Бремя

Юджи уже не помнил, когда в последний раз ел спокойно — не торопясь, не потому что надо, не потому что не было выбора, а просто ел, не вслушиваясь в каждое движение рядом, не ожидая следующего слова, следующего взгляда, следующего жеста, который мог всё изменить. Это ощущение — простое, бытовое, почти незаметное — ушло так давно, что теперь казалось чем-то чужим, принадлежащим другой жизни, в которой он ещё не сидел так, сжимая пальцы в подлокотниках до побелевших костяшек, и не учился дышать между глотками, чтобы не сбиться с чужого ритма. Он сидел напротив Сукуны, стараясь не смотреть на него, потому что это тоже стало привычкой — не поднимать взгляд без необходимости, не ловить чужие глаза, не давать лишнего повода для реакции, потому что каждый взгляд означал что-то, даже если Сукуна молчал, и иногда именно молчание было хуже всего, потому что в нём всегда что-то накапливалось. Ложка снова остановилась у его губ, и Юджи открыл рот почти автоматически, даже не думая, потому что уже знал: если медлить, будет только хуже. Сукуна не любил ждать. Впрочем, он вообще мало что любил, но ожидание раздражало его особенно — как будто сама необходимость подстраиваться под чужой темп была для него чем-то унизительным. Юджи ел быстро. Не потому что хотел — потому что темп задавал не он. Движения Сукуны были резкими, точными, без пауз, словно это была не помощь, а обязанность, которую нужно выполнить как можно быстрее, не тратя лишнего времени, и в каждом движении чувствовалось раздражение, не прикрытое, не сглаженное, существующее как есть. — Быстрее, — тихо сказал он, не поднимая взгляда, словно говорил не с человеком, а просто обозначал очевидное. Юджи сжал зубы и сделал ещё глоток, поспешнее, чем мог, чувствуя, как горло не успевает, как дыхание сбивается, но продолжая, потому что знал: если остановится, если закашляется, если хоть на секунду выпадет из этого ритма — Сукуна заметит. Он всегда замечал. Ложка коснулась его губ снова, раньше, чем он успел проглотить, и Юджи на мгновение замер, сбившись, чувствуя, как внутри всё напряглось. — Ты завис, что ли? — голос был ленивым, но в нём уже проступало раздражение. — Подожди… Слово вырвалось раньше, чем он успел остановиться. Пауза была короткой — почти незаметной — но её оказалось достаточно. Сукуна остановился. Медленно поднял взгляд и посмотрел на него так, будто услышал нечто неожиданное, почти чужое. — Подожди? — переспросил он тихо, почти спокойно. — Ты сейчас серьёзно? Юджи сразу пожалел. Сразу, без колебаний, но это уже ничего не меняло. — Я просто… — Ты просто что? — Сукуна чуть наклонил голову, всё ещё держа ложку в руке. — Решил, что тут ты задаёшь темп? Юджи опустил взгляд, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Я не… — Ты не? — перебил он. — Тогда не говори. Он снова поднёс ложку ближе, почти касаясь губ. — Открывай. Юджи сделал вдох и подчинился. Он не успевал — ни физически, ни внутренне — и Сукуна это видел. Конечно видел. И не замедлялся. Он продолжал в том же ритме, будто проверяя, сколько тот выдержит, как долго сможет не сбиться, не сорваться, не потерять контроль. Юджи проглотил, почти не дыша, и всё-таки сбился, закашлялся, резко, не сдержавшись. Ложка остановилась. Наступила тишина. Сукуна смотрел на него долго, без движения, и в этом взгляде не было ни спешки, ни помощи — только наблюдение. — Ну да, — наконец сказал он. — Конечно. Он откинулся назад, положил ложку в тарелку и провёл пальцами по виску, как будто устал от происходящего. — И что теперь? Юджи пытался отдышаться, не поднимая взгляда, чувствуя, как горло саднит, как дыхание ломается. — Я сказал подождать, — тихо произнёс он. Слова вышли хрипло. Сукуна коротко усмехнулся. — Да ты что. Он снова взял ложку, но теперь не спешил. Замедлился. И это было хуже. Гораздо хуже, потому что теперь это стало намеренным. Он зачерпнул еду медленно, слишком медленно, и поднёс к губам, но остановился в нескольких сантиметрах, не давая, ожидая. Юджи замер, чувствуя, как внутри всё сжимается, как будто его проверяют, как будто ждут, когда он сам… — Ну? — тихо произнёс Сукуна. Юджи открыл рот сразу, без