Вместе

      Дверь своим ключом Литвинов открывает на каком-то автомате — задумавшись о словах встреченной в дверях соседки по поводу вновь распоясавшейся шпаны, мысленно вернувшись в события раскрытого дела, невольно прокрутив в голове Верин вопрос о свидании, так заметно для него сопровождённый многозначительным взглядом Нахмиддинова…       Нет, ну это невыносимо!       С одной стороны Литвинову, конечно, удобно, что Фазик знает о его личной жизни — можно не таиться, созваниваясь с Кариной посреди рабочего дня, и не выдумывать ничего про запах духов, довольную улыбку и собранный с собой полезный обед. Но с другой — каждый раз майору кажется, что напарник взболтнёт при своих лишнего или подозрение вызовет вот таким вот красноречивым взглядом. И тогда… он ведь не отделается от вопросов, когда же свадьба, что там раньше — детишки или внуки, не из-за нежелания служебного романа ушла ли когда-то Майорова… в общем, давно бы уже раскрыл все карты, да как-то тревожно. И спокойнее в неизвестности товарищей.       Не глядя поворачивая ручку замка, Вася встряхивает головой, чуть зажмурившись, и все рабочие и общественно-домовые мысли послушно отступают на задний план. Тут уж и им, нематериальным, понятно, что второй — слишком близко.       Заметив на галошнице знакомые сапожки, Литвинов в миг расплывается в довольной улыбке. Не то от одного только осознания того факта, что Карина дома, не то от воспоминаний того, как вчера по утру, поддавшись порыву, не слушая её отмашек и любуясь смущённой улыбкой, помогал любимой застегнуть на них молнии.       — Карина, я дома!       — Привет, — отзывается Майорова, показавшись на пороге.       У неё улыбка в один момент зажигается на лице — вообще появилась она, конечно же, раньше, едва только донеслась в комнату возня у двери, а после Вася голос подал… но сейчас, улавливая избранника в своём поле зрения, сиять Майорова однозначно начинает всё больше. Как же она соскучилась за этот с ночи начавшийся для неё день… выезд на некогда процветавшую промзону, сейчас больше походящую на общежитие для бродяг, два десятка коробок с пробирками, опером из центрального района умоляемых проверить вне очереди, срезы с тела безвременно и загадочно ушёдшего из жизни начинающего модельера… Встряхнув головой, Карина отмахивает все вновь подступившие рабочие мысли подальше.       Оказавшись неумолимо близко к распростёршему свои объятия Литвинову, она в пружинистой манере приподнимается на носочках, будто бы разминку из йоги продолжая, укладывает руки любимому на плечи и, всего какой-то миг дразняще помедлив, поцелуем касается его губ.       Как же сразу легко и спокойно… а ещё — тепло и как-то необъяснимо радостно на душе.       Краем глаза заметив расстеленный на полу коврик для йоги, Литвинов уточняет, чуть нахмурив брови и со всей серьёзностью заглянув любимой в глаза:       — Я тебе помешал?       — Вась, ты не можешь мне помешать, — отрезает Карина. И как подтверждение — целует вновь, ладошкой мягко скользнув по его щеке. — Не говори ерунды, а разувайся. Или ты в прихожей собрался до утра сидеть?       Подобных планов у майора, конечно же, нет. Впрочем, если Карина будет всё это время тут, рядом с ним, и это в целом будет её решение, вот так вот вечер и ночь, что неумолимо наступит, провести — тогда он не так чтобы против. Как-нибудь организует пространство, что-нибудь для совместного времяпрепровождения придумает…       Он как-то не заметил, когда именно Карина стала неотъемлемой частью его мира — подумерив свою колючесть и его собственный пыл устаканив. Но он точно знает, что никакой иной реальности более не воспринимает — без неё и себя рядом с нею.       — Ва-а-сь, — протягивает Майорова, и Литвинову приходится обернуться, чтобы понять, что же привлекло внимание его любимой. Судя по отчётливым ноткам изумления — весьма сильно. — А это чего, премию ботинками выдавать начали?       — Да это Фазик, — нахмурившись, в буквальном смысле слова отмахивается майор.       Поражённо и всецело недоумённо… да нет же, несомненно, в своей манере решив вывернуть слова избранника в сторону не вкладываемых им в свою речь иных смыслов… в общем, с театральной серьёзностью и красноречивым удивлением изогнув брови, капитан спрашивает:       — Да? — А после берёт ботинок из припихнутой Васей на первую попавшуюся полку коробки, покручивает его в руке и окидывает критическим взглядом. — Как изменился с нашей с ним последней встречи. Удивительно!       