Драбблы

мой первый фанфик (с), для River Wild~ ---------------------------------------- Роман никогда не мог вовремя остановиться. Как мы докатились до этого, думает он, мысли обрывочные, шальные, терпкие, как хорошее вино из подвалов Годфри. Как это случилось? Ему не нужен ответ, ему нужны губы Питера, руки Питера, весь Питер целиком, без остатка, и Роман не остановится, пока не получит желаемое — как и всегда. Впрочем, Питер улыбается так, словно совсем не против дать избалованному мальчику то, чего тот так отчаянно жаждет, просит, раскинувшись на постели, обнаженный, открытый, вызывающе возбужденный. Они целуются, сталкиваясь зубами, потому что каждый привык вести, ни один не хочет уступать, но клыки Питера острее, и Роман охает, чувствуя привкус крови во рту, подчиняется, присмиревший, покорный. Кажется, он хотел этого с их первой встречи. Кажется, сейчас он получит много больше, чем рассчитывал. Питер не торопится, вжимая Романа всем телом в его же постель, заставляя извиваться под собой, отчаянно желая большего, вскидывать бедра, тереться пахом. Роман почти готов скулить, что Питер — бессердечная сука, но потом он смотрит в его глаза и теряется в тьме, которая там клубится. Какое-то чувство подсказывает ему, что он сам выглядит сейчас не лучше, и от этого только сильнее сводит сладкой судорогой низ живота. Роман готов отдаться, целиком, без остатка, лишь бы Питер готов был взять то, что будет ему предложено. А тот готов, его руки движутся уверенно, спокойно, но вот впиваются в разведенные ноги до синяков, Роман облизывает губы, распахивает глаза, не мигая, смотрит, как Питер медленно облизывает пальцы, а потом вгоняет в него сразу два, замирает, словно пережидая что-то, и Роман готов поклясться, что чувствовал волну дрожи, скользнувшую по чужому телу. Он почти не помнит ничего до того момента, как Питер входит в него, заполняет собой так, что Роман не понимает, как жил раньше — пустым. Ему больно, но это именно та боль, которая ему нравится, очень /правильная/, и она окрашивает все его ощущения в красный цвет. Питер движется, вжимается в него всем телом, что-то утробно урчит, словно дикий зверь, прикусывает плечо. Каждый толчок отзывается новой жаркой, сладостной волной, Роман вторит им стонами, кажется, царапает спину Питера, лишь бы сильнее, глубже, себе, только себе. В какой-то момент он понимает, чего ему не хватает. — Подожди, — шепчет на выдохе, упирается ладонью в грудь, прося отстраниться, притормозить, и Питер не сразу, но понимает, в чем дело, замирает, смотрит тяжело, мутно. Роман ощупью находит лежащее на прикроватном столике лезвие, сгребает его, торопливо облизывает губы. Пальцы подрагивают. Все его девушки всегда пугались, когда он так делал. Они могли делать вид, что их это не волнует, или интригует, или даже заводит, но Роман знал, что они боялись, когда он резал себя. Сейчас до ужаса боится он сам — что Питер не поймёт, посчитает извращенцем, психом, абсолютно ненормальным, и тогда он уйдёт. Но лучше пусть уходит сейчас. Роман прикрывает глаза и ведет лезвием по груди, нажимая не сильно, но достаточно, чтобы порез тут же налился кровью, такой ароматной, такой горячей. Возбуждение тут же накатывает на него с утроенной силой, дрожь становится такой сильной, что он едва удерживает бритву в руках, но всё-таки заканчивает свой узор. "П" — кровоточащая, яркая, расцветает на его груди. Как знак принадлежности. Как... Он не успевает додумать, потому что язык Питера касается его кожи, слизывает скользнувшие за края ранки капли, а потом очерчивает языком весь порез — медленно, обстоятельно. Романа так ведет, что он может только стонать, запрокидывать голову, а Питер движется в нем медленно, и его язык скользит тоже очень медленно, и он не боится, не думает, что это как-то не правильно. — Я урод, урод, — Роман почти счастлив, когда бормочет это. Он урод, но Питер принимает его таким, какой он есть. — Волк считает, что ты прекрасен, — хриплый шепот в ухо заставляет задохнуться. — А ты? — Роман не может удержаться от вопроса, он сейчас вообще ничего не может, почти сокрушенный переполняющими его ощущениями. Питер фыркает. — Предпочитаю с ним не спорить. Роману кажется, что мир вокруг него стремительно сужается до нескольких точек, в которых соприкасаются их тела. Только в них ощущения яркие и реальные, как никогда. А потом он словно разлетается на мириады осколков, потому что выносить эту почти пытку больше невозможно, он вымотан до предела, выпит досуха, и всё, что он может, это стонать имя того, кто подарил ему все эти ощущения. Роман знает, что ему не кажется, когда Питер, кончая следом за ним, выдыхает его имя в ответ. Они целуются долго, и Роман старательно слизывает вкус своей крови с губ Питера. Связь между ними стала еще крепче. Неразрывной. Вряд ли теперь найдётся что-то, что их остановит. Их обоих.