паузы, без слова. Сукуна улыбнулся — едва заметно, но этого было достаточно. Он дал ему поесть, медленно, контролируя каждое движение, каждую паузу. — Вот так уже лучше, — сказал он почти спокойно. — Когда понимаешь, где твоё место. Юджи сжал подлокотники сильнее, чувствуя, как внутри поднимается глухая, тяжёлая злость, но не показывал её. Не сейчас. Не здесь. — Ты можешь не… Он остановился слишком поздно. Сукуна уже смотрел. — Не что? Тишина повисла тяжёлой, неподвижной. Юджи стиснул зубы. — Ничего. Сукуна кивнул, будто именно этого и ждал. — Вот и правильно. Он продолжил кормить его, снова ускоряясь, словно ничего не произошло, словно это была просто игра, правила которой знал только он. Юджи ел молча, глотал быстрее, чем мог, не поднимая взгляд, потому что уже понял: любое слово только усложняет, затягивает, делает хуже. Проще было молчать. Проще было делать, как говорят. Проще было не сопротивляться, потому что тогда это заканчивалось быстрее, потому что тогда Сукуна не смотрел так, не улыбался так, не ждал. Ложка снова коснулась его губ, и в этот раз Юджи открыл рот раньше, чем прозвучала команда. Секунда. Сукуна замер, едва заметно, а потом тихо усмехнулся. — Смотри-ка… уже сам понимаешь. Юджи сжал подлокотники сильнее, чувствуя, как пальцы снова белеют, но ничего не сказал. Он не хотел продолжать разговор. Он просто ел и ждал, когда это закончится. И в какой-то момент всё слилось в одно — движение руки, короткая пауза, снова движение — и он почти перестал чувствовать вкус, сосредоточившись только на том, чтобы не ошибиться, не сбиться, не замедлиться. Это было проще — просто делать, не думать, не говорить. Звонок в дверь прозвучал резко, почти чужеродно в этой тишине, и Юджи вздрогнул. Сукуна замер на секунду, словно решая, стоит ли вообще реагировать, а потом раздражённо выдохнул. — Кого, блять, принесло… Звонок повторился, настойчивее. Юджи поднял взгляд — впервые за всё утро. — Может… Он не договорил. Сукуна уже встал, резко, так, что стул скрипнул по полу. — Сиди, — бросил он, даже не глядя. Он вышел в коридор, и Юджи услышал щелчок замка. — Чё надо. Пауза. А потом голос — живой, резкий, слишком контрастный после тишины. — Ты охуел так встречать гостей? Юджи замер. Нобара. Он узнал сразу. — Мы к Юджи, — добавил второй голос, спокойнее. Мегуми. Юджи невольно выпрямился, будто это могло что-то изменить. Пауза в коридоре затянулась. Сукуна молчал — он всегда так делал, когда решал. — Ну и? — лениво протянул он. — Я вам что, нянька? — Не беси, ты его брат вообще-то — резко ответила Нобара. — Сочувствую себе каждый день. Юджи тихо выдохнул, не понимая, что хуже — слышать это или нет. — Мы зайдём, — спокойно сказал Мегуми. Не спросил. Сказал. И через секунду они уже были внутри. Нобара вошла первой, уверенно, будто это её квартира, остановилась, посмотрела на него — и её лицо изменилось. — Ты чего такой бледный? — Всё нормально. — Нихера не нормально. — Нобара, — тихо сказал Мегуми. Он зашёл следом, остановился чуть дальше, не вторгаясь сразу, давая пространство, и когда Юджи поймал его взгляд, внутри на секунду стало легче. Сукуна облокотился о косяк, наблюдая. — Ну что, забираете? — А что, нельзя? — Можно. Даже нужно. Он кивнул на Юджи. — Забирайте. Мегуми ответил коротко: — Справимся. И этого оказалось достаточно. Когда дверь в комнату Сукуны захлопнулась, тишина стала другой. Не давящей. Юджи медленно выдохнул. — Пойдём? — тихо спросил Мегуми. Юджи посмотрел на него. И кивнул. И впервые за утро это не ощущалось приказом. Он просто позволил ему везти себя к выходу, на секунду обернувшись на закрытую дверь. Как будто его там не было. Но он знал. Он всегда был. И это никуда не исчезало. День оказался холоднее, чем Юджи ожидал, не настолько, чтобы замёрзнуть, но достаточно, чтобы ощущение прохлады держалось в пальцах, в плечах, в лице, куда бил ветер, когда они вышли из подъезда, и он поймал себя на том, что автоматически чуть сжимает плечи, будто это могло согреть, и почти сразу расслабился, не желая, чтобы это заметили, потому что любое «тебе нормально?» сейчас означало бы остановку, паузу, возвращение к тому, что