Вместе

— Вы наш новый массажист?

— По совместительству. Иногда. Бывает.

      — А я-то думаю: чего снег пошёл? — улыбается Литвинов.       Он едва успевает переступить порог собственной квартиры, как взглядом безошибочно выхватывает в полутьме прихожей родной сердцу силуэт. И можно, конечно, так и любоваться, стоя в дверях, можно блаженно улыбаться, радуясь изо дня в день, что когда-то они решили попробовать, можно в мыслях каких-то витать, ключи от квартиры в руке перебирая…       А можно подойти неумолимо близко и, оплетя Каринину талию бережно-крепкими руками, прикрыть глаза, губами касаясь её макушки.       — А это мы с тобой, считай, одновременно домой пришли.       — Надо было мне где-нибудь в арке замешкаться, — кутаясь в его объятия, негромко отзывается Майорова, — не пришлось бы ключи в карманах искать…       — Какая ты у меня коварная, — негромко смеётся Литвинов.       И неспешно поглаживает любимую, по пальто размазывая следы расстаявших снежинок и с наслаждением отмечая тот простой факт, что Карина сильнее спиной к груди его жмётся, чуть запрокидывая голову и, будто бы ровно сейчас почувстовав, что совсем за день измоталась, собираясь с удобством расположиться на его плече.       И по мере того, как склоняется, поцелуями касается Майоровой — ещё раз макушка, висок, щека, шея… останавливает Литвинова, кажется, только тот факт, что лишать Карину негласной опоры придётся, если и дальше продолжать губами её тела касаться.       — А я как знал, — продолжает майор, вдыхая лёгкие нотки её цветочного парфюма, — нигде не мешкался. И даже с отмечания окончания дела и раскрытия истории чужого наследства ушёл раньше, чем стол накрыли.       — Какой ты молодец, — улыбается Карина.       Объятия — это, конечно же, хорошо. В Васиных могучих и нежных ей раствориться хочется едва ли не без остатка, убедиться по которому разу, что с ним совершенно точно не нужно быть прохладной и недоверчивой, после непростого дня так долгожданно почувствовать себя любимой и защищённой…       Но всё же обнять хочется и самой — так, чтобы не только ладонями рук его, на талии скрестившихся, коснуться. С кошачьей грацией развернувшись в объятиях любимого, Майорова в глаза его заглядывает, устраивает руки на Васиных плечах и, приподнявшись на мысочках, оставляет поцелуй на его губах.       — Что там, кстати, у Фазика с наследством? Уже придумал, куда тратить будет?       Легко усмехнувшись, Литвинов отмечает:       — Уже решил, что ещё неслучившихся детей в музей водить будет — птичку посмотреть.       — В каком смысле? — нахмурив в непонимании брови, спрашивает Карина.       — В том смысле, что канарейка эта золотая исторической ценностью оказалась. Между прочим, — отмечает он, стремясь в голос подпустить как можно больше серьёзности и важности — как там Лев Романыч информацию об артефакте этом приподносил?.. — статуэтка эта считалась давно утерянной. На самом пороге револиции последние следы её затерялись. А тут… Ты представляешь, кому птичка до Фазикова наследодателя принадлежала?       — Кому?       — Ноговицыну!       Звуча со всей важностью, Василий в миг ощущает на себе, что чувствуют все экскурсоводы Эрмитажа, Русского музея… и вообще любого, пусть даже самого маленького и неизвестного знакомящего с историей заведения. Не сдерживая усмешки, Майорова спрашивает — не то серьёзно, не то так блестяще отыгрывая:       — Это который: «Успокоится душа, до свидания, кореша…»?       — Карина, — добродушно и между тем поражённо усмехнувшись, разводит руками Литвинов. А после ещё и показательно головой встряхивает. — Вот уж не ожидал от тебя познаний в шансоне. Не так чтобы поверхностных, я имею ввиду, — того же Круга, понятно, что все знают. Слушай, — чуть прищуривается майор, проводя ладонью по Карининой спине, — а может, я ошибся, и надо было не в театр билеты брать, а на концерт «Лесоповала»?       — Ладно тебе, Вась, — отмахивается капитан, едва заметно устыдившись.       И, словно бы только и пряча одновременно смущённую и довольную улыбку, вновь оборачивается к избраннику спиной. Пальто всё-таки само себя не снимет и на вешалку не повесит. Впрочем…       Бережно сжав Каринины плечи, Вася останавливает её, будто бы даже придвигая к себе ближе, на миг прикрывает глаза, касаясь поцелуем её макушки. А следом проскальзывает пальцами по украшенной мелкими каплями ткани, сжимает край ворота и, плавно потянув, стягивает с плеч возлюбленной пальто. Не само оно, конечно же… но так, с заботой, и точно известным человеком, её проявляющим, определённо куда лучше.       — Тот что твой — через первую «а». А тот Ноговицын, что через «о» и первый владелец птички, — цельный князь. Романыч говорит, что род был из весьма небедных, — продолжает майор, вслед за Карининым пальто на крючок вешая и свою куртку. — Оно, собственно, и понятно — обеднённые рода фигурку из чистого золота вряд ли бы могли себе позволить.       — Сохранить канарейку деньги им, впрочем, не помогли.       Слова её звучат в полной мере разумно. И Василий, невольно любуясь тем, как бывшая напарница стягивает с себя обувь, отставляя её на коврик у двери, в ответ, неопределённо пожав плечами, разве что согласно кивает. Да и к чему эти разговоры о том, когда там кто-то до революции богатым был?..       