Let The Dark In (Поддайся Тьме)

Малфой уже находится в Выручай-комнате, когда туда приходит Гермиона. Помещение, которое он вызвал, просторнее обычной классной комнаты и совершенно пусто. Ни мебели, ни камина. Огромный каменный зал с тусклыми светильниками, от которых исходит холодный беспламенный свет. В его руках мешок со срезанным уголком, из которого непрерывным потоком сыпется тонкая струйка соли, которой Малфой очерчивает большой круг в центре помещения. Гермиона подходит ближе и с мгновение смотрит на это, прежде чем перевести взгляд на Малфоя. — Мы будем что-то призывать? Малфой не поднимает головы, но, даже не видя его лица, Грейнджер может сказать, что тот закатил глаза. — Круги используются для сдерживания магии, — он замыкает окружность и бросает мешок к стене, прежде чем выпрямиться и обойти по всему контуру, удостоверяясь в его непрерывности. — После твоего последнего… выброса я подумал, что лучше не ставить под угрозу целостность стен замка. Щеки Гермионы вспыхивают, и она снова осматривает помещение, осознавая, что спартанский аскетизм комнаты призван минимизировать количество предметов, которые могут стать смертоносными при взаимодействии с неконтролируемой магией. Конечно, это в каком-то смысле даже лестно, но в большей степени все же пугающе и слегка унизительно, что он настолько этим обеспокоен. — Значит, ты замуровываешь меня внутри круга? — уточняет она, настороженно хмурясь. Малфой едва заметно ухмыляется. — Именно. Затем весь юмор исчезает с его лица, и Малфой возвращает внимание своему занятию, судя по всему сильно опасаясь того, что она может его подорвать. Гермиона следует за ним на негнущихся ногах. — Как думаешь, у меня получится? — Грейнджер ненавистна идея его спрашивать, но ей необходимо иметь хоть какое-то представление о том, какова вероятность ее успеха. И есть ли шанс, что все закончится так же, как с магией стихий, где все должно быть предельно просто, но не для нее. Малфой бросает на нее взгляд. — У тебя есть магия. Значит, ты в состоянии это сделать. Утешение мимолетно, но все же обнадеживающе. С другой стороны, это означает, что она будет еще более раздавлена, если каким-то образом у нее снова ничего не выйдет. Не помогает и то, что она все еще на взводе из-за того, как он подстерег ее в библиотеке. Она не может позволить Малфою думать, что такие вещи просто сойдут ему с рук. Грейнджер прочищает горло. — Прежде чем прольется кровь, объясни, как действует такая магия? Малфой все еще осматривает круг, и на сей раз ему даже не хватает такта выглядеть раздраженным ее командным тоном. Это бесит, вызывая в Гермионе еще большую злость. — Это обмен, в котором участвует твое собственное тело, — его лицо бесстрастно. — В крови есть магия. Ее использование во время произнесения заклинаний может увеличить их мощь. Гермиона опускает взгляд на свои руки. Ей еще не приходило в голову, что у нее самой есть свойства магического ингредиента, немного более ценного, но по своей сути не сильно отличающегося от маринованной жабы. — Только кровь? — она старается звучать непринужденно. — Или можно использовать и другие части тела? Малфой поднимает на нее взгляд, и выражение его лица становится жестче. — Технически любая часть тела, в которой присутствует живая материя. Ногти или волосы непригодны. Кровь — это то, что используется… традиционно. Но в теории кости, органы и конечности — все это содержит в себе силу. Однако… — он снова отводит взгляд, сжимая палочку до побелевших костяшек на пальцах, и его голос становится тише, — степень ущерба прямо пропорциональна величине высвобождаемой силы. Гермиона переводит на него взгляд, прищурившись от странной перемены его тона. Его настроение резко изменилось, и она не понимает почему. Если он настолько переживает о том, что она может нечаянно его прикончить, то просто предложил бы обучить ее чему-нибудь другому. Нет, это не оно. Но что тогда? Перед глазами всплывает картинка: скорченный на земле Малфой, попавший в ловушку между стеной загона и приближающимся драконом, лицо залито кровью. Его рука взметается вверх в резком движении. Одно-единственное заклинание с такой огромной мощью, что