from past to present

♮♮♮ Лухану казалось, что эта осень тянется подозрительно долго; будто бы сама судьба собственноручно даёт ему лишние мгновения для запоминания или, может быть, для принятия жизненно важных решений, для осуществления которых в скором времени у него просто не будет возможностей. Он курил уже восьмую сигарету за сутки, и пепельница на столе его кухни еле сдерживала в себе остатки этого самоотравления. Лухан, в общем-то, никогда не был склонен к рефлексивным настроениям, а все мысли чаще всего приходили сами собой в самые неподходящие и идеальные одновременно жизненные моменты. Но эта суббота оказалась тем самым исключением, последствия которых всегда выливались во что-то определённо-неотвратимое. Его чёрная безразмерная футболка без единой надписи была отличным контрастом для бледности кожи и рыжевато-русых спутанных волос, а солнечные блики отражались в болезненно-покрасневших глазах с сероватыми точками, которые неумолимо становились больше. Из-за них Лухан ненавидел своё отражение, и иногда ему казалось, что станет даже легче, если он не сможет его видеть. Но всё-таки чаще всего он думал о том, что это состояние, когда тебя предаёт собственное тело, действительно самое худшее из всего того, что могло с ним случиться. В этот день ему перестало так безапелляционно казаться, что он должен быть сильным и разумным: перспектива храброго и мудрого человека разом потеряла всё своё романтично-субъективное очарование, а осознание собственной обречённости свалилось подобно провидению, и ему стало действительно очень страшно за себя. Он потушил сигарету о рельефные края прозрачной пепельницы и заострил внимание на своих дрожащих пальцах. Картинка перед глазами размазалась от слёз, и тут же ближе к уголкам глаз защипало от соли и напряжения. Лухан решил, что вполне имеет право быть слабым и сильным одновременно. Это был тот самый эгоистичный компромисс с самим собой на грани отчаяния, который не сулил ничего хорошего. ♮ На самом деле, Сэхуну всё еще было страшно за Лухана, но это состояние стало настолько естественным, что он уже не мог толком отличить те моменты, когда волнение было необходимо, от тех, когда оно превращалось в обременительную привычку. И в этот раз, в воскресенье утром, после бессонной ночи, наполненной раздумьями и решительностью для прогрессивных жизненных изменений, он пришел к выводу, что Лухан – самое важное, что есть в его существовании, несмотря на всю странность их отношений. Лухан открыл ему после трех минут почти непрерывного терроризирования дверного звонка и двух минут отчаянного беспокойства. - О, Хунни, - сказал он с этим невинным удивлением на своём миловидной лице, что всегда скручивало Сэхуну все внутренности в комок из волнения и любования. - Я тебя ненавижу! – слишком резко заявил Сэхун, одной рукой упираясь Лухану в грудь и тесня его вглубь квартиры, а другой закрывая дверь. – Какого чёрта так долго? Знаешь, как я?.. Естественно, Лухану совсем не хотелось его слушать, потому он перехватил его руку на своей груди у запястья и притянул к себе, тут же настойчиво прижимаясь к губам и требовательно скользя по ним языком, закусывая и посасывая нижнюю. И Сэхун почему-то оказался совсем не против того, что его перебили. Они целовались удивительно ставшие долгими и совершенно незаметными одновременно минуты, стоя посреди узкой прихожей; и всё для них превратилось в руки, скользящие по щекам и предплечьям, в полузадушенные стоны, в нарастающее возбуждение и странное ощущение обречённой необходимости. Сэхун был очень далёк от мысли о том, будто они настолько сильно нуждаются друг в друге, что у них не хватает силы воли для того, чтобы дать себе передышку на несколько вдохов, но это вовсе не мешало ему целовать Лухана так, будто всё-таки часть правды была в этом определении. Лухан перестал быть резким, и внезапно его движения стали мягкими, успокаивающими, он сжал ладони Сэхуна в своих и потянул на себя, осторожно отступая назад. Это было немое приглашение, и вряд ли у Сэхуна были альтернативы согласию, ведь казалось почти невозможным перестать целовать этого внезапно ставшего до болезненного состояния незаменимым и важным парня с бардаком на голове и беспорядком как в жизни, так и в мыслях. - Ты только мой, слышишь? – прошептал Лухан, обвивая руками талию Сэхуна и скользя кончиком носа по его щеке, и тот почувствовал сквозь ткань своих джинсов теплоту обнажённых бедер. – Ты - единственное, что у меня есть. Сэхун выдохнул судорожно и на грани с животным желанием, прикрывая глаза. Этот шепот был слишком интимным, слишком личным, более того, слова были настолько несвойственны самобытному Лухану, что вызывали лишь приятное недоумение. У Лухана была широкая кровать, и она не издала ни одного звука, когда Сэхун оказался сидящим на ней после почти игривого толчка в грудь. Он ухмыльнулся