you are a little in love with your bestfriend

Первые секунды — пустота. Джордж лежит, глядя в потолок, и не может понять, где он. Комната незнакомая, в голове туман, словно он проспал неделю, а теперь его мозг вяло догоняет реальность. Голова ноет глухо и мерзко, как будто внутри нее кто-то пульсирует молотком — то ли из-за слёз, то ли от усталости. Он даже сначала подумал, что это похмелье. Такой уровень боли был ему знаком — но не от алкоголя. А потом вспышкой накатывает воспоминание. Он не пил. Он просто приехал в истерике к Филу. Он вцепился в него, как утопающий, и рыдал — слабо, отчаянно, до икоты, до хрипоты в горле. Он, блять, рыдал в его плечо, как ребёнок, пока не отключился от усталости. Он никогда в жизни не позволял себе такого. Тем более — перед Филом. Тем более — он, Джордж, который всегда старался выглядеть адекватным, уравновешенным, саркастичным, весёлым. А тут — сломался. Рухнул, как карточный домик от лёгкого дуновения. Он сел на диване, обхватив голову руками, и попытался выровнять дыхание. Грудь всё ещё сдавливала, в теле оставалась тяжесть, как после бури. Только вот буря всё ещё не закончилась. Она происходила внутри него. Слова Клэя — нет, Дрима, черт бы его побрал — вертелись в голове, как издевательская пластинка, не давая передышки. И от этого было невыносимо. Неужели всё это — ложь? Все те ночи, когда они засыпали в звонке. Все те мелкие подколы, намёки, смех, под которым, как верил Джордж, было что-то настоящее. Теплое. И теперь — просто фансервис? Зачем он тогда говорил своё имя? Это же был жест близости, доверия. Это же было что-то. Зачем он проводил с ним столько времени? Зачем заставлял Джорджа верить, что это взаимно? Зачем он попросил его сказать «я люблю тебя» — и принял это с такой театральной ироничностью, будто ему было смешно? Джордж сжал кулаки и почувствовал, как слёзы вновь обжигают глаза. Он думал, всё выплакал ночью. Он ошибался. Это было глубже, чем просто слёзы. Это было предательство самого интимного, что он в себе носил — надежды. Он всхлипнул — глухо, почти беззвучно, но даже от этого звук в груди отдался болью. Он сам себя ненавидел за эту слабость. За то, что поверил. За то, что почувствовал. Он вытер глаза ладонями, раздраженно, как будто мог стереть эмоции вместе со слезами. Но мысли не стирались. Он вспомнил, как они играли вместе в шахтах, как Дрим подначивал его перед зрителями, как Джордж краснел от каждого слова. Как он поймал себя на том, что хочет коснуться его. Как он впервые в жизни хотел кого-то так. Он хотел Дрима. И, кажется, полюбил его. А Дрим? Дрим просто сыграл свою роль. Для камеры. Для шоу. Для зрителей. И в этот момент в комнату зашла Кэтрин. Голос у неё был мягкий, почти ласковый, но Джорджу показалось, что он звучал сквозь вату. — Джордж! Ты уже проснулся, — она улыбнулась, будто не заметила его опухшие глаза и пустой взгляд. — Иди в ванну, скоро завтрак будет готов. Он не ответил. Просто кивнул, словно на автопилоте. Не потому, что не хотел говорить — просто не мог. Слова в нём застряли где-то между болью и стыдом. Стыдом за то, что он полюбил. И болью от того, что, оказывается, был единственным, кто это воспринимал всерьез. — Хэй, дружок! — Фил выглянул из-за угла, сонный, в пижаме, но с той тёплой улыбкой, которая вызывала у Джорджа желание просто упасть обратно на плечо и замолчать навсегда. — Как себя чувствуешь? — Херово, — хрипло отозвался Джордж, и только тогда понял, насколько дико саднит горло. Плакать — физически тяжело, особенно когда ты рыдаешь, как ребёнок, часа четыре без остановки. — Давай тогда сначала умойся, а потом поговорим, ладно? — Фил подмигнул и легонько хлопнул его по плечу, будто давал понять: ты здесь в безопасности. Джордж слабо кивнул и скрылся в ванной. Он сразу почувствовал, как в голове снова начинают собираться мысли — вязкие, тяжёлые, как густой дым. Зеркало встретило его искажённым отражением: красные, опухшие глаза, слипшиеся ресницы, бледное лицо с запавшими щеками. На себя он почти не был похож. Но потом его взгляд цепляется за то, что до сих пор мозг отказывался замечать. Толстовка. Черная, уютная, слегка вытянутая на рукавах. Толстовка от Дрима. Та самая, которую тот однажды просто отправил ему по почте с запиской «На случай, если соскучишься». Та, в которой Джордж стримил, спал, играл, переживал самые тёплые моменты. Та, в