уничтожает любую уязвимость на своем пути. Внутри нее все холодеет при осознании. — Ты использовал магию крови во время первого тура. На Хвостороге. Так ведь? — ее голос низкий и звучит намного более обвиняюще, чем она планировала. Мгновение Малфой не двигается, затем медленно поворачивает голову, переводя на нее взгляд. Шрам, рассекающий его бровь, выделяется в тусклом свете бра. Выражение его лица отрешенное. — Ну… — отвечает он холодным, отстраненным тоном. — В тот момент у меня действительно крови было в избытке. Малфой произносит это совершенно равнодушно. Будто не сделать этого было бы пустой потерей, соразмерной с той ужасной трагедией, которой все закончилось. Гермиона смотрит на него в неверии, будто ее только что огрели чем-то тяжелым. До этого она предполагала, что ослепление Хвостороги было рациональным решением. Но теперь внутри все холодеет от ужаса из-за того, как спокойно он об этом говорит. Будто это вообще не имеет значения. У Гермионы сводит желудок, в ушах вновь и вновь звучит истошный вопль Хвостороги. Ощущается тошнотворный диссонанс оттого, что тело пытается запаниковать, в то время как по венам струится Успокаивающая настойка. Гермиона поймана в ловушку фальшивого чувства покоя, пока ужасающие картинки проплывают перед глазами. Какая же она дура. Все это время в глубине души она надеялась, что Малфой не хотел этого. Что, будь у него возможность, он поступил бы иначе. Но нет. Он отвратителен. Столь же мерзок, как говорят о нем Гарри с Роном. На его лице ни намека на сожаление. Холодные глаза пусты, как если бы обсуждалось что-то несущественное, вроде погоды. Гермиона открывает рот, чтобы что-то сказать, но не получается выдавить ни звука. Она пробует снова, но все, что выходит, — это резкий, недоверчивый смешок. — Что ж, тогда все в порядке. Было бы ужасной растратой пролить всю эту кристально чистую кровь просто так, — выплевывает она гневно. Малфой и глазом не моргает на ее тираду, вместо этого поворачиваясь обратно к кругу. Это вызывает в ней еще большую ярость, и она следует за ним. Гнев разгорается в ней, как инферно. В памяти одна за другой всплывают все те вещи, за которые она так его презирает: за то, что он такой, как есть; за то, что пошел в Дурмстранг, будто магглорожденные — не люди, а омерзительная чума, от которой следует спасаться; за то, что заставил ее принести Обет покинуть волшебный мир в случае поражения; за то, что даже и не думал нормально обучать ее, пока она не загнала его в угол. Но больше всего она презирает его за то, что он считает себя вправе причинять боль любому, кто, по его мнению, ниже его по значимости. Гермионе очень хочется врезать по его угловатой, безразличной физиономии. — Хвосторога была матерью! — выкрикивает она вибрирующим от гнева голосом. — Мать, пытающаяся защитить свое потомство. Которую притащили с другого конца континента для международной потехи и… — ее голос становится злее и насмешливей с каждым последующим словом, пока Малфой продолжает игнорировать ее и проверять свои идиотские солевые контуры. — Раз уж у тебя и так шла кровь, почему бы и не вырвать ей глаза, да? Ведь нельзя было наложить какое-нибудь обратимое проклятье, вроде Конъюктивитуса. Наверное, они даже не утруждают себя обучению подобным чарам в такой школе, как Дурмстранг. Малфой продолжает стоять на месте, не оборачиваясь, но его плечи заметно напрягаются, и это вызывает в ней вспышку злорадства из-за того, что она, по крайней мере, хоть чем-то задевает его. — Но нет. Она пролила твою бесценную кровь, — Грейнджер издает громкий, фальшивый смешок, вскидывая руку. — Так что ты посчитал себя вправе сделать с ней что-то невообразимо ужасное. Проклясть ее так жестоко, как только мог. Раз уж ты такой особенный чистокровный, — она произносит «особенный» со всем разъедающим ядом, который получается вложить в свои слова. Малфой дергается, однако все еще не поворачивается. — Тебе позволено делать все, что вздумается. Даже необратимо проклясть исчезающий вид одним лишь легким взмахом руки. Заплатив за это парой снятых баллов. Должно быть, очень весело — покупать свой путь в жизни, не неся ответственности. А ты знал, что им пришлось