Смешенье яда и противоядья

Он курит слишком много. Не то, чтобы Ромоле это не нравится. Скорее ее это не устраивает. Хотя…и не нравится все-таки тоже. По этой причине она не забывает демонстративно морщить носик и порой закатывать голубые глаза, вдыхая носом едкий запах дыма. Бенволио не может этого не замечать. Но ему все равно или привычка слишком крепко въелась, чтобы оказаться забытой по первому ее намеку. Скорее всего, и то и другое. Но о первом Ромола думать все-таки не желает. У Ромолы есть скверная (по мнению ее дражайших родителей) привычка: прятаться от всего мира в спасительной тишине и уюте собственной мрачной спальни или же под сенью деревьев в заброшенной беседке, увитой дикими цветами, навевающими романтическое настроение. В этой беседке Ромола Монтекки может сидеть часами, раскрашивая очередной портрет кузена или же выписывая в своем блокнотике рифмованные строки. Прикусывая губу, девушка замечает, как на дисплее красноречиво высвечивается имя. Бенволио. Он ищет ее слишком часто, и это Ромолу тоже не устраивает. Не потому что она против его общества, нет, ей ведь известно, что делает это он лишь из желания угодить ее родителям, чья назойливая забота уже осточертела ей. Потому что Ромола – одиночка. Всегда ей была, несмотря на показную общительность и доброжелательность. Потому что переживать в душе ей приходиться слишком много, потому что она не выдерживает иной раз. Потому что людей, которые не будут насмехаться над ее странными рассуждениями, лишь трое. Их общий друг, семейный врач Лоренцо и он. Не сказать, чтобы и это приносило большое облегчение. Меркуцио понимает ее чувства, но не принимает их, воспринимая их лишь как девчоночью чепуху, и, положа руку на сердце, с ее кузеном ему гораздо интереснее. Синьору Лоренцо Ромола может довериться: врач семьи Монтекки слишком благодушен и слишком толерантен, чтобы отказать своей юной любимице в этом, но он настолько далек от всего, что обуревает ее душу, что едва ли в силах оказать ей настоящее облегчение. А что Бенволио? Он не воспринимает ее девичьи излияния, порой ревнует к очередным кавалерам, его характеру чужды бессмысленные и бесполезные грезы, в кузене нет ни вытравляющего горечь веселья Меркуцио, ни капли добродушия Лоренцо. Все, что в нем есть, это какая-то отчетливо ощущаемая уверенность, внутренний стержень и взгляд таких родных карих глаз, смотрящих на нее так, как ни на кого другого. По крайней мере ей хочется так думать. Что ж, Ромола всегда была глупа. У него отвратительная привычка возвращаться домой слишком поздно. Бенволио редко напивается до чертиков, но от него разит этими паршивыми духами за версту. И Ромола лишь снисходительно закатывает глаза, нервно дергает плечами и посылает очередной стикер Джулиано Капулетти, который, по мнению дражайшего кузена, ей абсолютно не подходит. - Обрати внимание на кого-то другого. – говорит он ей, деланно-небрежно, но кузина отчетливо замечает, как сверкают его глаза каким-то красноречиво-приятным блеском. – Глядишь, и твой алмаз покажется тебе стекляшкой. - И на кого же? – не менее деланно отвечает она. Склонность к актерству в этой семье наследственное. - Хотя бы на кого-то, кто не Капулетти для начала. – отвечает брат с отчетливым недовольством в голосе, почему-то отводя взгляд. – Можем сходить сегодня в клуб. Что ты думаешь об этом? М? Возьмем Меркуцио и… - Без Меркуцио. – коротко отвечает она, перебивая его, перекидывая волосы за плечи. Бенволио заметно хочет возразить, но что-то останавливает его. Ромола довольна. В клубе она предсказуемо чувствует себя неуютно. Слишком яркий свет, слишком громкая музыка, слишком противно липнут друг к другу танцующие тела. Она – интроверт до чертиков, клубы – совершенно не ее стихия. Другое дело, что он – интроверт не меньший, чем она, но скрывает это в разы более умело. Приспособляемость всегда была его средой в большей степени. В тот вечер Ромола плюет на все и напивается. Тело охватывает поразительно легкая эйфория, на душе так весело, что хочется плясать и на мгновение она забывает все дерьмо, что копится внутри. И лишь, когда она, прижимая к себе очередной бокал с текилой, наблюдает за тем, как ее кузен кружит в танце с очередной девицей, Монтекки чувствует, как что-то лопается внутри, как из дыры на сердце сочится какая-то гниль. Потому что понимает: Бенволио для нее гораздо больше, нежели брат, кузен, черт знает кто еще. Потому что любит она его до изнеможения сильно, гораздо одержимее и притягательнее, чем любого Капулетти. Потому что он всегда был только ее. В ту ночь он не едет с очередной шлюхой к ней домой, ведь за сестрой необходимо приглядывать до конца. Обычно Ромолу раздражает подобный контроль даже с его стороны, но не сегодня. Точно и только не сегодня. Когда дом пуст, а родители уехали в Рим к родне. Когда вся Верона, казалось бы, замолкла, порицая и, в то же время, поощряя ее на грех. А грех ли? В конце концов, кому какое дело, а Европе не в первой принимать подобные союзы. - Бенволио? – его имя слетает с губ так просто, и так тяжело. Кузен не трезвее нее, и в этих родных карих глазах Ромола замечает смесь настороженности, какого-то пугающего понимания и немого вопроса. Так сложно. И так, черт возьми, легко. - Останься. – вместо лишних слов она тянется к его одежде, зная, готовясь к объяснимому отторжению с его стороны. Вместо этого, кузен с легкостью стягивает с себя рубашку, укладывает ее на постель, покрывает поцелуями шею, каким-то естественным способом оказывается между ее ног. Все не так, все совсем не так, как она себе представляла, не так как в кино или в дурацких романах, не так как с мальчишкой Капулетти, пусть дальше зажиманий у них ничего не вышло. И лишь при лунном свете, слегка сочащемся сквозь приоткрытое окно, Ромола осознает, как же ее брат красив. Темные, вьющиеся локоны, правильные, такие родные черты и любимые более всего глаза. Не так смазлив, как Капулетти, не такой, как принц из ее детских грез. Но принцы остались в детстве, Капулетти оказался жалкой заменой, а она уже давным-давно не ребенок. Пора взрослеть. И принимать взрослые решения. Его движения плавные, все еще приносящие толику боли, но она лишь закусывает губу и, цепляясь за его плечи, понимает в какой-то момент, что он должен был остаться. И не мог этого не сделать. Просто нужен был предлог, намек, уловка с ее стороны, чтобы то, чем они занимаются сейчас не выглядело, как нечто порочное с его стороны. Движения становятся более резкими и уже на краю воспаленного сознания мелькает последняя мысль, что может быть эта ночь испортит все, станет началом конца. Скорее всего, так и будет. Ведь жизнь ничего не дает и не берет без возврата. Таков ее закон.