которой он вчера рыдал, пока человек, подаривший её, говорил на весь мир, что между ними нет ничего. Фансервис. Он так это назвал. Фансервис, блять. Как будто всё, что происходило между ними, было дешёвой ролевой игрой, продуманной до последнего кадра. Как будто Джордж не влюблялся с каждым их звонком. Как будто не переживал каждую их встречу на сервере, каждый намёк, каждую затяжную паузу между словами, когда взгляд становился мягче, а голос — тише. Толстовка полетела в ванну с такой яростью, будто могла оставить ожог. Казалось, она обожгла его насквозь, как напоминание обо всей этой лжи. — Фил! — голос сорвался сам, громко, нервно. Джордж распахнул дверь, высунул голову в коридор, не скрывая паники. — У тебя нет футболки?.. Ну… для меня? Фил не стал задавать вопросов. Не стал спрашивать, почему, зачем, что случилось. Просто вынул первую попавшуюся футболку из шкафа и передал молча. Это была старая, выцветшая, с надписью на японском. Но для Джорджа — она была спасением. Он закрыл дверь и накинул её на себя, словно пытался вытереть воспоминания. Словно пытался влезть в новую кожу, где нет места слабости. Где нет этой любви. Где он просто Джордж. Без фансервиса. Без боли. Но пока он стоял перед зеркалом, в глухой тишине ванной, он всё ещё не знал, как теперь жить с тем, что его чувства были настоящими. А для другого — просто игрой.

***

— Итак, — Фил мягко закрывает дверь в своей стримерской, не создавая ощущения, будто он кого-то запирает, скорее давая понять, что здесь безопасно, что это пространство только для них двоих. — Ты хочешь об этом поговорить? Джордж опускает взгляд в пол. Он даже не может встретиться с глазами Фила. Еще за завтраком он уже тысячу раз извинялся — за то, что явился без предупреждения, за то, что помешал им с Кэтрин, за то, что буквально развалился у них дома на части. Ему казалось, будто он нарушил чьи-то границы, будто стал обузой. И всё же… он не мог быть один. Не этой ночью. Не после этого. Он открыл рот, чтобы начать, но слова застряли где-то в горле, как горячий воздух перед рыданием. Что говорить? С чего начинать? С их самой первой ночи, когда они до рассвета возились с каким-то кривым плагином и ржали, пока не болели животы? Или с того, как Джордж начал чувствовать… нечто. С того, как замечал в флирте Дрима то, чего никто не замечал. Или, возможно, это правда видел только он. Только он додумал, дорисовал себе. Сделал из шуточного «я люблю тебя» — что-то личное, интимное, что-то, во что глупо поверить… но он поверил. Джордж вспоминает, как всё лето не мог выключить одну и ту же чертову песню. Как каждый её припев был как будто крик его души — «я хочу быть рядом с тобой, просто рядом». Как он мог часами не выходить из дома, лишь бы поймать тот момент, когда Дрим заглянет в голосовой. Лишь бы услышать, как он смеется. Лишь бы быть частью чего-то… особенного. Стоит ли говорить Филу, как он дрожал, когда впервые набирал сообщение: «я, кажется, скучаю по тебе больше, чем должен»? Стоит ли рассказывать, что он удалил его, не отправив, но потом написал другое — менее страшное, более безопасное. «Чувак, где ты пропал». Стоит ли говорить, что он влюбился? Глубоко. Безнадежно. По-детски искренне и по-взрослому болезненно. А теперь все это оказалось… фальшью. Игрой. Фансервисом. — Я не думаю, что готов, — наконец выдыхает Джордж, голос предательски срывается на последнем слове. Фил, к счастью, не задаёт вопросов. Не настаивает. Только слегка кивает и, кажется, становится еще более мягким, еще более настоящим. — Хорошо, — говорит он, так просто, что Джордж чувствует, будто его внутренний крик кто-то, наконец, услышал. — Возможно, я понимаю, почему ты так себя чувствуешь. Но если вдруг захочешь — я рядом. Всегда. Не извиняйся, ладно? Ты не помешал. Я рад, что могу быть тем, к кому ты пришел. Если нужно, оставайся сколько угодно. Побыть одному в таком состоянии — худшее, что можно сделать себе. Фил замолкает на мгновение, а потом, уже в привычной доброй манере, добавляет: — Хочешь поучаствовать в стриме? Сегодня с Техно решили побегать в бэдварс, так, по старой памяти. Джордж чуть улыбается — вымученно, но искренне. Он чувствует, что щеки застыли от усталости, а глаза все ещё опухли. Не то лицо, которое хочется показывать кому-либо, тем более, когда ты был национальным мемом еще до того, как тебя размазало по асфальту эмоциями. — Не