усыпить ее из-за того, что ты сделал? Я знакома с одним из драконоводов… Он сказал, что это была ее самая первая кладка яиц… От разрывающей ее злости Гермионе хочется плакать. Она была так занята тем, что пыталась урезонить Гарри и Рона в их осуждении Малфоя, что даже не осознала всю трагичность случившегося. Но теперь, когда она не пытается защитить его в своих же собственных глазах и все это ему высказывает, до нее наконец доходит, какой он на самом деле отвратительный. Грейнджер зло усмехается. — Что ж, думаю, тебе в любом случае было бы плевать… — Я не мог видеть! — не выдерживает Малфой. Его голос резок, как щелчок кнута. Все его холодное безразличие вмиг испаряется. Серые глаза пылают, когда он переводит на нее взгляд. — Я не мог… мать твою… прицелиться! Его грудь тяжело вздымается, и все самообладание разбивается вдребезги, рассыпаясь вокруг мелкими осколками. Но хотя крик его и был яростным, выражение лица скорее сломлено, нежели разгневано. Серые глаза широко распахнуты и переполнены эмоциями, подбородок дрожит. — Я… — его челюсть сжимается и разжимается, будто он собирается что-то сказать, но слова, кажется, застревают у него в глотке. — Я думал… что, если полечу… У него с трудом получается выдавливать слова, и Малфой сглатывает. — У меня… У меня закончились идеи, — продолжает он, и его голос едва заметно дрожит. Малфой склоняет голову и отводит взгляд, опуская глаза. Его горло продолжает конвульсивно сжиматься, как будто он снова и снова глотает, пытаясь что-то сдержать. Гермиона стоит, потеряв дар речи. Вся ее ярость моментально испаряется, когда она смотрит на него широко распахнутыми глазами. Он плачет. Пытаясь скрыть это, часто моргая, Малфой будто силой воли хочет загнать слезы обратно, но одна все же скатывается из внутреннего уголка глаза, и он резко втягивает воздух, отчего его плечи дергаются. Гермиона замерла в удивлении. Еще никого и никогда она не доводила до слез. Она облизывает губы, без понятия, что предпринять дальше. Она ощущала такую злость, что готова была взорваться, но теперь, когда ярость так внезапно пропала, Гермиона чувствует себя странно опустошенной и немного сбитой с толку. Будто перед ней разверзлась земля, засасывая ее негодование в бездну вины. Помимо воли, ее глаза сами возвращаются к серебристому шраму на его лице. Длинный и беспощадный. Слишком очевидный, чтобы скрыть маскирующими чарами, существенно не изменив его внешность. Жизненное событие, выгравированное на его чертах. Он, скорее всего, ненавидит свое отражение. — Прости, — тихо произносит она, когда затянувшееся молчание становится просто невыносимым, а он больше ничего не говорит. При ее словах Малфой, кажется, приходит в себя, и все эмоции на его лице вмиг исчезают. Резко возведенная между ними стена. — Заткнись, — его голос жесткий, но в нем слышится предательская дрожь. — Закрой… рот. Ненавижу тебя. Малфой разворачивается и бросается прочь из комнаты, ни разу не оглянувшись. Даже на следующее утро Гермиона чувствует себя слишком виноватой, чтобы искать его за завтраком.

***

Тем же вечером Гермиона ждет снаружи Выручай-комнаты, не особо рассчитывая на то, что Малфой вернется, но опасаясь упустить момент, если он все-таки появится. Уже поздно, практически время отбоя, когда она слышит приближающиеся по коридору шаги. Когда он появляется из-за угла, выражение его лица ожесточается. Видимо, он надеялся, что не найдет ее здесь. Малфой подходит к двери, не произнося ни слова. Гермиона приятно удивлена своей собственной сдержанностью. В голове проносится тысяча вещей, которые она желает ему сказать, пока он ходит взад-вперед, вызывая комнату. Ей хочется вновь повторить, что она сожалеет и что ей не следовало говорить все те вещи; что это была не его вина; что ему не стоит чувствовать стыд за то, что он выжил, и за то, что ему пришлось для этого сделать; что если на кого и возлагать ответственность — так это на организаторов Турнира; что это Министерство виновато, одобрив подобное задание. Ничего из того, чего, она уверена, он не слышал бы ранее. Поэтому она держит язык за зубами, пока Малфой так же молча заходит внутрь и проверяет солевой круг. Что