Смешенье яда и противоядья

Ответ на этот вопрос был дан мне семь лет спустя. Мне было двадцать пять или около того и я, как последний идиот, не смог остаться в стороне. Пламя полыхало, разгораясь будто от каждого лишнего шороха, наполняя улицы Лондона дымом и копотью. Все произошло так, как мы и предсказывали, перешептываясь в темных коридорах, прикрываясь газетами и приглушая голоса то ли от осторожности, то ли от страха. Только вот реальность, как всегда, едва ли сравнилась с выдумкой. Эта война с Пожирателями была вот уже третьей по счету. И она была наиболее беспощадной. Как там говорят магглы? Бог любит троицу? Что ж, если и любит, то явно не нашу. Ромео умер практически в первый же год войны. Погиб смертью храбрых, а может и по случайной глупости, что есть одно и тоже. Он ведь всегда был по-гриффндорски храбрым и импульсивным, конечно, аромат войны не смог не притянуть его к себе, одурманить, впечатавшись в бледную кожу, оставляя чертову вязь из опостылевшего дыма и копоти. Дым и копоть, дым и копоть – как же чертовски они мне надоели! Я не был на похоронах моего друга. Какие там похороны, когда мир стонет и сотрясается, ожидая своей погибели? Я не должен был испытывать чувство вины, но я испытывал – и когда успел стать таким совестливым? Должно быть, Ромео всегда пробуждал во мне все самые лучшие чувства, или то, что принято считать таковыми, ведь он сам всегда верил в безоговорочное и исключительное благо. Как же глупо, однако, если подумать… Как же так вышло, что кузены Монтекки, так чертовски схожие внешне, были абсолютно разными – во всем остальном. Бенволио ведь всегда плевать было на правильное и неправильное, хорошее или же нет… Он не верил в черно-белый мир. И поступал, все же, чертовски правильно. Хотя бы потому что выжил. Мы встретились с ним совершенно неожиданно. Право, а что в моей жизни было ожиданного с тех пор, как умерла моя мать? Я, как последний безумец, хохотал, так что в собственных ушах звенело, когда на меня цепляли заколдованные наручники, попутно накладывая заклятие ослепления. Хохотал до упаду, без малейшего страха за свою жизнь – потому что мне было плевать. Право, я всегда был смел и силен, а также избалован. Мне было плевать на все, я бы встретил смерть, как родную сестру, как младший брат из той чертовой сказки. Только все безразличие и смех сошли на нет, стоило наткнуться на ореховые глаза. Они вмиг потемнели, выдавая все. В роду Монтекки сохранилась кровь метаморфов, а я все еще помнил особенность этих красивых глаз становится почти черными, обнажая чувства своего хозяина красноречивее любых эмоций. Тебя не назовешь эмоциональным человеком, правда, и твоя искренность также затерялась где-то в бесплодных землях. Только вот я-то всегда видел тебя насквозь. - Он мой, - проговорил тогда Бенволио, почти не разжимая губ, силясь явно не выдать своего напряжения и тех эмоций, что против воли охватили тебя. О, ты всегда был чертовски хорошим актером, но на каждого актера свой привередливый зритель. Я видел тебя насквозь. Молчание, каменное молчание, как никогда прежде одолевало меня, покуда мое обездвиженное тело таскали, словно мешок с костями, по крутым каменным лестницам. Никто не заботился о моем комфорте: это было столь чертовски очевидно, и все же, совершая этот опостылевший вояж, словно в один конец, я не отрывал своего пытливого взгляда от тебя. Твоего лица, такого правильного и каменного, что его хотелось приложить к ступеньке, тем самым размозжив на мелкие кусочки бледного стекла, лишь бы только говорить. Говорить, говорить с тобой обо всем и ни о чем одновременно, совсем как прежде, лишь бы не испытывать это, играющее на нервах молчание. Моя личина болтуна, разумеется, прежде всего личина, но наедине с тобой я всегда начинал сомневаться: а так ли это? Потому что говорить, молчать обо всем и, в то же время ни о чем, я мог лишь с тобой. - Что ты тут делаешь? – самый глупый вопрос. Столь глупый, что я почти не выдерживаю и смеюсь опять, дробя тишину на несколько частей. Резкая пощечина вышибает из меня воздух с остатками смеха. Я не смеюсь больше – ты добился своего – поэтому лишь сижу прямо, внимательно смотря на твою статную фигуру. Ты похорошел, черт тебя дери, похорошел, и это то, о чем Меркуцио думает на грани жизни и