думаю, что твоим зрителям понравится мое лицо, — усмехается он, скорее горько, чем весело, — но я могу чуть позже заглянуть, если ты не против. — Конечно. — Фил мягко хлопает его по плечу. — Просто будь с нами, если захочешь. Это всё, что имеет значение. И в этот момент Джордж почувствовал то, чего не чувствовал с момента интервью — что он не один. Что есть хотя бы один человек, который не играл в шоу. Который не выставлял чувства ради контента. Который просто… был рядом. Когда Фил запускает стрим, в комнате стоит тишина, разрезаемая лишь щелчками мышки и мерцанием монитора. Джордж сидит в той же гостиной, всё ещё закутанный в чужую футболку, как будто она могла хоть немного изолировать от мыслей, что грызли его изнутри. Он берёт в руки телефон — впервые за последние часы — и словно ножом по сердцу снова ощущает ту неотвратимую тяжесть в груди. Уведомлений сотни. Старые и новые, переплетённые в хаотичный водоворот внимания, которое он не хочет. Но особенно — отрывки интервью. Те самые слова. То самое лицо, та интонация. Джордж стирает их одно за другим. Нажимает «не интересно», «скрыть», «заблокировать». Рука дрожит, как будто тело отказывается подчиняться, пытается остановить его от самоуничтожения. Но уже поздно. Он переходит к беседе. Их общей. Где когда-то был смех. Где он, делился мемами, жаловался на погоду, планировал стримы и флиртовал в три часа ночи. Теперь же всё, что он чувствует при виде зелёной аватарки — отвращение, замешанное с болью. Он не задумывается. Просто идёт и блокирует Дрима везде, где может: дискорд, твиттер, инстаграмм, снэпчат, даже грёбаный тикток. Не потому что хочет мести. А потому что иначе не выжить. Боли не становится меньше. Сердце будто втиснули в тиски, и с каждой секундой оно сжимается всё сильнее. Будто ребра — стеклянная клетка, внутри которой бушует пламя. Джордж кидает телефон в другую часть дивана и закрывает лицо руками, вжимаясь в колени. Он не знает, сколько времени проходит. Может, минуты. Может, час. Мир будто затянут в туман. Он встаёт, почти автоматически, и плетётся в ванную. Вода льется на лицо, но смыть не может ни боли, ни обиды, ни этого ощущения — что он был дураком. Когда он возвращается в комнату, он уже не тот Джордж. Боль остаётся, но сверху накатывает другое: глухая усталость. Желание просто исчезнуть. Или хотя бы зарыться в простое — в игру, в друзей, в экран. Если уж Фил и Техно сегодня играют бэдварс — чёрт с ним, пусть будет бэдварс. Если нельзя быть счастливым, то, может, получится хотя бы отвлечься. Перед тем как войти в комнату, Джордж на секунду замирает перед дверью. Он не знает, как будет держать себя в кадре. Улыбаться? Шутить? Делать вид, что его сердце не расколото на сотни осколков? Он глубоко выдыхает и, постучавшись, открывает дверь. — Дамы и господа, у нас гость, — с радостной интонацией объявляет Фил, не оборачиваясь. — Заходи! Джордж натягивает на лицо нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Он надеется, что этого хватит. Что зрители увидят привычного Джорджа, а не того, кто ночью не мог дышать от боли. — Всем привет, — он садится рядом с Филом, и голос звучит чуть мягче, чем он сам ожидал. — Подписчики Фила, привет! Техно, привет! Фил бросает быстрый взгляд на Джорджа, почти невидимый, но внимательный. Джордж улавливает в этом взгляде заботу. И благодарность. — Всё-таки решился присоединиться? — с тёплой улыбкой спрашивает Фил, протягивая Джорджу второй наушник. Он кивает. Говорить сложно. — Джордж! — раздаётся голос Техно. — Слава богу, ты не с нами в команде. Иначе бы испортил мой идеальный рекорд. Он смеётся — и в этом смехе есть что-то живое. Что-то давно забытое. Будто он вспомнил, что умеет смеяться. Будто эта часть его не умерла. Он не читает комментарии. Он знает, что там будет. «Где Дрим?», «Почему вы не вместе?». Эти слова будут жечь, резать, выбивать почву из-под ног. Он не готов. Он едва справляется со своим отражением в зеркале. И всё же мысль о Дриме просачивается. Где он сейчас? Сидит ли дома и смотрит ли этот стрим? Заметил ли, что Джордж вычеркнул его из своего пространства — без сцены, без скандала, просто нажатием кнопки? Скорее всего, нет. И именно это делает боль глубже. Он представляется Джорджа как очередного эпизода — стрим-партнёр, друг «на показ». А для Джорджа всё это было жизнью. Каждое утро с голосом Клэя в ушах. Каждая