from past to present

♮♮♮ Это было ожидаемо. То, что жизнь без поддержания организма таблетками не покажется такой уж простой и обычной. И Лухан на самом деле ждал этого: слепящего зимнего солнца, которое по идее даже не грело, но от которого глаза саднило так, будто в них ковырялись грязными пальцами, касаясь склеры и радужки, также он не был удивлён ощущением вечно грохочущего в висках пульса, словно рёв испорченного мотора. Но почему-то он совсем не знал, что ему стоит ответить, когда Сэхун спросил: - Эй, а ты в порядке? – он лежал на кровати Сэхуна, и даже белый потолок, казалось, ослеплял, более того, Лухан уже давным-давно не был в порядке, но Сэхуну ведь совсем не обязательно было знать. Хотя бы потому, что его невинное лицо не заслуживало переживаний и нахмуренных очертаний, потому что Сэхун не был тем, кому должно быть больно. Но Лухану так чертовски сильно надоело храбриться. Так хотелось сказать… - Нет, Хунни, я просто по определению не могу быть в порядке. Стены и без того тесной квартиры Сэхуна, казалось, сдвинулись еще теснее, и у него закружилась голова. И Сэхун снова внимательно всмотрелся в хрупкую фигуру в тонких чёрных джинсах и свободной белой толстовке, а потом забрался на скрипящую кровать рядом с Луханом и прижался к нему так сильно, как мог, почти ложась на него сверху, прикрывая глаза и скользя кончиком носа вдоль изящной линии его шеи. - Слушай, почему бы тебе не бросить курить? Ну, я имею в виду, что это лишняя нагрузка на сердце и вообще… Лухан зарылся пальцами в волосы Сэхуна и сжал ладонь в кулак, одновременно отрывая чужие мягкие губы от своей шеи, чтобы заглянуть в глаза. В этот момент по спине Сэхуна пробежали холодные мурашки, и он действительно почувствовал, что замерзает, даже несмотря на то, что был в спортивных штанах и тёплом свитере. - Я не такой уж и сильный, знаешь. А сигареты расслабляют, - Лухан шептал, и Сэхун впервые так отчётливо увидел в его глазах эту мутную поволоку, что делала взгляд почти неземным, в том плане, что жутким и до ужаса пугающим. И он не удержал себя, спросив: - Как хорошо ты видишь сейчас? – Лухан сжал его волосы на затылке до болезненного покалывания, но Сэхуну было всё равно, особенно тогда, когда в этих жутких глазах застыла молчаливая паника. - На две четверти. Сейчас я вижу половину мира, если тебя это интересует. Сэхуну показалось, что он падает в бездонную пропасть. А Лухан закрыл глаза и расслабил пальцы, мягко водя подушечками по коже головы. И с его пересохших губ шепотом сорвалось извинение. Сэхуну было до помутнения сознания больно. От того, что Лухан перестал быть уверенным и обнадеживающим, таким, каким он его всегда знал, от того, что Лухан сдавался, и это чувствовалось во всём: в его дрожащих руках, в его словах, больше не пропитанных одобряющей иронией, в его бешеном ритме сердца. Во всём нём больше не осталось ничего, кроме отчаяния и разбитости; и эти самые колкие осколки были настолько мелкими и разнящимися, что Сэхун не знал, есть ли у него хоть малейший шанс их склеить… он вообще больше ничего не знал точно. ♮ Это произошло в субботу. Не самый лучший день для преподношения жизненных сюрпризов, но вполне логично, если учитывать природное невезение Лухана. Он дописывал последние аккорды к новой мелодии, и внезапно ему показалось, что виски зажали тисками, острые болты которых тут же стали закручиваться, проникая к самому мозгу, и у него поплыло перед глазами, а потом он почувствовал жуткую тошноту. И это было так непривычно: новый вид боли, разрывающий изнутри на мелки кусочки; он поднялся с кровати, хватался руками за стены, дрожащими ногами пытался добраться до ванной, но споткнулся о собственные ноги и упал на самом пороге. Реальность совсем помутилась, а выкрик застрял саднящим комком в его горле из-за тошноты. Но самое страшное было в том, что не было никого, кто мог бы ему помочь. И он с отчаянностью подумал о Сэхуне, о том, что его не хотелось беспокоить. Дыхание совсем сбилось, биение сердца превратилось в череду громких и острых звуков, больше напоминающих