы что-то понять. — Какова вероятность того, что где-то в мире ходят мои единокровные братья или сёстры? В ночь бессмысленных разговоров Юнги почти всегда засыпает, но в эту Тэхён говорит какие-то немыслимо абсурдные вещи. Проходит больше двух недель, как начинаются перемены, а комната Юнги становится общей. В доме происходит много изменений, перестановки и выброс многих вещей, Тэхён не хочет жить там, где ему было когда-то хорошо. Изменился он, пусть меняется и обитель. В комнате некогда принадлежащий Тэхёну теперь пустая кровать и завешанное шторами окно, невооружённым глазом можно принять тёмную комнату за кладовую. Но она таковой не является: вечерами здесь можно было зажигать ароматизированные свечи, расстилать на полу одеяла, подушки и читать, оставаться наедине, в отголосках прошлого бытия. — Мир бы не выдержал, — слипшиеся глаза распахиваются, и прогоняя сон Юнги приподнимается, вставляя руку так, чтобы опереть на неё голову. — Он ведь говорил, что искал ей подобных, что если— — Хватит. Блеск от лунного света в тэхёновых глазах пропадает при схлопывании густых ресниц, а затем он утыкается в чужую грудь и вздыхает. — Но если бы они были, ты бы их забрал? Пятничная ночь — ночь бессмысленных разговоров до самого рассвета или пока кто-нибудь не отрубится. Глупое, но невероятно действенное правило, которое они решили ввести, позволяет мужчине узнавать, что у парня в голове и что его тревожит, пускай даже скол плитки в ванной или подгоревший тост, который пришлось съесть 2 года назад. — Нет. — Но они же мне родные, — шёпотом произносит Тэхён. — Тэхён, — тяжко вздыхает Юнги, — родные наполовину, а именно по отцу, и меня не волнует всё, что с ним связано. Тебя я забрал, потому что ты моей крови. — Только поэтому? — Ребёнок моей сестры, судьба которого была в моих руках, — хмыкает Юнги, кладя свободную руку на чужую оголенную спину — футболка задралась выше лопаток, — либо детский дом, либо я. — А почему опека ни разу не навещала нас? — Она навещала, Тэхён, ты просто этого не помнишь, — Юнги вспоминает те разы, в которые Тэхён как назло болел и едва ли мог встать с постели, и именно тогда появлялись пухлые дамы в строгих очках на пороге их дома. — Меня хотели забрать? — Тэхён приподнимает голову, теперь упираясь подбородком в чужую грудь. — Нет, мне удавалось всё наладить. Ступни у мальчишки жутко холодные, сколько не грей их, сколько не натягивай носков, ими он прикасается к чужой тёплой коже и дразнит, улыбаясь. Так легко ослепнуть от света брошенных слов. — Когда ты последний раз плакал? — Сегодня утром. Я вообще в последнее время очень часто плачу. Психолог поправляет очки, и по его виду ясно, что ответ не удовлетворяет. — Но я для себя недавно понял, что слёзы — это мой выход эмоций. Мне становится лучше. Ледяная вода не помогает пылающей голове остынуть, а руки, вцепившиеся в волосы, никак не помогают держать себя в здравом уме. — … любым, — сжимающаяся глотка душит в себе хрипы, — он сказал, что принимает… меня… любым. Влажные ладони начинает трясти, как и все его взвинченное нутро. Ему страшно, страшно от ощущения, что вот-вот что-то произойдёт: эта крыша обвалится и придавит его, сердце вот-вот остановится, а от осипшего голоса он не сможет позвать на помощь. Густыми каплями кровь скатывается из полумесяцев на ладонях, и отползая в угол ванной комнаты, Тэхён чувствует, как лёгкие разрывает от резни. По голове бьёт чем-то глушащим, вызывающим звон и липкий мерзкий страх, заползающий на него по кончиками пальцев ног. Парень боится поднимать взгляд, упираясь в синюю плитку под собой, в отражении зеркала его ждёт то, что непременно поглотит. — Всё хорошо, — шепчет он себе сквозь зубы и пелену слез, — всё х-хорошо, — но ничего не хорошо, что-то его душит, до такой степени, что к горлу поступает тошнота, а в сердце бьётся бешеная тревога. Опасность, паника, страх. Все это ни с чего пришло к нему ночью и выдернуло из объятий Юнги. Нарастание страха произошло настолько быстро, что запирать дверь в ванну пришлось уже трясущимися руками. Он будто потерял контроль над собой, будто умирает или сходит с ума. Что, если Юнги просто врет? Что, если всё то, что он делает, что позволяет, просто во избежание новых