он и так чувствовал слишком часто. Сегодня он не хотел возвращаться, сегодня ему нужно было просто идти вперёд, даже если сам он не шёл. Мегуми вёз коляску спокойно, ровно, без рывков, подстраиваясь под дорогу, под неровности, под скорость, будто делал это уже давно, хотя Юджи знал, что это не так, просто он обращал внимание на вещи, на которые большинство не смотрело, и делал это без лишних слов, без показной заботы, так, будто это было естественно, и от этого становилось легче. Нобара шла впереди, размахивая пакетом, словно он ничего не весил, и что-то рассказывала, быстро, сбивчиво, не заботясь о том, слушают её или нет, и в этом тоже было что-то знакомое, правильное, потому что рядом с ней не нужно было поддерживать разговор — она сама не давала тишине стать тяжёлой. — Если там занято, я просто выгоню кого-нибудь, — бросила она через плечо, даже не оборачиваясь, — это наш парк вообще-то. — Ты его купила? — спокойно спросил Мегуми. — Почти. Морально. Юджи тихо усмехнулся, и это вышло само, без усилия, без попытки сделать вид, что всё нормально, и от этого внутри на секунду стало легче, почти так же, как раньше, когда всё было проще и не нужно было думать о каждом движении, о каждом слове, о каждом взгляде. Когда они вышли к парку, пространство раскрылось, воздух стал свободнее, влажнее, с запахом травы и земли, и Юджи невольно поднял взгляд, оглядываясь, будто проверяя, изменилось ли что-то, исчезло ли, потерялось ли, но всё было на месте — дорожки, деревья, лавки, площадка вдалеке, и это было странно, почти неправильно, потому что внутри него всё уже было другим, а снаружи мир оставался прежним. Нобара выбрала место быстро, даже не сомневаясь, бросила пакет на траву и начала доставать еду, как будто это было самым важным делом, и в её движениях была та же уверенность, та же привычка занимать пространство, не спрашивая разрешения, не сомневаясь, что она имеет на это право. Мегуми остановился рядом и аккуратно поставил коляску, проверив, чтобы Юджи было удобно, чтобы он видел и их, и всё вокруг, и только потом отпустил ручки. — Нормально? — тихо спросил он. Юджи кивнул, не сразу, но достаточно уверенно, чтобы это выглядело правдой. — Да. И сейчас это действительно было так. Нобара уже раскладывала еду, комментируя каждый шаг так, будто они были обязаны оценить её старания, и Юджи поймал себя на том, что улыбается, просто слушая её, не особо вникая в смысл, потому что сама её интонация, её уверенность, её резкость были чем-то привычным, чем-то, что не изменилось, и за это можно было держаться. — Ты чего ржёшь? — прищурилась она, заметив его взгляд. — Просто ты не меняешься, — ответил он, и это прозвучало легче, чем он ожидал. — Конечно не меняюсь, — фыркнула она, — в отличие от некоторых. Фраза прозвучала почти шутливо, но что-то в ней всё равно задело, и Юджи просто улыбнулся, не отвечая, потому что не хотел превращать это в разговор, не хотел, чтобы это стало чем-то большим. Мегуми сел рядом, чуть сбоку, оставляя пространство, как всегда, не навязываясь, но и не отстраняясь, открыл бутылку воды и протянул ему, и Юджи взял, на секунду коснувшись его пальцев, и это касание было коротким, почти незаметным, но он почувствовал его слишком отчётливо, будто всё остальное на секунду стало тише. Он быстро отвёл взгляд и сделал глоток, чтобы скрыть это, чтобы не застрять в этом ощущении. Где-то в стороне раздался звук мяча — резкий, упругий, удар о землю, потом голоса, смех, и Юджи замер, не сразу повернувшись, как будто заранее знал, что увидит, и всё равно не хотел смотреть, но всё же посмотрел. На площадке играли, мяч летал через сетку, кто-то кричал, кто-то смеялся, и это было так знакомо, что на секунду стало трудно дышать. Он не заметил, как перестал улыбаться. Когда-то, там был он. Он играл на той площадке, вместе с Мегуми. Юджи отчетливо помнил тот день, когда они вдвоем вступили в школьную волейбольную команду. Обещали друг-другу пройти финал, принести победу в школу. Мегуми заметил изменения в лице друга. Он проследил за его взглядом, остановился, и в этом коротком, почти незаметном движении было слишком много понимания, которое