Твоими глазами

Говорили ему не связываться с братом Джаэлем, ведь поспоришь — проблем будет выше шпиля монастыря-крепости, так нет же. Решил, что он самый умный, а теперь должен провести целую ночь в Башне Проклятых. И чего ему тогда на месте не сиделось? Мог бы сейчас спать положенные четыре часа со всеми в кельях и ни о чём не беспокоиться. Так думал совсем ещё юный по меркам космодесантников скаут Орфео из Кровавых Ангелов, без фонаря пробираясь по тёмным коридорам мрачной Башни Проклятых, дёргаясь на каждый шорох, стараясь не нарваться на стражей. Отогнав недостойные кровавого ангела трусливые мысли, он вгляделся в подозрительно клубящиеся тени и продолжил свой путь. Где-то слышались вопли поглощённых Чёрной яростью. Иногда они с грохотом бросались на решётки, с пеной у рта выкрикивая имя архипредателя. Их жуткие тени корчились в тусклом свете. Потом пропал и он, когда скаут спустился на нижние уровни. Орфео передёрнул плечами от холода, но мукраноид не давал ему мёрзнуть, а потому он шёл дальше, намереваясь найти одиночную камеру, чтобы и провести в ней всю ночь. Он бродил уже второй час, когда обратил внимание, что проходит по треснувшей плите уже шестой раз. Когда это случилось вновь, скауту пришлось признать, что он, вопреки всем своим генетическим усовершенствованиям, заблудился. Зарычав от досады, Орфео уселся прямо на злосчастную плиту и решил ждать утреннего колокола прямо здесь. Постепенно скаут стал замечать какое-то движение и на самой границе слышимости почувствовал шёпот, будто сами тени заинтересовались заблудшей жертвой собственной гордости и теперь решали, что с ней делать. А может это было всего лишь игрой его воображения? Клинк-кланк. Внезапно откуда-то послышался звон цепей, отчего скаут вздрогнул и подобрался, приготовившись встречать посланника темноты. Кто это вообще? Капеллан-полуночник? Или кто-то из падших вырвался из своей клетки и теперь ищет способ утолить жажду убийств? Клинк-кланк. Звон приблизился, а тени будто назло стали гуще. Решив не оттягивать неизбежную встречу, а может и застать врасплох неведомого бродягу, Орфео, стиснув зубы, рванул на звук, приготовившись к драке. Клинк-кланк. Всё ближе и ближе. Клинк-кланк. Он слышит плач. Сначала тихий, а затем всё громче и громче до хрипа. Кто-то рыдал в темноте, срывая голос в криках невероятной боли и страдания. Орфео вышел к зале, в которой сходилось несколько коридоров, и увидел чью-то фигуру, окутанную странным сиянием. Ещё один Кровавый ангел в изорванных белых одеждах без всяких опознавательных знаков. Он выглядел страшно измученным: бледное лицо было скрыто спутанными и потускневшими золотистыми волосами, свисавшими до пояса. Орфео мог увидеть только страдальчески искривлённые губы. Тонкие изящные руки кровавого ангела были скованы. Именно эти цепи, волочившиеся по каменному полу, и издавали звон, настороживший скаута. — Эй, ты чего? — позвал Орфео. Фигура вскрикнула и обернулась на звук, резким движением отбросив назад волосы. Темноту прорезал яркий потусторонний свет. Послышался крик. Скаут не сразу понял, что кричит он сам от леденящего душу ужаса. Космодесантникам был неведом страх, но это взгляд… Два бесконечных омута психического пламени, лишённые век, вобравшие в себя всю боль этого мира, выворачивали сознание наизнанку. Они бесконечно кровоточили, вопреки логике, будто оплакивали всю галактику, полыхающую в огне. — Прости, прости. Мне так жаль, — незнакомец зарыдал громче, закрыв лицо руками. Кровь хлынула сквозь тонкие пальцы, раздирающие бледную кожу в пытке покаяния. Орфео будто примёрз к полу, не в силах сдвинуться с места, чтобы скорее бежать от ужасного кошмара. Нет, он — Кровавый ангел, прошедший все испытания и теперь с гордостью носящий звание скаута. Пусть боятся его! Орфео, стиснув зубы, делает несколько шагов вперёд под леденящим душу взглядом. — Уходи, уходи! Не смотри на меня! Я предатель, чудовище. Уходи! — отчаянно закричал незнакомец, грохоча цепями, которые приковывали его к полу. — Почему ты так говоришь? — спрашивает скаут, проникнувшись болью собрата. — Я… я предал их… они погибли из-за меня! Они все мертвы! Я должен искупить свою вину. Оставь меня! Я недостоин! — кровавого ангела трясёт от рыданий. Кровавые слёзы пятнают белые одеяния. — Я не знаю кто ты и за что оказался здесь, но прошу тебя, перестань. Не плачь, — попросил Орфео, стирая с холодной щеки кровь, — Расскажи мне о своей боли, и тебе станет легче. Узник ненадолго затихает, обдумывая предложение скаута, а затем тихо шепчет: — Моя кровь… Она скажет о моих преступлениях, — он откидывает