проблем? Тэхён ведь проблемный. Нет-нет-нет, откуда такие мысли, что их сейчас путает? Юнги не может врать. Не ему. — Ла-ла-ла, я ничего не слышу, — перед глазами плывёт, и Тэхён поднимает голову к верху, чтобы его не стошнило, — я не слышу, я не слышу, я не слышу. Он не понимает, спасает ли ситуацию своим бормотанием или нет, но все в раз обрывается, пропадает, да так, что тишина кажется режущей. Холодный пот начинает гореть на напряжённо теле, и Тэхён вздыхает тяжело и вязко. Покалывание в кончиках пальцев ещё напоминает о том состоянии, что было всего минуту назад, оно сдавливало его в этой комнате и собиралось стереть в порошок, Тэхён уверен. Навязчивый звон превращается в тонкую нить, которую будто бы вытаскивает из его ушей по сантиметрам, пока не становится совсем тихо. Всё закончилось. Паническая атака? Тэхён надеется, что это было единожды и больше никогда не повторится. Такие страшные припадки явно не принесут ему пользы. — Может я и правда больной, — кулаком парень слабо стукает себя по голове и склоняется над полом, упираясь в него лбом, готовым уже взмолиться богам. — Больной психопат, — хрусталем солёные капли разбиваются об пол, — такой же как и он. Подкатившая к горлу тошнота оказывается всего лишь изжогой — теми сгоревшими чувствами, к которым Тэхён боялся прикасаться. Тело тяжелеет, и на ватных ногах парень встаёт, вытирая сопли. Не маленький уже, а ведёт себя хуже пятилеток. Покинувший его сон и не думает возвращаться, поэтому Тэхён бредёт на кухню, закрывая дверь, и падает на свое место. Было бы здорово если бы он мог поговорить со своим отражением, ответно смотрящим на него в окне, еле заметным. — Кого ты бы хотел простить? — Хотел бы? Никого. Психолог кивает, помечая что-то в блокноте. — Кого бы ты мог простить? — Наверное, свою маму. Тэхён мог бы. Правда. По-настоящему. Её жизнь не была сахаром, и Тэхён это знал. Ей пришлось пережить многого дерьма, но она не справилась и вышла из замкнутого круга. — Оглядываясь на прожитые тобою годы, какой день ты можешь назвать самым счастливым? — День, когда Юнги забрал меня. Ответ без промедлений. Тэхён в своей голове уже отвечал на этот вопрос. Ответ всегда один и тот же. — Привет, малыш, — голос мужчины не такой подавленный, как у других. — Я запомнил этот день слишком хорошо. — Меня зовут Юнги, я твой дядя. — И я благодарен ему, — уже шёпотом и с побежавшими по щекам слезам. — У тебя хорошо вышло, — одобряюще оповещает Юнги. — Вся моя жизнь преобразилась с его приходом. — Так, ладно, будем вместе мыться. Слоник за слоника, идёт? — Слоник за слоника, — решительно соглашается мальчик. — И я искренне верю в то, что это было спасением. — Да, — улыбается подошедший, запыхавшийся Юнги. — Летает, ты только держи. А ещё можешь побегать, так веселее. — Какова была его реакция, если бы он узнал, что ты назвал день вашей встречи самым счастливым в жизни? — Он бы улыбнулся и поцеловал меня в лоб, — с улыбкой и легким смехом отвечает Тэхён. Густой запах сирени заполняет их комнату, и от ветра колышутся белые тюлевые занавески. В недрах чужого шкафа Тэхён отыскивает некогда любимую рубашку цвета розового жемчуга, совсем светлого, гармонирующе смотрящегося с теперешним блондом. Габариты рубашки не позволяют рукам выглядывать из рукавов, а длина смело достаёт до середины бедра, где на пару сантиметров выглядывают домашние шорты, достаточно короткие для жаркой погоды, чтобы не щеголять в одном белье. — Тэхён… Выкручивая пальцы на руках, мальчишка дожидается его, смиренно усевшись на подоконнике с бутылкой холодной воды, перекатываемой в руках, чтобы как-то спастись от погоды. Повернутый к мужчине спиной, Тэхён оборачивается, а затем слезает с подоконника и в несколько медленных шагов подходит к Юнги, затаившему дыхание и осматривающему его. От долгого взгляда на волосы парень неловко прикладывает к ним ладонь и слегка треплет. — Слишком коротко? — Прекрасно. От неожиданно брошенных слов Тэхён вспыхивает, как будто его окатывают ушатом кипятка и все тело теперь садняще горит, а на щеках появляются красные ожоги. Брови сводятся к переносице, и мальчишка делает шаг назад. Только слова не брошены, а скорее… подарены. Да, именно так, именно с такой интонацией и таким