не нужно было озвучивать. — Эй, вы чего зависли? — резко сказала Нобара, хлопнув коробкой, возвращая их в реальность. Юджи моргнул, отвёл взгляд и быстро кивнул. — Да нет, просто… вспомнил. — Что? Он пожал плечами, не желая углубляться. — Да так. Нобара посмотрела на него внимательнее, чем обычно, но ничего не сказала, только хмыкнула и снова занялась едой, будто решила, что сейчас не время. Юджи взял коробку и на секунду завис, глядя на неё, потому что перед глазами всплыло другое — тот же парк, тот же ветер, только он стоял, бежал, чувствовал землю под ногами, чувствовал, как мышцы устают, как дыхание сбивается, но это было живое, настоящее, не это тяжёлое, вязкое ощущение, которое теперь сопровождало каждое движение. Мяч летел к нему, кто-то кричал его имя, и он прыгал, не думая, просто потому что мог, потому что тело слушалось, потому что это было естественно. — Давай, Итадори! Голос Мегуми был громче, резче, чем сейчас, без этой привычной сдержанности, и Юджи тогда засмеялся, отбивая мяч, чувствуя, как всё внутри движется, как мир подстраивается под него, а не наоборот. После игры они сидели прямо на траве, усталые, грязные, довольные, и Нобара, которая была менеджером их волейбольной команды, что-то доказывала, размахивая руками, а Мегуми слушал, как всегда, молча, иногда вставляя короткие замечания, и тогда это казалось нормальным, привычным, как будто так будет всегда. — Если мы выиграем следующий матч… — сказал Юджи, не глядя на него. Мегуми с усталой улыбкой повернулся на него. Фушигуро редко когда улыбался, но подобные беззаботные моменты, отдавались теплом для парня. — Что? Юджи замялся, всего на секунду, но этого было достаточно, чтобы это запомнилось. — Ничего. Потом. Итадори не сразу понял, что именно в нём изменилось. Сначала это было чем-то настолько незаметным, что он даже не придал этому значения — просто чуть чаще ловил себя на том, что смотрит на Мегуми дольше, чем нужно, что запоминает какие-то мелочи, которые раньше проходили мимо: как тот щурится на солнце, как машинально поправляет ворот футболки, как замолкает на полуслове, если не уверен, что его действительно слушают. Это было странно, но не тревожно. Тогда ещё нет. Он привык думать о нём как о лучшем друге — так было всегда, это было просто, понятно, безопасно. С Нобарой всё было иначе: громко, резко, очевидно, она занимала пространство, не оставляя сомнений в том, кто она для него. С Мегуми всё было тише, глубже, и, наверное, именно поэтому это подкралось так незаметно, почти без предупреждения. Он не мог вспомнить точный момент, когда это перестало быть «просто дружбой». Не было одной конкретной секунды, после которой всё изменилось. Это скорее накапливалось, медленно, почти незаметно, пока однажды он не поймал себя на мысли, от которой внутри что-то неприятно сжалось — слишком резко, слишком сильно, чтобы это можно было игнорировать. Он начал замечать, что ему важно, где Мегуми, с кем он, смотрит ли он на него, улыбается ли, отвечает ли быстрее ему, чем другим. Это было глупо, нелепо, и он пытался отмахнуться от этого, списать на привычку, на привязанность, на то, что они просто давно рядом. Но это не проходило. И чем больше он пытался не думать, тем настойчивее это возвращалось. Иногда это проявлялось в мелочах — в том, как он ловил себя на желании сказать что-то первым, именно ему, услышать его реакцию, увидеть эту едва заметную перемену во взгляде. Иногда — в более неприятных моментах, когда кто-то подходил к Мегуми слишком близко, говорил с ним слишком долго, и внутри поднималось что-то тяжёлое, не имеющее права на существование. Он не сразу дал этому название. Наверное, потому что не хотел. Потому что как только он бы назвал это, пришлось бы признать. А признавать было страшно. Он никогда особо не задумывался об этом. О себе. О том, что ему может нравиться кто-то… так. Это просто не входило в его мир, не было чем-то, что он рассматривал как вариант. Всё всегда было проще, понятнее, прямее. А теперь это не было ни простым, ни понятным. Он помнил, как впервые позволил себе подумать об этом прямо. Не убегая, не отворачиваясь. Просто… признать, хотя