касается самой Гермионы, так она сильно сбита с толку, испытывая к Малфою что-то кроме обиды. Обида основательна и тлеюща. Безопасное чувство по отношению к нему. Нынешние же угрызения совести порождают холодную и бездонную пустоту в животе, вызывая у Гермионы желание сделать хоть что-то, пусть даже приблизиться к нему или сказать что-то приятное, лишь бы это чувство исчезло. Это очередная перемена в их отношениях, и Гермионе очень не нравится идея того, что что-то может измениться. Такое ощущение, будто Малфой выдернул себя из всех тщательно организованных пренебрежительных категорий, в которые она его определила. В сознании Гермионы к нему надежно приклеился ярлык самодовольного и нетерпимого ублюдка со снисходительным, но полезным интересом к ней, который она чувствовала себя вправе использовать в личных целях. Ведь люди, подобные ему, только и делают, что тратят свою жизнь на эксплуатацию других и заслуживают того, чтобы поменяться ролями. К тому же в глазах Гермионы Малфой попадает под общую категорию «парней», а парни не плачут. По крайней мере, не те, которых она знала. Негативные эмоции мальчиков обычно просто перерастают в вулканические масштабы гнева, усиливающегося до тех пор, пока их лица не становятся пунцовыми или призрачно-бледными, после чего они обычно взрываются и орут тебе в лицо, доводя до слез, и думают, что это означает их выигрыш, так как плач — проявление слабости и признак того, что оппонент иррационален. Будучи в Гриффиндоре, Гермиона хорошо знакома с мужской яростью как лично, так и в качестве свидетеля. Их факультет, кажется, притягивает непропорционально огромное количество быстро вспыльчивых. В мысленном каталоге Гермионы нет категории, куда можно было бы определить неприятного ей парня, который плакал у нее на глазах, хотя она отвратительна ему в не меньшей степени. Эта дилемма полночи не давала ей спать, вызывая непонятную тревогу. По многим причинам то, что Малфой отказывается даже смотреть на нее, является облегчением. Становится ясно, что ни один из них не хочет вспоминать предыдущий вечер, поэтому оба крайне неловко и абсолютно намеренно делают вид, что ничего не произошло. Урок настолько сухой и по делу, насколько Малфой может его сделать. Он смотрит в ее общем направлении, но мимо нее, а когда разговаривает, его голос настолько напряжен, что практически вызывает в ней соблазн заговорить о том, что случилось. Но она благоразумно этого не делает, продолжая помалкивать и просто позволяя ему читать лекцию о магии крови. Теоретически может быть использовано любое количество крови, но все же лучше, если крови достаточно, чтобы попасть на палочку, потому что так древко легче впитывает магию и наиболее эффективно ее перенаправляет. Заклинания накладываются так же, как и при базовой магии. Малфой поднимает ладонь и показывает, где на ладони, в которой будет находиться палочка, нужно сделать порез, после чего демонстрирует технику работы с древком, направленным вниз, чтобы кровь потекла к кончику. Затем он протягивает ей нож. Гермиона прижимает лезвие к ладони, но болезненно морщится, когда чувствует холодное острие, впивающееся в кожу. Она почти физически ощущает злорадное удовлетворение Малфоя, когда тот наблюдает за ней. Она убирает нож, обхватывая рукоятку, и поднимает взгляд. — Сколько нужно крови? Разве простого пореза на пальце будет недостаточно? Губы Малфоя выгибаются в насмешливой ухмылке, и становится трудно поверить, что это тот же человек, чей голос еще только вчера дрожал от душащих его эмоций. Как будто где-то внутри него есть переключатель, с помощью которого он становится холодным и собранным. — Если ты окажешься в ситуации, где может потребоваться магия крови, у тебя не будет времени экспериментировать с необходимым количеством. Ты ведь не хочешь рисковать, случайно использовав слишком мало. Обычно крови из ладони достаточно, не рискуя при этом перерасходовать силу. — Ладно, — Гермиона корчит гримасу и вновь приставляет нож к ладони, после чего снова морщится и убирает его. — А как насчет заклинания выкачивания крови? Малфой бросает холодный взгляд в ее направлении, будто она чрезмерно драматизирует, не желая