голову, доверчиво обнажая шею. Орфео понятливо кивает и впивается ему в горло, ощущая пряный вкус священной витэ. Она говорит с ним. *** Его зовут Кастиил. Он — лексиканий из Плакальщиков. Почти уничтоженный орден, который настолько ослаб, что не смог даже в Темнейший час прийти на помощь Ваалу. Его заперли в Башне Проклятых за неповиновение, но тогда это никого не волновало. Важен был каждый кровавый ангел, способный держать оружие. Его сунули в звено, защищавшее башню. Их библиарий погиб всего час назад, но сейчас не было времени оплакивать павших. Он молод, а молодости свойственны все достоинства, кроме ясности ума, мудрости, понимания. Он горд своим знанием, а потому бросает их в горнило битвы. Сыны Ангела не уступают в стойкости Имперским кулакам. Они сражаются за свой дом: Ваал, Империум. И не имеют права отступить. А потому они умирают. Некого будет хоронить, ведь тираниды не оставляют ничего, кроме покорёженных доспехов, прожжённых кислотой. Кастиил оправдывает название своего ордена и плачет. Это его вина, его гордыня привела их к погибели. Каждая смерть — будто оторванный кусок его сердца. Нет, нет! Ему хочется броситься навстречу врагу, но братья защищают своего библиария. «Сделай что-нибудь. Мы же умираем.» Он не может. Битва опустошила лексикания, готового выть от своего бессилия. Он летит по коридорам Башни Проклятых, а позади не слышно выстрелов или криков — только жуткое стрекотание. Клетки Ларрамана уже не справляются, и в латных ботинках Кастиила хлюпает кровь. Он задыхается, несмотря на третье лёгкое, а сердца заходятся неистовым боем, угрожая проломить рёберный панцирь. Здесь его предел невозможного… Кастиил устало опирается на стену несокрушимой Башни, что многие века удерживала проклятие Кровавых ангелов, а теперь дрожала до основания. Он взывает к ней. — Пожалуйста, — выплёвывает он с кровью, — Пожалуйста. Дай мне силы защитить тебя! Я душу отдам твоим камням, только помоги, — в отчаянии кричит он, — Дай мне искупить вину. И Башня отвечает ему. Лексиканий вспыхивает сверхновой от разрывающей его душу силы. Имматериум выжигает его глаза, но ему всё равно. Его жертва — лишь мгновение передышки для защитников Ваала, но она не напрасна, а потому башня забирает свою жертву, которой суждено оставаться в ней до тех пор, пока она не сумеет простить себя. Плакальщики никогда не прощают, и смиренно несут крест скорби и в жизни, и после смерти. *** Орфео словно выныривает из толщи воды, жадно хватая ртом воздух. Кастиил. — Оставь меня! Я предатель, чудовище. Я подвёл их всех. Они погибли из-за меня. Уходи, пожалуйста, уходи! — надрывается лексиканий, гремя цепями. Мертвец. Он похож на братьев с Чёрной яростью, запертых в мгновении гибели Великого Ангела и одержимых местью. Любой другой разумный легионер уже давно мчался бы к братьям библиариям, с воплями о восставшем из мёртвых, а потом сдался бы капелланам или лучше сразу в Апотекарион. Но Орфео уже поспорил, что переночует в Башне Проклятых, а потому крепко обнял рыдающего кровавыми слезами лексикания, нежно поглаживая спутанные волосы. — Тише, тише. Не плачь. Я помогу тебе, слышишь. Я тебя здесь не оставлю, — твёрдо шепчет скаут, отрезая все пути назад. — Нет, нет! Я недостоин. Я омерзительный предатель! На моих руках — кровь ангелов. Не надо. Лучше уходи. Не пятнай себя, — отбивается от него обезумевший от горя лексиканий. — Я не уйду, Кастиил, — библиарий замирает при звуке своего имени, — Потому что ты не предатель. — Правда? — с надеждой вспыхнуло психическое пламя в его глазах, отчего сердца Орфео замерли от ужаса, но он стоически выдержал этот взгляд, — И тебе не противно? — Нет, ты очень красивый, — отметил скаут, демонстрировавший успехи не только в бойцовых ямах, но и в художественной мастерской, — И очень несчастный. — Ещё, — неожиданно попросил Кастиил, — Прости… Ты не мог бы рассказать, каким ты видишь меня. — Ну, у тебя золотистые волосы, белая кожа… — начал было скаут. — Постой, — библиарий сник, — Я не понимаю. Мои глаза не помнят цветов. Что значит золотистый, белый? Его губы вздрогнули, будто Кастиил был готов разрыдаться от собственной беспомощности. — Ладно, — задумчиво протянул Орфео, пытаясь сообразить как ему выкручиваться, — Ты помнишь цвет доспехов Сангвинарной гвардии? Воспоминания обжигают как палящее солнце и раскалённый песок. Он пробирался сквозь пустыню Ваал Секундус, сражаясь за честь стать кровавым ангелом. В конце пути он видит Их. Высокие, гордые сверхлюди в золотых доспехах, ослепляющих своим сиянием. Ангелы спустились с небес, чтобы призвать в свои ряды смертных, которых