ночь с мыслями о нём. Все эти мелочи, из которых складывалась его нежность. Он отворачивается к экрану. Смех Фила и Техно звучит как далёкое эхо, но он благодарен за него. Пусть и на несколько часов, но это позволяет не чувствовать, как внутри всё разваливается. Он чувствует, как гул боли в груди становится чуть тише. Не исчезает. Просто притупляется — ровно настолько, чтобы можно было остаться человеком. Фил и Техно играли уже третий матч подряд. Смеялись, подкалывали друг друга, строили мосты в никуда и взрывались под звуки огненных шаров. Джордж молчал — сидел рядом на диване с кружкой тёплого чая в руках, и делал вид, что следит за игрой. Хотя в реальности он следил за тем, как его мир стал чужим. Он наблюдал, как у Фила в чате замигал донат. — «Фил, участвуете ли вы в следующем чемпионате? И Джордж с вами?» — вслух прочёл Фил, чуть повернувшись к Джорджу, не в ожидании, а скорее из рефлекса. Джордж медленно поставил чашку на стол, не сразу отвечая. Он не чувствовал пальцев. В голове закружился рой голосов — голосов, из лета. Тех самых стримов, где он и Дрим бегали бок о бок, устраивали хаос, спорили, кто больше косячит, и каждый раз заканчивали в обнимку на финальном кадре. Эти голоса были невыносимо живыми — как будто игра всё ещё шла, как будто не было интервью, не было фразы, которая стерла всё. Он всё-таки отвечает, почти шёпотом: — Нет. И это «нет» эхом отдалось внутри. Как будто не на вопрос ответил — как будто подвёл итог. Как будто сказал это не Филу, не зрителям, а себе. Нет. Всё кончено. Нет. Больше не хочу. Нет. Не могу больше так. Он чувствовал, как что-то в нём обрушивается. Как будто внутри рухнул старый дом, в котором он хранил всё: смех по ночам, спидраны под музыку, их общие моменты, ту переписку, когда Дрим написал «я хочу только тебя в команде». Всё это теперь покрыто пылью. Обугленные обломки. Треснутые воспоминания. Он не думал, что один единственный вопрос может быть таким острым. Он не думал, что простое «нет» может звучать как «ты больше не нужен». Джордж всё ещё сидел рядом с Филом, но чувствовал себя так, будто провалился под пол. Туда, где его голос больше никому не интересен, где он — просто тень на заднем фоне чужого стрима. Он помнил, как Дрим говорил: «Только ты умеешь угадывать мои шаги». Он помнил, как они отыгрывали лор и смеялись до слёз, а потом скидывали друг другу скриншоты и писали: «лучшие моменты моей жизни». Он помнил, как Дрим однажды шепнул: «Если нас кинут в разные команды, я всё равно буду играть с тобой». А потом было интервью. И голос Дрима, обтекающий, холодный, насмешливый: «Это фансервис». Он чувствовал, как обида и любовь борются в нём, и ни одна не побеждает. Оба чувства разрывали его на части. Потому что даже сейчас, даже после такого — он всё ещё любил. Любил этого идиота, который разыграл их как сцену. Любил его голос, его смех, его глупые команды. И от этого становилось ещё больнее. Потому что если бы не любил — было бы легче. Он думал, что они строят что-то. А теперь понимал: он строил один. Дрим просто снимался в шоу, а он — верил. Верил до последнего. В каждый намёк. В каждую фразу. В каждую ночь, когда они оставались вдвоём в дискорде, и он не хотел отключаться, лишь бы слышать его ещё чуть-чуть. И сейчас… Сейчас это была не просто боль. Это была пустота. Беззвучная, как комната после хлопка двери. Как экран без сигнала. Как стрим, который выключили на середине. Он снова вспомнил, как в день до интервью сказал «я тебя люблю» — пусть и в шутку. Он сделал шаг. А ему — захлопнули дверь. На глазах опять наворачивались слёзы, и он ненавидел себя за это. Хватит, хватит, хватит уже, — шептал он мысленно. Но боль — не слушалась. Потому что у Джорджа сердце думало вместо головы. Потому что для него это был не сюжет. А человек. — Уверен? — спокойно уточняет Фил. Не как стример. Как друг. Джордж качает головой, уже глядя в стену. Голос садится. — Я больше не хочу участвовать. Впервые за долгое время он позволяет себе сказать не то, что от него хотят услышать. Не то, что требует его образ. А правду. Он больше не хочет участвовать — ни в чемпионатах, ни в этих играх, где чувства одного списываются на сценарий, а сердце второго рвётся под аплодисменты. Фил не спрашивает больше. Игра продолжается. Жизнь — тоже. Но в этот момент Джордж понимает, что один из её эпизодов — закончился навсегда.