вспарывать себе руку ножом. — А как насчет заклинания онемения? Гермиона предполагает, что его предложения является не чем иным, кроме как желанием поскорей покончить с этим вечером, но ни в коем случае не проявлением того, что он простил ее за вчерашнее. Она краснеет и быстро накладывает чары онемения на ладонь, прежде чем наконец заставить себя сделать порез. Грейнджер делает его настолько неглубоким, насколько это вообще возможно. На коже выступает алая кровь, и Гермиона осторожно обхватывает рукоятку, плотно прижимая древко к порезу. Ее кровь струится по узорам виноградной лозы, стекая вниз по всей длине ее палочки как продолжение витиеватых рисунков шрамов на ее руке. Это очень противоестественное и зловещее чувство. Гермиона ощущает свою магию в крови. И не только той, что бежит по ее венам, но и текущей по древку. Когда она крепче сжимает палочку, та искрится силой. Журчание магии в ее венах становится сильнее, чем на протяжении последнего месяца при попытках Гермионы найти внутренний источник. Стоя здесь и сжимая свою залитую кровью палочку, она чувствует себя оголенным проводом, переполненным сумасшедшей энергией. Грейнджер поднимает глаза и видит, что Малфой активировал барьер вокруг нее серией нарисованных мелом рун, отчего соль начинает излучать свечение. Такое ощущение, что ее правая рука вот-вот воспламенится, если Гермиона в ближайшее время что-нибудь не предпримет. — Что мне делать? — Магию, — получает она краткий, невообразимо полезный ответ на свой вопрос. Она слегка взмахивает древком, и со звуком, похожим на выстрел, из кончика вырывается луч магии и, как пушечное ядро, врезается в невидимый барьер, создаваемый солью. По щиту проходит рябь, а вся его поверхность содрогается, сопровождаясь потрескиванием воздуха. Малфой дергается. Гермиона же улыбается, будто не удивлена в той же степени, что и он. Он закатывает глаза. — Постарайся контролировать это, если, конечно, в состоянии, — инструктирует он, пренебрежительно скривив губы. — Остановись, если почувствуешь головокружение. Если ты вырубишься, я не смогу пересечь барьер, пока у тебя не перестанет идти кровь. Он отступает еще на несколько шагов, но она замечает, что он не отрывает от нее внимательного взгляда, будто в ожидании чего-то. Гермиона становится в центр круга, медленно дыша и стараясь удерживать контроль над нарастающей силой. Она осторожно пробует простые заклинания с первого курса. Ведь она не использует новую магию, даже не иную ее форму. Это ее же магические способности, но «на стероидах». Каждое заклинание в десятки раз легче и мощнее. Защитные заклинания, призывные чары и заговоры. Зная, что соль не позволит ее магии выйти за пределы круга, она заполняет пространство вокруг себя заклинаниями. Голубой огонь, танцующий вокруг нее, чье теплое пламя целует ее кожу, стайки желтых канареек и цветы, распускающиеся из воздуха. Грейнджер без каких-либо усилий наполняет круг самыми потрясающими проявлениями магии, которым научилась в своей жизни. Но все же, несмотря на опьяняющее великолепие и на свое потрясение тому, какой силой обладает, Гермиона понимает, что совершенно не способна наслаждаться этим. Присутствует в этом какая-то неправильность. Подобно змее, заглатывающей свой собственный хвост, она ощущает саморазрушение в каждом заклинании. К тому моменту, когда кровотечение на ее руке останавливается, внутри нее появляется глубоко укоренившееся тошнотворное чувство, будто она пожирает себя заживо. Ее палочка затихает в тот момент, когда магия в ее использованной крови исчерпывается, и древко покрыто запекшейся кровью. Пол усеян красными линиями и брызгами. Постоянная вибрация магии в венах, которая стала столь привычной, внезапно замолкает, и отсутствие ощущается как маленькая смерть, как если бы Гермиона обнаружила, что у нее вдруг пропало сердцебиение. Рука безвольно опускается, и стайки птиц и языки пламени, все еще танцующие вокруг, исчезают, превращаясь в ничто. Грейнджер требуется какое-то время, прежде чем она может даже просто перешагнуть через угасающее свечение соли. Барьер едва заметно мерцает, когда сквозь него проходит окровавленная рука, но это не останавливает