взглядом, с которым вручают что-то очень важное. Тэхён улыбается мелко: уголки губ сами расплываются, когда длинные пальцы вплетаются в непривычно короткие волосы и трогают кончики, чуть приподнимая их вверх и отпуская. Он совсем другой, совсем новый, как будто переродившийся, и Юнги не может даже набраться сил сглотнуть собравшуюся во рту слюну. Тэхён красивый. До безумия. Светлый, как и вся та аура, что его окружает. — Я… хочу спросить тебя, но не могу. — О чем спросить? — Юнги тыльной стороной ладони прикасается к скуле Тэхёна и мягко гладит. — Если спрошу, тогда в этом не будет смысла, пожалуйста, догадайся сам, — Тэхён не шутит: если он задаст этот вопрос, то просто весь смысл, вложенный в ответ Юнги потеряется. Ему необходимо услышать об этом без своих реплик. Задумчиво мужчина трогает чужие волосы и медленно моргает, осмысливая услышанное. — Я принимаю и люблю тебя любым, Тэхён, твои сомнения не имеют права на существование. Всё. Вот ты и услышал, что хотел. Каковы твои дальнейшие действия? Юнги обхватывает его за сжатые в кулаки руки и притягивает ближе. Судя по чужому напряжённому лицу, мужчина склоняет голову набок. — Не то? — То, но как будто бы не то, — Тэхён смакует слова на языке, перекатывает их вдоль зубов, но проглотить никак не может — не лезет в глотку. — Не думай об этом, — Юнги обнимает его, кладя подбородок на макушку, и гладит по спине. Тэхён ощущает себя шарнирной куклой, не способной устоять без чужой поддержки, и это его злит. — Чимин тебя покрасил? — спрашивает мужчина, вдыхая запах бальзама. — Да, и до дома тоже он довёз. — Мне бы хотелось познакомиться с ним, — Юнги слышал о Чимине прилично, но хотелось бы самому удостовериться в том, что никакой опасности Чимин не несет. Отстранившись, парень берет ту бутылку, что некогда перекатывал в руках, и грустно осознает, что она тёплая. Совсем как его щеки. — Он хороший, — подмечает Тэхён, — и у него всегда есть вкусное вино. — Тэхён, — Юнги складывает руки на груди. — Хотел ли ты уйти из жизни? — Нет. — Твой дядя сказал, что застал тебя за попыткой вскрыться кухонным штопором. — Я был не в себе. И это было правдой. Тэхён не пытался покончить с собой. Просто истерики достигли пика, панические атаки измучили в край, а чувство тревоги не покидало его слишком долго. Хотелось просто избавиться от этого груза, чтобы сознание переключилось на что-то другое, на что-то резкое и требующее внимания. В фильмах он видел, как самоувечья помогали заменить моральную боль физической. В отчаянии Тэхён схватил штопор и трясясь занёс над рукой. Но это не помогло. Физическая боль только заставила его задыхаться и в панике смотреть, как кровь стекала по руке густыми ручейками. Все внутренности дрожали и горели изнутри. Быть может, недостаточно глубоко? Это было глупо, Тэхён старался прорыть рану глубже, разрывая мышечную ткань и добираясь до мяса, не без истошных криков, которые и разбудили Юнги ночью. — Мне очень стыдно за этот поступок, — честно признался Тэхён, глядя на бинты на правом запястье. — Был ли ты влюблён? И снова это. — Думаю, я сейчас. — Влюблён сейчас? Расскажи об этом, о том, как ты это понял и принял. — Ну, я думаю, что сыграла определённую роль ситуация, произошедшая между мной и отцом. Я стал думать иначе. Я стал воспринимать окружающих меня по-другому и человек, в которого я влюблён не стал исключением. Когда это произошло? Я не могу сам себе ответить. Может быть, я просто захотел той же любви, что была у моей матери и отца. Того же, с самым близким для меня человеком. Я… я уже говорил, что любовь для меня не имеет границ и рамок, и это то, что меня смогло не остановить, — на минуту он замолк, собираясь с мыслями, — я хочу любить этого человека так, как велит мой сердце. И мне плевать если я веду себя неправильно. Я понял это, когда этот человек был готов убить за меня. В этот же момент я и принял своё положение. — Думаю на этом мы сегодня можем закончить, увидимся на следующей неделе, Тэхён. — Как эти вопросы помогают, я всё не могу понять? — Тэхён встаёт со своего места, неловко сминая в руках собственные пальцы. — У наших встреч уже есть плоды, просто ты пока их не замечаешь. Твой дядя сделал правильно решение, приведя тебя ко мне.