и предпочёл смотреть на бледную кожу ног и выпирающие косточки на коленях, чем видеть эти жуткие глаза, пронзающие его слишком тяжелым для выражения желания взглядом. Лухан уселся на его колени, и Сэхун мог только притянуть его ближе; его руки сами собой заскользили по коже на бедрах и талии над кромкой трусов. Лухан некоторое время неподвижно и непривычно податливо просто принимал ласки, шумно дыша над самым ухом, а потом укусил за мочку и будто бы решил для себя что-то важное, с силой толкая Сэхуна на бежевое постельное бельё и тут же резко избавляя его от ветровки, а потом и футболки. Сэхун запрокинул голову, закусив нижнюю губу, потому что воспоминания снова стали тем, к чему можно было прикоснуться. Лухан целовал его ключицы, иногда прикусывая кожу и шепча еле слышное "Мой. Такой нежный. Хороший". Сэхун сжимал руки в кулаки и царапал бледную кожу, всё еще скрытую футболкой, пока Лухан бережно целовал, казалось, каждый доступный ему сантиметр кожи. - Ты какой-то странный сегодня. Даже страннее, чем обычно, - выдохнул рваным шепотом Сэхун, и мурашки от тихого, но нежного смеха Лухана отдались усилившимся возбуждением. Лухан снял свою безразмерную футболку, и Сэхун даже не проследил за её полётом, потому что взгляд, направленный него, оказался чересчур непривычным и затягивающим. - Сегодня я тебя хочу, так что замолчи, окей? Сэхун ухмыльнулся, но снова углядел за рисованной напыщенностью почти оголённую обречённость. Они целовались рвано и слишком нетерпеливо. Как-то само собой их положение сменилось на более удобное: из-за своеобразного сражения за позицию они оказались на середине кровати, но Лухан всё равно был сверху, и Сэхун смирился, хотя даже не пытался сопротивляться, несмотря на недавние резкие перевороты и настойчивые движения языка. Оставшаяся одежда была снята где-то в процессе поисков новых частей тела для поцелуев, и сознание Сэхуна совсем помутилось от накатившего возбуждения и близости. Лухан был везде. Он целовал влажно и собственнически, хаотично скользя руками по коже, которая горела под его движениями. И Сэхун не знал, куда себя деть, вцепляясь в одеяло и в спину Лухана, когда тот наклонялся, чтобы сорвать своими губами очередной нетерпеливый стон. Лухан никогда не был с ним достаточно нежным для того, чтобы его можно было назвать аккуратным, но Сэхун никогда не был против его некоторой небрежности, потому что она заставляла его чувствовать себя по-настоящему желанным. Ведь в таком вот проявлении привязанности и необходимости чувства чаще всего оказываются самыми откровенными и правдивыми. В этот раз Лухан тоже был достаточно нетерпелив, и Сэхуну было больно, когда тонкие, слегка влажные пальцы оказались внутри него, растягивая достаточно резко и непринуждённо. Лухан целовал его плечо, пытался губами разгладить напряжение на лице, но от этого Сэхуну не становилось лучше, хотелось одновременно и большего, и того, чтобы всё закончилось. Все ощущения были двойственными, как и всегда, если дело касалось Лухана, но когда тот добавил третий палец и задел простату, Сэхун застонал уже не от боли, а от душивших его эмоций. Ему хотелось открыть глаза, смотреть на Лухана, запоминать его заново, рассмотреть какие-нибудь новые детали в чертах лица, но он не мог пересилить смесь боли и удовольствия. Сэхун подумал о том, что Лухан креативный только там, где дело касается музыки, потому что он, так свойственно себе, даже не предупредил его и никак не обозначил своих намерений, войдя в него сразу и на половину длины. Тело Сэхуна изогнулось по красивой кривой линии, а с губ сорвался стон, который стал вступлением к целой симфонии из непотребных звуков. - Ты такой милый, - сказал Лухан, и Сэхун всё-таки открыл глаза. Они оба замерли, и воздух вокруг них, казалось, искрил напряжением и возбуждением одновременно. Руки Лухана были возле рёбер Сэхуна, и он почти не ощущал их, и ему захотелось большего контакта, поэтому он скользнул плавным росчерком по груди, плечам, лопаткам, вниз до ягодиц и впился в них пальцами. - Двигайся! – сорвалось с его губ что-то больше похожее на умоляющий стон, нежели на попытку подчинения. Лухан ухмыльнулся и резко вскинул бёдра, входя по самое основание и заставляя Сэхуна закусить нижнюю губу. Но тому удалось удержать зрительный контакт, и Сэхун рассматривал его приоткрытые тонкие губы, раскрасневшиеся от поцелуев, аккуратные скулы и острый кадык. А потом Лухан поцеловал его, и мир снова погрузился в темноту (такую вязкую и горячую), и ему казалось, что он задыхается, пока Лухан двигался слишком медленно для удовлетворения, но достаточно для удержания томительного возбуждения. И он действительно не знал, куда себя деть, хаотично цепляясь то за смявшееся одеяло, то за крепкую спину, покрывшуюся испариной. Лухан уткнулся ему в плечо, и горячее дыхание обожгло разгорячённую