автоматную очередь, нежели исправно функционирующий орган, и он закрыл глаза, пытаясь дышать ровно, пытаясь привыкнуть к этой боли. Он чувствовал то, как дрожат его колени, поэтому свернулся прямо на полу и прижал их к груди. Домашняя футболка пропиталась холодным потом, а обнажённые колени задрожали, и эта дрожь не унималась независимо от того, как сильно он сжимал себя пальцами. И он почувствовал свою слабость и жизненную неугодность сильнее, чем когда-либо. Это было то самое чувство, будто он обременяет весь мир собой, и ему совсем не хотелось быть обузой; ему хотелось свободы от самого себя и своей ограниченности. А когда всё закончилось (так же внезапно, как и началось), он не сдержал слёз, потому что от мира осталась всего одна четверть. ♮ - Ты никогда не интересовался тем, как может проявлять себя глаукома? – спросил Сэхуна Джонин, когда они шли с репетиции. Руки мёрзли, и изо рта вырывались облачка пара, странно создавая эффект тумана, а легкомысленные куртки заставляли еще сильнее ощущать холод. Лухан пропускал уже третью репетицию подряд, но все вроде как понимали, хотя толком никто ничего не знал. Даже Сэхун, который так и не смог заставить его прийти, потому что Лухан вообще никогда не поддавался уговорам. Он просто не открыл дверь и оставил сообщение с текстом, который был подобен ударам кулаком по лицу. "Со мной всё нормально. Но я не хочу никуда выходить. И видеть никого тоже не хочу. Извиняй" - это был просто набор букв без малейшего намёка на раскаяние, и Сэхун на самом деле устал от этого. Лухан вполне мог быть проще, и тогда всё бы было по-другому, и осознание этого действительно сводило с ума. Но даже если он и злился, он всё равно не мог не переживать, а вопрос Кая попал в самую суть проблемы, поэтому Сэхун рассеянно посмотрел на него, замедляя шаг. - Я боюсь знать, - ответил он и шаркнул абсентовыми кедами, которые насквозь промокли, да и вообще не были лучшей обувью для зимы, если говорить откровенно. - Послушай, ты должен быть рядом с ним, - Кай замер, хватая Сэхуна за плечи и смотря так пристально, будто пытаясь вразумить и открыть глаза на абсолютно очевидные и необходимые вещи. - Потому что однажды это всё-таки случится. Однажды он перестанет видеть, а перед этим его насквозь прошьёт болью. И он сломается окончательно, если никого не будет рядом! Сэхуну казалось, что он задыхается, и он схватил Джонина за воротник чёрной ветровки, и его сознание полностью заполнилось отчаяньем и беспомощностью. - И что я могу сделать, если он не подпускает? А даже если и пустит. Что мне останется? Смотреть на то, как родное тело корчится от боли? О, знаешь, Лухан умеет заставлять чувствовать вину. Я тоже не железный! Джонин чувствовал чужую нервную дрожь, и он перехватил хрупкие запястья, и прижал Сэхуна к себе до того, пока тот не сказал лишнего. И он почувствовал, как Сэхун жмётся к нему, будто ища защиты и успокоения. И ему самому стало мерзко и отвратительно в душе, потому что от Сэхуна буквально веяло этой самой разбитой раздавленностью, что была самым ярким показателем недоверия от близкого человека. Джонин знал, что Лухан никогда не будет делиться, потому что слишком гордый, а Сэхун не сможет ничего с этим сделать, и они обязательно будут причинять друг другу боль с каждым разом всё большую и подавляющую, но он совершенно не знал того, как это прекратить. - Он, по крайней мере, имеет оправдание: он - жертва. Но что насчёт меня, что насчёт того, что это… несправедливо: видеть то, как он гаснет с каждым днём, как теряет себя среди своих страданий. И он, блядь, молчит, и я не могу узнать, что мне стоит сделать… это убивает меня, Джонин, правда убивает. Сэхун шептал где-то возле его плеча и цеплялся за него, как за последнее спасение, а Кай гладил его по волосам и напряжённо покусывал нижнюю губу, совсем не зная, как в этот раз может помочь. Это выходило за всякие рамки, это было уже нечто стопроцентно сумасшедшее в своей безвариативности, это было чертовски несправедливо, в конце концов. И ему казалось, что кто-то просто смеётся над