***

Шкворчащее масло, стреляющий в крышку попкорн и запах вина, исходящий от Юнги, задумчиво расплавставшегося на столе. Тэхён сидит рядом с ним, подперев щеку рукой и медленно моргая от ненавязчивого желания уснуть. — Как прошла встреча? — делая небольшой глоток, спрашивает мужчина. В последнее время он очень пристрастился к вину, распивая в неделю одну-две бутылки. Как Юнги говорит, это очень помогает от нервов и успокаивает, хотя ранее не признавал такого выхода из стресса. — Нормально, — односложный ответ, Тэхён и сам не может понять как всё прошло. — Хорошо, — кивает мужчина. Психолога посоветовал Намджун, по его словам, он точно сможет помочь Тэхёну. — Как твоя рука? — спрашивает, поднимая бокал на уровень глаз и разглядывая плещущуюся на дне жидкость. — Болит, — тихо, от стыда и противного чувства вины. Сейчас всё гораздо спокойнее: таблетки и психолог помогают, отношения с Юнги перестают протекать в недосказанности. Становится снова пусто, как будто все истерики были лишь кошмарным сном. — Я украл у тебя пару болеутоляющих, — Юнги шмыгает, и Тэхён ёжится. Мама Юнги умерла. Тэхён тянет к нему перебинтованную руку и пододвигается ближе, обхватывая локоть. — Всё хорошо, — шёпотом, потому что Юнги его и так совсем не слышит. Она умерла, как и большинство людей, от возраста, в спокойном сне и с умиротворенным выражением лица. Она не болела и даже не жаловалась на здоровье. Она лишь просила приехать к ней. Но Юнги не мог. Её похоронили без него. Он видел лишь присланные родственниками фотографии, и она была такой иссохшейся, такой бледной, покрытой трупными пятнами и с закрытыми глазами. Это ударило по нему. — Конечно, всё хорошо, — и хоть сам захлёбывается в слезах, но соглашается с Тэхёном и дрожащими руками подносит к своим губам, — ты всё, что осталось от моей семьи, — его слова звучат так горько, такой резью отдаёт внутри сердца, Тэхён непременно заплакал бы снова, если бы не был сейчас нужен Юнги. — Это я виноват, что ты не был с ней и не смог похоронить. Прости меня, я снова отравляю тебе жизнь. — Знаешь, Тэхён, в этом и правда есть доля твоей вины. — Прости меня, — Юнги поворачивается к нему корпусом и нагнувшись бьёт по затылку, сильно, так, что Тэхён берётся за это место с шипением. — Помолчи, — вздыхает мужчина, — заладил со своими извинениями. — Извини, — от предупреждающего взгляда парень осекается и замолкает. Юнги оглядывает его, отпивает ещё вина и прикрывает глаза. — Я всегда думал о том, какого человека я из тебя воспитаю. Попкорн, кажется, начинает подгорать, судя по запаху, но Тэхён слишком растерян. — Смогу ли я наделить тебя человечностью, добротой, научить тебя положительному и избавить от отрицательного. Смогу ли сделать тебя лучше себя, — Юнги открывает глаза и утирает нос, — об этом думает любой родитель, прежде чем решиться на ребёнка. Любой хороший родитель. Когда мы ещё не встретились, я боялся, что не смогу найти с тобой общий язык, я думал, а вдруг он такой же резвый, как Чеён, и я просто не смогу совладать с ним? Что если он меня не примет, что если ему будет со мной плохо? Значит вот о чем думал молодой Юнги. — Должен ли я отказаться от своей спокойной жизни? Я всё думал и думал. Ты оказался равнодушным малышом, из тебя нельзя было ничего слепить и пристрастить к чему-то. «О нет, кажется, он душевно