кожу. - Быстрее, Лу, пожалуйста! - и Сэхун почувствовал лёгкую надрывную усмешку возле своего уха. - Хочу слышать своё имя. Твои губы и твой голос, - и Сэхун снова выгнулся то ли от нетерпения, то ли от мурашек, прошедшихся, казалось, под кожей по самому позвоночнику. И Сэхун повторял между нервными пошлыми стонами и звуками от соприкосновения обнажённых тел нечто, больше напоминающее признание, чем имя (настолько оно казалось откровенным). И с каждым слогом Лухан снисходительно ускорялся, а у Сэхуна плыло перед глазами, потому что было уже мало только хвататься за гладкую спину и скользить руками по влажным предплечьям, поэтому он потянулся к своему члену, не для того, чтобы всё закончить, а для того, чтобы почувствовать еще больше. Но Лухан перехватил его руку и переплёл их пальцы. Он не сказал ни слова, объединив свои вновь медленные движения с мягкими поглаживаниями твёрдой плоти. Сэхун кончил первым, надрывая голос, в который раз называя имя, которое стало чем-то вроде мантры. Лухан поцеловал его глубоко и почти трепетно, сделал еще несколько резких и чётких движений и вышел, оставив после себя странное опустошение и даже что-то напоминающее неудовлетворение. Они смотрели друг другу в глаза, и Сэхун внезапно посчитал лопнувшие капилляры и серые точки той самой отличительной особенностью, которая вполне может завораживать, вместо того, чтобы отталкивать. - Странный. Ты очень странный, Лу, - сказал Сэхун, и пальцы Лухана аккуратно очертили контур его губ. - Замолчи. Сегодня я хочу тебя. В этот день Сэхун подумал, что всё самое притягательное в Лухане заключается именно в его особенностях, не всегда доступных пониманию. Но, возможно, в этих умозаключениях были виноваты нежные поцелуи и мягкие объятья, пошлые слова и лабиринты из переплетённых рук и ног. Единение, которое оказалось слишком важным для озарения и понимания той важности, что их связывала. ♮ Они оказались в том самом жизненном тупике, которого уже давно так боялся и ждал одновременно Сэхун - в самом начале зимы. Декабрь был на удивление лёгким и тёплым, солнечным и больше похожим на задержавшийся ноябрь. - Скажи, что ты будешь делать, если меня не станет? – спросил Лухан, и Сэхун ужаснулся его безликому голосу и отстранённому взгляду. Они шли по безлюдному побережью, и Лухан снова казался героем какого-нибудь драматического романа с этим нечитаемым выражением лица. - Дурацкий вопрос, - Лухан ухмыльнулся, и Сэхуну показалось, что в этой насмешке было скрыто неподдельное призрение к сказанному. - Я не задаю дурацких вопросов, если мне не требуется ответа. - А я не собираюсь думать об этом, - Лухан ухмыльнулся снова, и Сэхуну опять захотелось ударить его, потому что это была еще одна жутко раздражающая особенность: делать умный вид, натягивать безразличное призрение и прятать боль под этой рисованной гордостью и самодостаточностью. - Это то, чем всё закончится, ты должен подумать, чтобы это не оказалось для тебя неожиданностью. Сэхун отрицательно помотал головой. Может быть, отгоняя тут же рисующие в голове картинки и варианты развития событий, а, может, выказывая своё несогласие с таким жизненным поворотом. Ему было больно. Лухан снова ухмыльнулся, и больше в этот день они не разговаривали. ♮ В этот полдень было подозрительно тихо. Дорога под окнами не шумела, обычно оживлённые соседи не издавали ни одного раздражающего звука, и это казалось таким неестественным в своей безлюдности, что становилось одиноко. И Лухан был уверен в том, что это идеальное время для раздумий или принятия компромиссных решений. И он вспомнил края своей пепельницы и гору окурков, и согласие с собой, которое в этой оглушающей тишине показалось действительно идеальным. Мысли роем заполнили сознание, и он закричал, разгоняя тишину и затыкая уши руками. Кафель в его ванной комнате был холодным и влажным. Лухан пытался вернуть себе самообладание, включая холодную воду и подставляя под неё разгорячённую голову. Джинсы намокли, как и футболка, и ему жутко захотелось свободы от самого себя. Вместо успокоения пришла решительность. "Кандесартан", "Анаприлин". Белые упаковки таблеток полетели в унитаз, строчки составов расплывались перед глазами быстрее, чем действовали руки. "Нитроминт", "Аспирин". Пальцы дрожали, а звук от спущенной в канализацию воды показался шипением. Спасение, отвергнутое собственноручно, не могло не возмущаться. И даже если это не противоречило совести, это было чересчур радикально. "Пилокарпин". Последним оплотом стали глазные капли. Дороги назад не было, как не было и лишних денег на новые дорогостоящие лекарства. Лухан криво улыбнулся и с силой сжал волосы на затылке. Ему действительно стало интересно: а сколько же он протянет без всей этой мишуры, якобы держащей его на плаву, а насколько нормальной будет его жизнь без всех этих разноцветно-безвкусных стимуляторов.