смерти? Воистину, некоторых не исправляет даже могила… - Прохлаждаюсь, не видно, что ли? – отвечаю с наглым простодушием, склоняя голову чуть в бок и сквозь боль, проступившую в плече от туго натянутых веревок, скалюсь. Криво и обнажая зубы. Так, как могу и хочу только для тебя. - Ты не понял мой вопрос? – сквозь зубы бесстрастно спрашиваешь ты, но я-то вижу, что не столь уж ты безразличен. Губы подрагивают, а в глазах – темное пламя. Ты хочешь спасти меня, я же вижу. Ты никогда бы не поддался идеологическим призывам затуманить свой разум до конца. Не того полета птица. - С чего ты вдруг такой эмоциональный и грубый? – протягиваю лениво, вновь склоняя голову. О, взгляды свысока – вот что ты терпеть не можешь. Но станешь ли этому противиться, когда в твоих руках есть власть. Это ведь то, к чему ты всегда стремился – власть. Как бы ты ни прикрывался всеобъемлющей любовью и преданностью к воспитавшим тебя родичам, все это лишь очередная маска. Которой ты умело прячешь свое дно из амбиций. Каноннее слизеринца, чем ты еще поискать нужно. – Давно не трахался? Может тряхнем стариной, как в добрые времена? Кажется, в той зале завалялся диван… Еще пощечина. Уже значительно легче. Кого ты обманываешь, Монтекки? Да и обманываешь ли? - Еще одна, компрометирующая меня шутка, и мы оба будем валяться здесь, пока нас не сожрут крысы! – шепот столь знакомого голоса приятно обволакивает мое ухо, заставляя почти забыться от этой неожиданной близости. – Здесь небезопасно, а я пытаюсь тебя спасти. Сделай милость, не веди себя, как идиот хоть раз в жизни! Грохот двери заглушает мой ответ. - Смотрю вы уже отдались прелюдии, - брезгливо протянул Тибальт Капулетти, пройдясь по мне столь знакомым презрительным взглядом, что я четко ощутил дежавю. – Так и знал, что оставлять Монтекки со Скалигером наедине – все равно, что держать им свечу… - Окстись, Капулетти, и выйди вон, - устало протянул Бенволио, выпрямившись. С минуту враги (а враги ли уже?) сквозили друг друга какими-то странными взглядами, пока мой бывший не повторил то, о чем уже говорил ранее: - Он мой. - Разумеется, - спустя еще минуту со смешком проговорил Капулетти, не обращая на меня ни малейшего внимания. – На имущество Монтекки я никогда не претендую. Грохот двери не оставил мне иного выбора, кроме как задуматься над увиденным и услышанным, но времени оказалось катастрофически мало. - Слушай внимательнее, - торопливо произнес Монтекки, вновь склоняясь ко мне слишком близко. Его голос тягуч, несмотря на торопливость, и я понимаю, насколько все же скучал по Бенволио Монтекки. До одури сильно, несмотря ни на что: конец школы, окончательно разобщивший нас, разные стороны баррикад, смерть Ромео… тьма, бездна причин. Никогда в жизни мне не было еще столь плевать на рациональность. А ему-то тем более. - Какое черт возьми, тебе дело до меня? – шепчу едва уловимо, цепляясь за него взглядом. – Тебе ведь ни до чего нет дела, пока это не касается тебя лично, верно? Так что тебе до меня, змей? – продолжаю тянуть, изо всех сил подавляю желание коснуться края твоей рубашки, что так соблазнительно выпирает из складок куртки. – Твой чертов дядя пытался низвергнуть моего… - Алонзо – мертв, - отвечает уверенно Бенволио и на мгновение в карих глазах проступает боль, но быстрое моргание стирает ее без малейшей заминки или жалости. – А мы почти проиграли. Ты об этом знаешь. Я бы сдался давно, но… мне не остается выбора, - резко вдохнув, он продолжает. – Теперь в Англии нам не жить, понимаешь? Считается, что у нас еще имеются шансы, но я-то знаю, что это не так. Все бесполезно, - покачав головой, Бенволио как-то странно улыбнулся, продолжив: - Ты все узнаешь, непременно узнаешь, но… я здесь лидер, никто ничего не узнает, а потому… держи кольцо. Темный камень, украшающий фамильный перстень дома Монтекки подернулся тусклым светом, когда на него упал единственный луч, проникающий в эту крошечную комнату. - Мне взять его в зубы? – мой непонимающий взгляд был встречен закатыванием глаз. - Сейчас тебя развяжу. Долгожданная свобода от пут в то же мгновение отпустила меня, едва стоило почувствовать на указательном пальце холод металла. Подернувшееся от вихря, охватившего меня, лицо Бенволио было последним, что мне удалось увидеть перед тем, как все смешалось в водовороте портала.