Гермиону. Ей хочется ощущать внутренний подъем оттого, какой всесильной она была, но вместо этого чувствует лишь оглушающую пустоту. Как сосуд, из которого вылили все до последней капли. Она вспоминает, как Малфой стоял рядом со своими родителями после первого задания, совершенно не реагируя ни на свои оценки, ни на что-либо еще. И теперь Гермиона понимает почему. Магия крови — это крайняя мера. Выживание чудовищной ценой. Ущерб, прямо пропорциональный высвобождаемой силе. Она на автомате тянется в карман и достает флакончик с Крововосполняющим зельем, опустошает его и надеется, что это каким-то образом остановит назойливое чувство беспокойства в ее венах. Малфой протягивает ей сосуд с настойкой растопырника, и Гермиона садится на пол, чтобы очистить руку и заживить порез. Она чувствует облегчение оттого, что он догадался захватить что-то подобное, потому что ее руки так сильно дрожат, а внутри такая пустота, что Гермиона не уверена в своей способности справиться даже с простейшим заживляющим заклинанием. Когда порез исчезает, она поднимает на него взгляд. — Так… значит, вот на что это похоже… — произносит она, стараясь, чтобы ее голос звучал легко, но даже ей он показался вымученным. Малфой коротко кивает. Он не такой самодовольный, как она ожидала, учитывая, что чувствует себя так, словно живой мертвец. Вместо этого он выглядит наконец-то расслабленным. Наверное, ему доставляет удовольствие то, насколько она сейчас слаба. Гермиона прикрывает веки, делая рваный вдох. Крововосполняющее, кажется, начинает действовать. На коже ощущается та самая переполненность, которая появляется от зелья, когда клетки крови размножаются, но отвратительное чувство пустоты почему-то никуда не девается. — Неужели я и правда израсходовала так много крови? — спрашивает она наконец. Обнаружив, что ей трудно даже просто стоять на ногах, она прислоняется к стене и медленно сползает обратно на пол, отчаянно желая, чтобы тут была хоть какая-то мебель. Малфой не предпринимает ни малейшей попытки помочь, просто наблюдая за ней и будто оценивая. — Зелье лишь восполняет потерю крови. Для того, чтобы восстановилась твоя магия, понадобится несколько дней, — говорит он как бы между прочим. Гермиона смотрит на него в неверии. — И ты говоришь мне об этом только сейчас? Малфой лишь выгибает бровь. — Если бы я хотел тебя саботировать, то приберег бы это на день перед вторым туром. А может, и перед третьим. Гермиона морщится, чувствуя лишь малое облегчение оттого, что Малфой не полностью лишен морали. Какие-то принципы у него все же есть. Парочка. Незначительных. Хотя, возможно, он просто хочет, чтобы она так думала, и воспользуется этим, если вдруг она окажется достаточно глупа, чтобы доверять ему. Так он лучше, чем она о нем думала, или намного хуже? Гермиона вовсе не уверена, на какой ответ рассчитывает больше. — Ты можешь идти, — говорит она после паузы, закрывая глаза и прислоняясь обратно к стене, отчаянно желая просто потерять сознание. — Я остаюсь не по доброте душевной, — фыркает он, после чего бросает взгляд на часы. — Значительное падение уровня магии повергает некоторых в шок. И если тебя обнаружат истощенной и лишенной магии, Министерство, скорее всего, начнет расследование, предполагая, что кто-то ее украл. Это стало бы инцидентом национального масштаба. Гермиона морщит нос. Она никогда раньше не слышала, чтобы кто-то у кого-то забирал магию, кроме как в сказках. — Люди действительно способны красть магию? Малфой выгибает бровь, выглядя крайне удивленным ее неосведомленностью. — Да. Она ощетинивается. — Я думала, что это просто сказки, чтобы заставить маленьких детей бояться магглов. — Нет, — он тоже прислоняется спиной к стене, все еще наблюдая за ней краем глаза. — Такое случалось раньше, задолго до того, как был введен Статут о секретности. Изучение темных искусств было в самом расцвете. Золотой век, как называли его многие. Великий Прогресс. Но затем… — в его голосе появляется горечь, — магглорожденные начали продавать магию магглам. Зелья, ингредиенты, амулеты и рунные камни. Вещи, не требующие от владельца наличие магических способностей. Он холодно встречает ее