Качнув головой, Литвинов в ответ усмехается — со всей искренностью и полнейшей добродушностью. И ведь как чётко всё! — Каринка ничего от себя не придумала, он сам всё ровно так и сказал. Стоило только вовремя подметить и грамотно «подсветить».       Тайны никакой в появлении этой обувной коробки вместе с её содержимым нет никакой. Как, собственно и вообще тайн в их отношениях. Оттого Литвинов, за последнее время, честно говоря, и подуставший от всей этой истории, Фазиком, как обычно не вовремя закрученной, вздохнув и будто бы собравшись с силами, принимается за объяснение — рассказывает про присланную от тётушки куртку, что Нахмиддинов умудрился едва ли не сразу запачкать, про пальто, что продали ему в ателье с громадной скидкой, про моду и имидж, упомянутые девочкой-закройщицей и пустившие корни в Фазиковом сознании…       Ища прилива новых сил, Вася оплетает рукой Каринины плечи, бережно и нежно заключая любимую в свои крепкие объятия, касается губами её виска и умиротворённо прикрывает глаза, ловя на своём теле её ответные объятия.       Немного помедлив и словно бы переведя дух, майор продолжает рассказ — про аксессуары, так необходимые при всё этом имиджевом безумии, Фазиком заваренном, про его «вываливание» из реальности и в миг раскрасневшиеся от изучения интернет-витрин и модных статей глаза, про очки эти с «нулевыми» стёклами, при задержании с хрустом раздавленные, про ботинки, что ехали с курьером едва ли не с момента появления у лейтенанта пальтишка, что он так опасался попортить и оттого разучился сигать через забор и кучи хлама, про его не поддающуюся разумному объяснению ошибку с размеров этих самых ботинок…       — А Вера знаешь, чего? — спрашивает уже на кухне, наливая в чашку порцию облепихового морса.       — Чего?       — Говорит: «Берите, Василий Иванович, а то в чём на свидание пойдёте? В берцах, что ли?». Нормально?       Не без возмущения Литвинов разводит руками, это своё «Нормально?» наделяя большим весом недовольства и беспардонности товарищей. Признаться, именно глядя на его пантомиму, Карина смеётся в ответ так звонко. Вообще, конечно же, не только из-за этого… в целом от представления продолжительно тянувшейся истории, безо всякого его согласия захватившей её Литвинова. Как уж тут не посмеяться? А это недовольное выражение лица, постепенно сменяющее гнев на милость… Дав себе несколько мгновений, Майорова наслаждается сполна — ещё и Вася хохочет уже, а не ворчит… А после с серьёзностью в голосе и немного во взгляде — по максимуму просто не получается как-то — спрашивает, стоя совсем рядом и заглядывая в его глаза:       — А ты на свидание, что ли, собрался?       Отзывается Литвинов точно так же посерьёзнев:       — Ну, если только ты согласишься, — Он отнимает от спинки оказавшегося рядом стула её руку и, бережно сжимая в своей ладони, касается губами. — Пройдёмся по набережной, посидим в каком-нибудь уютном месте… когда мы с тобой в последний раз выбирались куда-нибудь нарядными, а, Карин?.. А у меня вон и ботиночки есть!       — Тогда десять минут — и я готова!       Литвинов, по правде говоря, и сообразить не успевает, как проходит это поспешное мгновение. Вот он неспешно размышляет о возможном романтическом вечере, вот поглаживает большим пальцем Каринину ладошку… а после будто вспышка — Майорова обжигает его губы поспешным поцелуем, вихрем прокручивается рядом и убегает прочь.       — Егоза, — с нежностью усмехается Вася себе под нос. И как он без неё раньше жил?.. — Карина! Не спеши — мне-то к этим ботинкам тоже нужно что-нибудь подобрать!       В голове не к месту появляется мысль, что у Фазика вся история тоже с одной единственной новой вещи в гардеробе началась… но Литвинов всё же умело её подавляет. А вместо этого измеряет шагами расстояние до комнаты да замирает на пороге, любуясь тем, как Майорова распахнула дверцы шкафа и теперь при помощи рентгеновского зрения подбирает себе наряд.       — Карин, а ты, кстати, не знаешь, где моё пальто?       — Серое? — уточняет она, обернувшись, и Литвинову, подходя ближе, остаётся разве что развести в ответ руками:       — Ну а какое ещё?       — В прихожей, в шкафу. Ты его к стенке задвинул, — даже и на миг не задумавшись, отмечает Карина. — Со словами, цитирую: «Куда мне в нём ходить? Разок поносил — теперь лет через десять только пригодится». Видишь, — разводит она руками, улыбаясь, — не сбылось предсказание.       — Может, нам с тобой стоит чаще на свидания ходить?