бы перед собой. И это ощущение было странным — не отвращение, не страх в чистом виде, а скорее растерянность, будто он оказался в ситуации, к которой его никто не готовил. А потом пришёл страх. Не столько за себя — хотя и это тоже, — сколько за то, что это может сломать. Он знал, как на это реагируют. Слышал. Видел. Даже если это были просто слова, шутки, что-то брошенное между делом, он понимал, что мир не всегда принимает такие вещи легко. Что это может всё изменить. Сделать их разговоры неловкими, взгляды — другими, сделать невозможным то, что раньше было естественным. И самое страшное было не в том, что Мегуми может не ответить взаимностью. А в том, что он может… отстраниться. Стать чужим. Перестать быть тем, к кому можно просто подойти, сесть рядом, сказать что угодно. Юджи не был готов это потерять. Поэтому он молчал. Долго. Делал вид, что ничего не происходит, что всё остаётся прежним, что это просто… фаза, мысль, которая уйдёт, если её не трогать. Он убеждал себя, что это не важно, что он справится, что это можно просто переждать, и всё вернётся на свои места. Но не возвращалось. И чем больше он пытался это игнорировать, тем яснее становилось, что это никуда не исчезнет. И тогда, впервые, у него появилась другая мысль. Не убежать. А… сделать что-то. Он не помнил, как именно пришёл к этому, но в какой-то момент это показалось ему правильным — простым, логичным, даже немного… правильным, как будто так и должно быть. Если они выиграют следующий матч. Тогда он скажет. Не сейчас, не просто так, не внезапно, не рискуя всем на пустом месте, а в момент, когда всё будет хорошо, когда у них будет повод, когда они будут счастливы, когда это не будет звучать как что-то тяжёлое. Он привязал это к победе, как будто это могло что-то изменить, как будто это давало ему право, шанс, безопасность. Если они выиграют — значит, всё идёт правильно. Значит, он может. Значит, это не разрушит их. Это была глупая логика. Но тогда она казалась единственной, за которую можно было держаться. И он держался. С каждым днём, с каждой тренировкой, с каждым матчем, он всё больше убеждал себя, что скажет, что справится, что не будет убегать от этого. Что рискнёт. Потому что это стоило того. Потому что Мегуми… …был слишком важен, чтобы делать вид, что ничего нет. ………. Он моргнул и вернулся в настоящее, в тот же парк, но уже другой, где он сидел, а не стоял, где мяч летал где-то далеко, не имея к нему никакого отношения. — Юджи? Голос Мегуми прозвучал ближе, и Юджи повернул голову, встретив его взгляд, спокойный, внимательный, слишком внимательный, будто тот видел больше, чем он говорил. — Всё нормально? Юджи улыбнулся сразу, почти автоматически. — Да, просто задумался. Мегуми смотрел ещё секунду, дольше, чем нужно, но ничего не сказал, только кивнул и отодвинулся чуть назад, оставляя ему пространство, и это было… правильнее, чем любые слова. Нобара уже снова что-то рассказывала, и Юджи включился, смеялся, отвечал, дурачился, как раньше, почти не задумываясь, почти не чувствуя, что что-то изменилось, и если бы кто-то посмотрел со стороны, всё выглядело бы так же, как раньше, как будто ничего не произошло. Только когда он снова посмотрел на площадку, он сжал пальцы чуть сильнее и быстро отвёл взгляд, потому что понимал, что туда он уже не вернётся, не сейчас, возможно, никогда, и это было больно, но терпимо. Гораздо страшнее было другое. Он не хотел потерять то, что осталось. Мегуми. Нобару. Эти разговоры. Этот день. Если он скажет, если что-то изменится, если они перестанут быть просто друзьями, всё может сломаться, стать неловким, тяжёлым, и тогда он потеряет ещё и это, а он не выдержит ещё одной потери. Он посмотрел на Мегуми, который слушал Нобару, чуть хмурясь, но всё равно оставаясь рядом, всё равно замечая, и отвернулся, потому что понимал, что лучше молчать, лучше оставить всё как есть, даже если это значит жить с этим ощущением, которое не даёт покоя. Потому что это было лучше, чем остаться одному. И, возможно, это было единственное, что у него ещё осталось. ________________ Спасибо вам за отзывы ♥️ они мотивируют писать главы быстрее