взгляд, будто она лично была в этом замешана. — Когда магглы поняли, что магия может быть отобрана у волшебника, они начали отлавливать волшебный народ, который совершил чудовищную ошибку, поверив им. Они пытали волшебников и цедили у них кровь до тех пор, пока у них больше не оставалось магии, после чего церкви убивали их по обвинению в колдовстве. Гермиона сидит в потрясении, не говоря ни слова. Да это же как день и ночь отличается от версии событий, которые им преподавал профессор Биннс о периоде охоты на ведьм. Причина всегда была размытой. Волшебники и магглы жили в мире и спокойствии на протяжении сотен лет, и внезапные гонения всегда списывались на возросшие суеверия того времени. Также она знает из своих исследований Статута о секретности, что сообщения об охоте на ведьм долгое время не воспринимались всерьез. Существуют даже байки о ведьмах и волшебниках, которые просто развлекались, позволяя себя поймать, после чего использовали магию для того, чтобы сбежать. Игнорирования проблемы продолжалось ровно до тех пор, пока не было схвачено несколько чистокровных детей, слишком юных, чтобы у них была возможность спастись. Это наконец побудило волшебный мир к активным действиям, но к тому времени охота на ведьм стала такой всеобъемлющей, спонсируемой и пропагандируемой как католической, так и протестанской церквями, что было практически невозможно оставаться незамеченным в маггловском мире. Волшебные семьи защищали свои земли покровом тайны и охранной магией. К семнадцатому столетию любой, кто хоть как-то ассоциировался с магглами, считался в волшебном обществе предателем и изгоем. Затем был введен Статут о секретности, и волшебный Совет распустили, открывая путь новому правительству в лице Визенгамота и Министерства магии. С минуту Гермиона молчит, обдумывая новую информацию. — Никто и никогда не упоминал, что именно с темных искусств все и началось, — наконец говорит она. Малфой фыркает, откидывая голову назад, прислоняясь затылком к стене и продолжая наблюдать за ней полуприкрытыми глазами. — Что ж. Мерлин упаси, чтобы ваши профессора возложили вину за охоту на ведьм на тех, кто действительно за это в ответе. Она буквально слышит колючее, скрытое «таких, как ты» в его словах. Гермиона награждает его острым взглядом. — Что ж, — она передразнивает его интонацию, — я уверена, ты осознаешь, что чистокровные виноваты не меньше. Малфой моргает, настолько пораженный ее обвинением, что праведная обида испаряется с его лица. — Что? Грейнджер поднимает брови, вздергивая подбородок. — Сам подумай. С кем еще магглорожденные имели возможность торговать? — она опускает взгляд на свою палочку, стирая с нее кровь подушечкой большого пальца. — Скорее всего, магглорожденные начали продавать магглам магию именно потому, что у них не было других вариантов, так как ваша чистокровная шайка едва ли позволяет нам дышать, не жалуясь на это при каждой возможности. — Нет… — начинает Малфой жестким и раздраженным голосом, явно не ожидая, что разговор зайдет в такое русло. Гермиона не позволяет ему перебить себя. Ей предпочтительнее перспектива злиться, чем просто находиться в состоянии, когда не можешь думать ни о чем, кроме того, как паршиво она себя чувствует. — Чистокровные никогда не принимали магглорожденных, ни разу на протяжении тысячи лет, и вас никогда не заботила их судьба. Так почему бы им и не предположить, что, возможно, магглы способны оценить то, что они могут предоставить, и попытаться устроить свою жизнь подобным образом? — Это не оправдывает… — Малфой начинает злиться, его голос принимает жесткие и оборонительные нотки. — Я и не говорю, что оправдывает, — резко обрывает его Гермиона. — Я всего лишь спрашиваю, какой еще у них был выбор? И был ли вообще? Потому что вам, кажется, безумно нравится обвинять людей в том, что они в отчаянии, когда вы сами послужили изначальной тому причиной. Она откидывается назад, чувствуя такую всепоглощающую ярость, что это даже помогает восстановиться небольшому количеству ее магии. — Ты сам сказал, что волшебники, которых ловили и истощали, были теми, кто совершил ошибку, доверившись магглам, — она встречается с ним взглядом. — Ты