Драбблы

577 слов, небечено, для Яны с любовью~ --------------------------------------------- Когда мать спрашивает, что ему нужно, чтобы стало легче, Роман говорит только одно слово. Питер. Лучше, чем виски или джин, лучше, чем кокаин или травка. Его собственный рецепт, выверенный опытным путём, рекомендация только одна — употреблять в огромных дозах. Но Питера нет, лечение невозможно, больному становится только хуже, без надежды на улучшение. Роман может злиться, сколько душе угодно, бить посуду и резаться хрустальными осколками, но чертов цыган не появится перед ним как по волшебству. И это знание саднит, как свежий порез, ноет, как десны перед укусом... Роман смаргивает. Сначала он говорит себе, что у Питера была веская причина, чтобы оставить его, уехать, даже не попрощавшись. Потом Роман начинает его за это ненавидеть. А затем к нему приходят странные сны. Он видит Питера, и тот высовывает из окна автомобиля кончики пальцев, словно хочет поймать ветер. Он не улыбается, наоборот, хмурится, прищуренным взглядом мучительно-пристально всматриваясь вперед, в змеящуюся серой лентой дорогу. Роман почему-то знает, что Питер едет на юго-запад, он хочет спросить его о чем-то, но Руманчек вдруг поворачивает к нему голову, смотрит пронзительно, даже жадно, и произносит медленно: — Я должен был уехать. Мне жаль. Роман не знает, чего хочет больше — кивнуть, признавая эту необходимость, или же закричать, вцепиться в ладонь Питера, ломая пальцы, царапая кожу, чтобы тот хоть немного прочувствовал, как ему было больно. — Я думал, мы друзья, — выдыхает Роман в конце концов, и губы Питера сжимаются в тонкую белесую линию. — Так и есть. Роман просыпается на сбитых простынях, оглушенный, потерянный. Он не сомневается, что где-то на другом конце страны Питер видел тот же самый сон. Точно также, как и осенью, когда они только познакомились. Роман теряет счет дням, они сливаются в единое пятно, он плохо контролирует себя и, кажется, делает немало глупостей, так что его дар немало ему пригождается. Он использует его на автомате, совершенно механически утирает кровь из носа тыльной стороной ладони, долго рассматривает руку. Красное режет взгляд, дурманит голову. Ночью Роман видит Питера, говорит с ним. — Если бы ты знал, что я успел натворить, — выдыхает он с горечью, хотя никогда не любил признавать свои ошибки. — Я бы хотел пить с тобой пиво, сидя на капоте моей машины, — усмехается он, хотя глаза остаются совсем невеселыми. — Я бы... — Питер перебивает его, прижав палец к губам. — Скажи то, что на самом деле имеет значение. И тогда Роман прикрывает глаза, открытый, словно свежая рана, уязвимый, ломкий, как тонкий лёд. — Я скучаю, — говорит он тихо. — Ты мне нужен, Питер, черт тебя подери, — кричит он, даже во сне срывая голосовые связки. Питер улыбается немного грустно и виновато, ведет большим пальцем по щеке Романа, и тому очень хочется накрыть его руку своей, прижать крепче, заставить оцарапать, чтобы пошла кровь, чтобы наполнить воздух невыносимым металлическим запахом, чтобы наутро остались царапины... Он ничего не делает, просто смотрит Питеру в глаза. Роман знает: тот тоже всем телом, каждой его клеточкой чувствует эту наэлектризованную напряженность между ними, это ожидание, как перед прыжком, когда ты уже задержал дыхание, но еще не коснулся воды... Эти сны с трудом отпускают его, они совсем реальны, оставляют жаркое, душное чувство, сворачивающееся клубком в его груди, и вкус дорожной пыли, песка, поскрипывающего на зубах. ... Роман прыгает. — Я жду тебя, — одними губами произносит он и просыпается. Он просыпается и будто бы все еще чувствует свежий ветер на своём лице. Утро — не самое его любимое время суток, но Роман улыбается, подходя к окну и глядя на первые лучи солнца, заливающие особняк Годфри. Сегодня ночью ему снова снилась дорога, вот только она была такой знакомой, словно он уже видел её... Питер возвращается. Питер возвращается /к нему/.