болен, мне что, придётся лечить его»? А правильно ли я поступаю? А то ли я хочу сказать? То ли сделать? Ему поможет, ему понравится, а мне что понравится? Наверное, его благополучие. О себе в последнюю очередь. — Я плохо справился со своей задачей, — кивает Юнги, отпивая ещё вина. — Пойдём спать, пожалуйста. Выключив плиту и убрав алкоголь в холодильник Тэхён, плетется в их комнату и натыкается там на странную картину: Юнги, застыв, стоит возле кровати к нему спиной, и, пытаясь понять, что не так, Тэхён пробегается по периметру взглядом, а затем видит причину чужого ступора. Под ногой Юнги лежит книга, которую испортил Чонгу. Что она делает в этой комнате непонятно. Тэхён был уверен, что она в его комнате. — Подойди ко мне. — Зачем? — Я собираюсь поцеловать тебя, — Юнги подзывает его к себе рукой, — а завтра отвезти в книжный. И Тэхён подходит.

Zayn — dusk till dawn ft. Sia

Каждая прочитанная Тэхёном книга имеет свой вклад в формирование его личности. Каждая имеет вес, составляющий те самые 20 грамм души, которые покидают тело после смерти. Каждая прочитанная Тэхёном книга ярко горит. Корешки трещат, а страницы чернеют и превращаются в пепел, кружащийся над поляной. Пепел исчезнет и улетит, как и прошлое, которое Тэхён посадил на верх своего воздушного змея, парящего высоко над ними. Цветущие ромашки торчат из-под огромной бочки с горящими книгами, и Тэхён не сводит с них взгляда. — Мне пришлось повозиться, чтобы найти кое-что, этого того стоит. А теперь закрой глаза. Ветер колышет его волосы, забирается под футболку и вызывает мурашки. — Чувствуешь, чем пахнет? Юнги привязывает к его запястью воздушного змея и держать ножницы, прокручивая на пальцах, ожидая момента, когда отпустит его в небо. Тэхён собирает ромашки и подкидывает их. — Сегодня очень тепло. — Да, — говорит Тэхён, делая несколько шагов назад, чтобы оказаться рядом с опершимся на дерево Юнги и повернуть к нему голову. — Ты стоишь тут и держишь нитку крепко-крепко. А я отойду на пару метров с ним и, когда подует ветер, отпущу. Тебе нужно стоять и крепко держать, справишься? — — Я справлюсь. — Он летает! На этом поле Тэхён лежал под солнечными лучами и читал. На этом поле рвал траву для скота, за которым ухаживал столько, сколько себя помнит. — Поверь мне, даже если ты будешь долгие годы учить их говорить, это ничего не даст. — Вот увидишь! Жизни пути… Пеший путь обернулся полетом к вершинам. Вот этот взлет над медлительным краем возник. Мы еще плачем над нашим разбитым кувшином, Но уже в праздной ладони трепещет родник Чужая рука теплая и родная, Тэхён ощущает её на своей щеке, как ласковый луч солнца, позволивший ему ощутить жизнь сильнее, чем та есть. Тихо я пью из ладони, из родственной чаши. В линиях этих судьба все мои тайны свела. Знает судьба, что поступки оплачены наши. И оттого вода, меня отражая, светла. Юнги здесь, и Юнги обнимает его. И если бы объятия имели лечебную силу, на тэхёновых сбитых коленях не было бы не царапины. Прячу сиянье мое в послушные руки, Но моя черная тень ускорила бег. Я, легковерная, с нею прощаюсь без муки И к земле припадаю навек. Но в Юнги есть лечебная сила, и прямо сейчас она помогает его душе обрести покой. Лязг ножниц и белая ленточка взмывает ввысь вслед за порывом ветра, уносящим воздушного змея далеко-далеко. — Пойдём домой.