и правда думаешь, что чистокровные подходят под это описание? Становится ясно, что он действительно так и думал. Что это история о жадных магглорожденных, создающих проблему со злыми и плохими магглами, и о бедных, невинных чистокровных, которым пришлось из-за этого страдать, вынужденно защищать свои огромные поместья и становиться все более нелюдимыми. Сказка, которую скармливали Малфою с самого рождения, и ему никогда даже в голову не приходило подумать об этом хотя бы с унцией критического мышления. Прошерстив в прошлом целую кучу пыльных фолиантов по истории британского волшебного сообщества, она отлично знает, что лишь спустя почти столетие с начала охоты на ведьм волшебный мир наконец очнулся от своей апатии, а геноцид внезапно приобрел значение только после смерти чистокровного ребенка. Эта маленькая деталь скрыта на самом видном месте в его рассказе. И он заметил бы ее, если бы просто на секунду сместил свое внимание с предполагаемых преступлений по отношению к его народу и подумал бы о ком-то еще. Гермиону невероятно злит тот факт, что он никогда не заморачивался, позволяя себе закрывать глаза на явные несостыковки в истории, поскольку последствия безразличия совершенно его не касаются. К тому же жутко несправедливо, что люди могут просто решить не замечать вещей, которые не затрагивают их лично. — Ты действительно этого не осознавал? — спрашивает она, несмотря на то, что и так знает ответ, но просто хочет, чтобы Малфой был в курсе, что она считает его идиотом. У Гермионы вырывается недоверчивый смешок. — Все это время ты думал, что именно чистокровные погибали в период охоты на ведьм? Люди, живущие в старых, защищенных поместьях и едва ли имеющие какие-либо точки соприкосновение с магглами? Которые знают о магии, наблюдают ее с момента рождения и понимают, как она работает, даже до того, как сами в состоянии ее использовать? Нет. Жертвами были не они. Жертвами были магглорожденные. Те самые люди, которые доверяли магглам. А впоследствии… — Гермиона тяжело сглатывает и отводит взгляд. — Впоследствии и магглорожденные дети, потому что их было проще найти, а в некоторых случаях их родители даже не пытались их защитить. Тогда никому не было до них дела. Как и сейчас. Гермиона подтягивает колени к груди, крепко обхватывая их, и смотрит через комнату на солевой круг. — А ты знал, что магглы до сих пор боятся магии? Ведь они понятия не имеют, что она существует, и им негде искать ответы, если они с ней сталкиваются. Магглорожденные дети не могут объяснить, почему их книги летают, а птицы вдруг появляются из ниоткуда… — слова застревают в горле, и ей приходится сделать прерывистый вдох, прежде чем продолжить. — Или почему что-то вдруг воспламеняется, если они расстроены. Это просто… — ее голос дрожит. — В один прекрасный день это все просто начинает происходить. И оно не прекращается и не уходит, как бы они ни старались. Никто не приходит с объяснениями. Никто не говорит, что все в порядке. И не уверяет, что в том, чтобы быть таким, нет ничего плохого. Кончиком языка она пробегает по своим губам, смачивая их. — Им в одиночку приходится разбираться в том, как это контролировать. А если не получается, то они не могут часто видеться с друзьями или ходить в школу, потому что их родители постоянно беспокоятся об этих случайностях. Поэтому их просто держат дома… Гермиона моргает, осознав, что слова льются из нее непрерывным потоком, а ее гнев незаметно трансформировался в тему, которую она вообще никогда не собиралась поднимать, особенно в присутствии Малфоя. Она обрывает себя так резко, что кажется, будто ее бешено колотящееся сердце застревает где-то в горле. Грейнджер сглатывает и сутулит плечи, ощущая, как сильно напряжено тело от переполняющих ее эмоций. Она переводит на него взгляд, полный злобы и яда, разъедающего ее изнутри. Его брови нахмурены, словно все, что она сказала, оказалось таким откровением, что он даже не уверен, верить этому или нет. — Чистокровным никогда не было дела до всего этого, — добавляет она, отводя взгляд, и ее горло сжимается от обиды, — так что даже не пытайся делать вид, что охота на ведьм — трагедия, усложнившая твою жизнь.