изменят, перекроят по своему образу и подобию. И он однажды воссияет так же ярко как и они. — Я помню, — неуверенно произносит Кастиил, — Это золотой. — Теперь белый, — скаут внимательно присматривается к библиарию и даже осторожно касается холодной щеки, стирая кровавый след, — Вспомни мрамор. Колонны в залах, часовни. Сколько он уже не спал? Время тянется, сжимается. Его нет. Он стоит на коленях. Здесь всё такое чужое, странное, неземное. Мрамор ослепляет своей холодной белизной, от которой хочется скрыться в мраке снов, но нельзя. Он касается камня рукой, вслушиваясь в его историю. Сколько таких же смертных не выдержали и уснули? Многие. Сколько прошли дальше? На одного больше, потому что время испытания истекает, а он всё ещё смотрит в белую бездну мрамора. — Это белый, — вспоминает лексиканий. — У нас неплохо получается, — ободряюще улыбается Орфео, — Теперь я опишу твои черты лица. Ты похож на Великого Ангела. Ты помнишь его? Он почти не помнит великолепные полотна, изображавшие Сангвиния и его подвиги. У лесикания остались только видения, а в них Ангел другой. У него печальные глаза цвета пустоты, и окровавленные клыки, и множество сломанных крыльев. Он распят, опутанный алыми и чёрными нитями. Ему больно… Орфео осторожно берёт ладони библиария в свои и плавно ведёт ими по лицу лексикания, описывая, что тот чувствует. — Это что? — спрашивает, библиарий, касаясь жёстких прямых волосков чуть ниже лба. — Брови. Ты сейчас хмуришься. Не надо, — Орфео мягко стирает морщинку меж бровей, и Кастиил расслабляется, — А это ресницы. Они у тебя длинные и очень пушистые. Это красиво. Горячая ладонь живого, сплетённая с холодной кистью мертвеца спускается ниже. — Твои губы. Красные как… Библиарий качает головой. Единственный цвет, который он помнит. Не существует ничего кроме тысяч оттенков красного: ярко-алая кровь, бьющая фонтаном из артерии, или тёмно-вишнёвая, пульсирующая из вены, или давно засохшая бурая на багряном плаще, на багровом мраморе плит, на рубинах украшений, или яркое пламя огнемётов, пожирающее всё на своём пути, или рдяный закат на родном Ваале, или Красная жажда… — Почему ты называешь меня красивым? Ведь ты боишься меня. Я вижу. — Как ты видишь с такими глазами? — любопытствует Орфео. — Я и не вижу. Нет, не так. Я вижу не так, как другие. Это трудно описать… Я вижу психическое отражение этой реальности, — путано поясняет библиарий. — Это как? — не понял скаут. — Мне доступна лишь суть предметов. Я вижу, что эта башня скорбит по прóклятым сынам Сангвиния, жалеет их, но не выпустит ни одного, пока не придёт их час. Она же ведёт меня, не даёт сбиться с пути. Но я не вижу плит пола, камня стен, света факелов, цветов — оболочек, существующих только в реальности. Прости, я не должен… — плакальщик кутается в кокон бесконечного самобичевания, но ему не позволяют. Горячее живое тело льнёт к ледяному мертвецу будто действительно верит, что способно его отогреть. — Когда-то я слышал одну фразу от наших братьев с Терры. «Красота в глазах смотрящего.», если я правильно помню. Ты доблестно сражался и погиб, исполняя долг каждого кровавого ангела. Ты героически обменял свою душу на помощь другим. Ты прекрасен для меня. И мне всё равно, что твои глаза цвета варпа. — Что это за цвет? — едва слышно спрашивает Кастиил, ошеломлённый таким признанием. — Я не знаю, — пожимает плечами скаут, — Ты расскажи мне, лексиканий Кастиил. Измученный плакальщик впервые за много лет слабо улыбается. Ему пусть совсем немного, но легче. Впервые его не винят во всех бедах, впервые ему не больно, впервые он думает о чём-то кроме предательства. — Как тебя зовут? — Орфео. — Орфео, — задумчиво повторяет библиарий. У него теперь есть имя, а значит всё это было не сном, не игрой его искажённого разума. Этой ночью он впервые чувствовал себя живым. Донн-донн. Пробуждается утренний колокол, сзывающий братьев. — Иди же! Не хочу, чтобы у тебя были неприятности из-за меня, — через силу лексиканий отталкивает скаута. — Я вернусь к тебе, обещаю, — уже без страха глядя в глаза Кастиилу, произносит Орфео. — Я верю, — тихо шепчет плакальщик. Он будет ждать. *** Скаут едва успевает на утреннее построение, ввинчиваясь в шеренгу. — Ну, как спалось в Башне? — дёргает его Талион, его приятель. — Замечательно, — с улыбкой отчеканивает Орфео, глядя на вытянувшееся лицо Джаэля. — Светишься как после «ангельских объятий». Или наши впавшие в Чёрную ярость братья не так страшны, если подойти поближе? — хихикает Талион, получив тычок под рёбра. Орфео улыбается, потому что знает, где будет ночевать сегодня и что возьмёт с собой.