всеми ними, раз они тщетно ищут хоть какой-то выход, но постоянно ударяются о стены непроглядных тупиков. ♮ Лухан бежал. Так быстро, как позволяли его ноги, так отчаянно спеша, как только было способно выдержать его вечно подводящее сердце. Расстёгнутая куртка болотной расцветки сливалась с цветом неба, потому что темнело, а вязанный чёрный свитер не грел совершенно, как и лёгкие синие джинсы, но ему было почти комфортно, потому что состояние озноба отрезвляло сознание. Он просто захотел увидеть его. Но ему совсем не хотелось петь (что значило выворачивать душу, потому что по-другому он не умел), как совершенно не хотелось видеть усмешек Кая; абсолютно не хотелось растрачивать себя на созидание, на самом деле представляя собой лишь разбитую обстоятельствами, но всё еще живую смесь плоти и крови. Это было как минимум жестоко по отношению к самому себе. Но ему просто было жизненно необходимо обнять Сэхуна, почувствовать его руки на себе, ощутить его запах. И он замер, будто громом поражённый прямо посреди улицы, когда увидел нечто уже знакомое своей ни с чем несравнимой невралгической*, пробирающей насквозь болезненностью. Джонин обнимал его. Не Лухан, которому это было на самом деле необходимо, которому было просто не выжить без него, которому было действительно больно, а Кай, который, кажется, вообще не знал, что такое не представлять, как жить дальше. И Лухан понимал, что не бывает людей, не познавших жизненных неприятностей, но думать о Джонине, как о беспечном подростке было куда проще для принятия решения: он не стал вмешиваться, не стал обозначать своё присутствие, а просто развернулся, запустил руки в карманы своих джинсов и скрыл глаза чёлкой. Радужку щипало даже от слабого солнца, и он думал, что это замечательно: то, что он не видел чётко той картины на обочине проезжей части. А это было весьма драматично: дрожащие руки, крепкие объятья, быстро говорящие явно что-то очень эмоциональное губы. Он болезненно усмехнулся, и ему показалось, будто что-то полоснуло по сердцу: будто лезвие прошлось по громко стучащему органу, и он задрожал каждым нервным окончанием. Это было то, к чему нельзя было привыкнуть: немела каждая клеточка тела, ноги подкашивались, а в голове шумело так, будто уши заложило от громкого звука. Так было после первого серьёзного концерта, и он попытался воспринять это именно в таком ключе. Но он всё равно знал, что дело уже совсем не в глазах, потому что его не тошнило, и голова была относительно ясной, он знал, что в этот раз страдает его сердце, раздающееся непрерывными ударами о стенки рёбер. И ему жутко хотелось избавиться от этого всего. Он снова побежал, и ноги странно двигались сами собой, уводя его куда-то к побережью, к солёному бризу, и он думал, что сможет там спрятаться если не от себя, то от жизни, и чувствовал, что начинает задыхаться, но всё равно не смог остановить себя, быстро спускаясь по наклонной улице вниз и ощущая отрезвляющий ветер на своём лице и в волосах. Это было опрометчиво. Но он не старался отгонять всяческие мысли, потому что увидеть Сэхуна в объятиях Джонина было последним шагом в пропасть. И он упал. Не в пропасть, но на шершавый асфальт, и всё еще слышал бешеный пульс в висках, и чувствовал привкус крови во рту. Он подумал о том, что так и не рассказал Сэхуну, что их "отпуск друг от друга" нужен был для того, чтобы проверить, а сможет ли Сэхун без него. И эта мысль стала для него контрольным в голову, потому что Сэхун-то сможет, а вот он загнётся… уже загибается посреди людной улицы. И это на самом деле было унизительно. Вокруг него столпились те самые редкие прохожие, которым ещё не было всё равно. И он почувствовал странный глоток свободы и назвал себя безмозглым кретином, когда чёрная пелена перед глазами расстелилась подобно ночи. От мира не осталось ничего. ♮ «Время смерти: 16:45, 28 января» Сэхун смотрел на тонкий полупрозрачный лист, зажатый между его пальцами, и никак не мог понять, что всё это значит. Он помнил эту палату, помнил этого врача, того самого, который когда-то давно