Вот сдаст Фазик наследство в музей — пойдут посмотрят. Там, может, и ещё чего выяснится про род Ноговицыных и птичку эту золотую…       — Каринка, — зовёт, как для подзарядки вновь заключая её в свои объятия. Голос словно садится сразу на полтона, но восстанавливать его покашливанием сейчас совершенно не хочется. Шёпот ведь так романтичен… — Я так соскучился, Карин… как будто целую вечность не виделись.       Тихонько вторя избраннику про скучания и с раннего утра начавшую отсчёт вечность, Карина прикрывает глаза. Его близость так умиротворяет и расслабляет… ещё и крепкие руки со всей присущей Васе бережностью ложатся на её плечи, мягко разминая, поглаживая и неповторимый поток тепла разгоняя по каждой клеточке тела.       — А давай массаж тебе сделаю?       — Дава-а-й, — протягивает Майорова, вновь разворачиваясь в его объятиях и наперёд смотря на Литвинова с благодарностью.       И как только у него выходит предугадывать ещё ею самой не понятые желания? Магия.       Удержавшись от поцелуя в губы — не то эмоции продолжая настаивать, не то небеспочвенно полагая, что делать ни шага после не захочется — Литвинов легко поднимает возлюбленную на руки, довольно улыбается, ощущая Каринины ладони на своих плечах, и, всё же касаясь её губами — пусть не губ, а соблазнительно открытой шеи, — уносит Карину прямёхонько в сторону спальни.       — А чего это ты? Почти что с порога — и массаж, — едва опущенная на постель, любопытствует Майорова. Она нечаянно смахивает на пол с утра оставшуюся на покрывале Васину футболку и, приподнявшись на локтях, на него самого смотрит неотрывно.       — Да меня сегодня за массажиста приняли. Представляешь? — усмехается майор добродушно, на прикроватную тумбочку выкладывая телефон и ключи от машины. — И я вдруг понял, что давно массаж тебе не делал.       — Сейчас очень даже вовремя. Я так сегодня мешков с песком натаскалась…       И будто бы только-только дотащив до конечной точки очередной из мешков, Майорова уставше и словно вовсе лишившись последних сил, откидывается на кровать, макушкой прижимаясь к покрывалу. Опускает веки и, дополнительно расслабляя тело, неспешно выдыхает.       — Манекенов, что ли?       — Манебарбев, — смеётся Карина, безошибочно поняв, что Литвинов вместе с вопросом ещё и хмурит в непонимании брови.       В правильности своих догадок она убеждается всего через миг — когда открывает глаза и оказывается не в силах сдержать улыбки. Не то от того, что Вася и правда состраивает такое лицо, что сомневаться в его попытках сообразить, что к чему, не приходится, не то от того, что при всём этом, успев расстегнуть пару пуговиц на своей рубашке, он решительно упирается коленом в матрас и нависает над ней.       — В смысле?       И пока избранник мешкается, вновь становясь единым целым с непониманием, Карина чуть выкатывается из-под него, одним словно бы специально отработанным движением хватает небольшую подушку и, подкладывая её себе под голову, вытягивается на постели вновь. Лицом вниз вот только.       Не забывая про Литвинова, считай сразу же возвращается к баранам. Точнее — манекенам. Или…       — Да с падением девушки с недостроенной многоэтажки разбиралась. А она — не Кен… манеКен, — не так, чтобы совсем разжёвывая, но всё же голосом акценты расставляя, охотно объясняет Майорова. — Понимаешь? — Она заглядывает себе через плечо и за какой-то миг до словесного подтверждения безошибочно заметить успевает Васино осознание.       — А-а-а. Семён Семёныч! — легонько хлопает он себя по лбу. — Кен и Барби. Манекен и Манебарби точнее. Остроумно!       — Я знала, что тебе понравится, — довольная собой, кивает Карина. И уже через миг подхватывает задорный смех Литвинова.       Кажется, для счастья нечего уже больше и не нужно.       — Мне в тебе всё нравится, — заверяет Литвинов, ладонью пройдясь вдоль Карининого позвоночника. Бережно, почти невесомо — только предвкушать побуждая обещанный массаж.       В мастерстве майору нет равных. Во всяком случае с Карининой точки зрения. А она у разных массажистов бывала, и разные бывшие уверяли её, что они — лучшие в этом деле. У Литвинова всё как-то иначе — и руки нежнее и активнее, и парфюм не отвлекает… и в целом никаких нареканий. Разве что редкость подобных сеансов.       Массажу не должна мешаться одежда. Впрочем… Литвинов ведь только отыгрывает прелюдию, проводя руками от Карининых плеч немногим ниже лопаток, и её рубашка, так подходящая в цветовую гамму к его, уж точно скоро окажется скинута.       — Да, Вась, хорошо… — блаженно протягивает Майорова, уже готовая испытать на себе все прелести его натренированных рук.       Сам Литвинов вот только не так чтобы особо спешит. Кажется. Изловчившись, он, сильно не тревожа и всё же совершенно не мешкаясь, разворачивает любимую к себе лицом, проходится волнующе-тёплой ладонью по её плечу, сжимает между пальцами пуговку её рубашки, ловко расправляясь с петелькой, и, склонившись, тянется к Карине с поцелуем.       — Э-э-э, — как будто в самом деле возмущённо упирается капитан ладошками в его плечи. — А массаж как же? Вася, ты обещал!       — Будет массаж, — кивает он, улыбаясь. Даже слегка усмехаясь — на ум просто вновь приходит совершенно беззлобное: «И за что ты мне такая упёртая?». — Каринка, ну разве я тебя когда-нибудь обманывал? Сказал, что будет — значит, будет. Но сначала — поцелуй!       И он целует. С нежностью и теплотой — так и не скажешь, что каких-то пару часов назад казался не способным ни на что кроме хмурости и «рычания». С благоговением — будто и впрямь они не виделись целую вечность. С безграничной любовью — и как только они могли когда-то самим же себе говорить, что всего лишь друзья?