рассказал ему об открытоугольной глаукоме и последствиях обширного инсульта. Но сейчас его слова воспринимались сквозь призму шокового непринятия фактов, поэтому до него доносились лишь скомканные обрывки фраз. - Сердце не справилось с нагрузкой… Если бы он курил меньше, возможно, всё бы обошлось… Мне очень жаль, но нас вызвали слишком поздно… Смерть была почти мгновенной. Сэхуну казалось, что он разучился моргать, дышать и чувствовать. Он просто не знал, как принять это: как такое вообще могло случиться. И всё, что он мог, так это кивать в ответ, а потом ничего не ощущающими пальцами подписывать какие-то бесконечные бумажки, от которых хотелось блевать и кричать на всю больницу о том, что эти чёртовы бумажки ни хрена не изменят. И это было так ошеломляюще и настолько сумбурно, что он просто был не в состоянии распаляться на какие-либо эмоции. ♮ Ким Джонин с огромными от шока глазами, стоящий на пороге его квартиры – это то, что заставило его снова почувствовать жизнь в своём теле. И он был так рад ему, что просто затащил за рукав ветровки внутрь и повёл в комнату. Они сели на пол возле кровати, и вокруг было темно, потому что поздний вечер опустился занавесом будто бы после бурного представления, а закулисье в виде их двоих было полностью эмоционально опустошено, и сил едва хватало даже на то, чтобы делать вдохи и выдохи. - Это всё неправильно! – воскликнул Сэхун, и Кай нервно закусил нижнюю губу, а потом резко притянул его к себе. – Не бывает так, не должно было быть так, чёрт возьми! - Тише, - сказал он, и его руки заскользили вдоль дрожащей от напряжения спины. – Подумай о том, что это намного лучше, чем если бы он сначала ослеп, а потом всё равно бы… сорвался из-за напряжения. Его сердце в любом случае не выдержало бы… Узнавать мир заново, слово новорождённому… Это не было бы лучше, Сэ. Сэхун плакал. Тонкие влажные дорожки стекали по его щекам, и он жался к Каю так сильно, будто от него зависела вся жизнь. Возможно, сейчас так и было, может быть, им изначально нужно было встретиться для того, чтобы удержать друг друга, чтобы спастись от всего этого жизненного безумия. Джонин подумал о том, что теперь у них обоих по крайней мере появился шанс начать будущее с чистого листа, появилась возможность выбраться из тупика. - Такие, как он, не умирают, знаешь, - зашептал Сэхун охрипшим и надломленным голосом, утыкаясь носом в сильное и верное плечо. – Он будет всегда. В песнях, на видео, на нашем демо-диске. Он ведь так торопился, чтобы успеть остаться… а я ведь ни черта не понимал, когда он выводил эти свои каракули целыми днями. Сэхун не мог себя сдерживать, он плакал и скулил как побитая собака, и Джонин обнимал его. И они провели так всю ночь и следующий день, и Сэхуну действительно требовалось время для того, чтобы в очередной раз просто смириться с реальностью. А потом он вспомнил о том, что Лухан когда-то просил его подумать, что же будет с ним, если его вдруг не станет. Естественно, Лухан знал, как всё закончится, естественно, он предупреждал его, в своей странной манере заботясь о нём так, что его волнение больше напоминало издёвку или провокацию. И через неделю он вспомнил о круглом шраме на своём запястье – тонкий рельефный узор, словно пожизненное клеймо. Это был след вечности. И Сэхун улыбнулся, смиряясь и пряча шрам-напоминание под шипастым браслетом. Лухан навсегда останется воспоминанием, превратится в печать на сердце, выгравированную раскалённым железом. Это была та грань, та болезненная черта, за которой прошлое навсегда становилось прошлым. ___________________________________________________________________________________________ * невралгия - в данном контексте имелось в виду болезненное ощущение на всех нервных окончаниях и их временное онемение, в прямом же значении - это заболевание нервной системы, если не углубляться. P.S. Можете кидаться тапками, помидорами, матами, да и в общем чем угодно за такую концовку, но, пожалуйста, не пишите спойлеров. Извините, если разочаровались. Тем, кто комментировал, большая и тёплая благодарность.