unrecognized

      Чонгук еще в возрасте шести лет умел держать уверенно пистолет и даже автоматы. Маленький ребенок, лишенный детства, родительской любви и, возможно, будущего.       Мальчик стоял уверенно и прямо, держа ровную осанку и совершенно не обращая внимания на пронизывающий до костей внутренний холод. Осенний ветер трепал отросшие темные волосы в разные стороны, что закрывали несколько процентов поля зрения, ударял в лицо и шумел в ушах. На голове собрались пожелтевшие от времени осенние кривые листья, но Чонгук быстрым движением свободной руки смахнул их с головы и, недолго думая, с кривой улыбкой на точеных губах направил дуло пистолета прямо на мужчину напротив.       — Боишься? — В костюме лишь улыбнулся квадратной улыбкой. На его лице застыло ужасающе бешеное выражение, что бросалось в глаза и заставляло тихо и хрипло смеяться. Старший подмигнул одним глазом двенадцатилетнему ребенку, показывая жестом положить на землю оружие.       — А вы? — Чон также свирепо улыбнулся в ответ, в его глазах на долю секунды пробежался удивительно материальный холод, безразличие и желание плоти и крови. Пробежался мерзлый холодок по телу, и мужчина, громко сглотнув образовавшийся комок ужаса в горле, сжал до скрипа кривые безобразные пальцы в кулак. Чонгук нажал на курок. Быстрый точный выстрел, и бездыханное тело падает громко на сухую землю в собственную лужу алой темной жидкости.       — Справился, направляюсь к вертолету.       Мальчик убирает холодное оружие в задний карман джинсов и на минуту присаживается напротив собственноручно убитого мужчины, убирая упавшую мокрую челку с белого, как мел, лба.       — Мне жаль, дядя, но вы бы убили меня. — Несмотря на твердый запрет старшего брата, он не может пойти против своей природы, не может не улыбаться и внюхиваться, втягивать приятный аромат до дрожи в коленках. Аромат плоти и крови. Не может не вытянуть небольшие когти, обнажить клыки и впиться с удовольствием в мягкую шею напротив.       Зверь просыпается, забирая очередную жизнь.       Чонгук приходит последним. Все стоявшие дети смотрят на него не то с испугом, не то с немым страхом, отходят и дают пройти к кабине практически заполненного вертолета. Он опускает голову и роняет алмазные капли соленых слез на руки и поднимается, сразу же встречаясь с недовольным взглядом старшего брата. Хосок упирается локтем на огромный черный автомат и буравит младшего потускневшими, словно уголь, глазами.       — Брат, — начинает Чонгук, но замолкает, опуская голову, чувствуя болезненный взгляд на себе, и удаляется на соседнее сидение, опуская на уши белые наушники.       — Убираемся.       Трое вертолетов поднимаются в воздух и рассекают огромными лопастями ледяной северный ветер, также быстро покидая поле видимости с нарастающей бешеной скоростью.       Хосок спрыгивает на землю и встречает короткой улыбкой вооруженных мужчин, кивая головой детям, что схватились моментально за оружие и с некой опаской смотрели на окружающих людей.       — Практически все дистрикты пали, — Хосока уводит немолодой мужчина старше сорока лет, с заметно поседевшими короткими волосами, неглубокими морщинами от частой хмурости на лбу. Минсок никогда не приносил хороших вестей. Либо кто-то умирает в лабораториях из-за непринятия телом ДНК, либо нападают власти на дома, где, собственно, и обитают каждый из экспериментов. Все это рвет нервную систему Хосоку, а после и Чисолю.       — Всех детей стоит перепроверить, эксперимент номер два уместите в отдельную палату и замените поглотитель.       Минсок коротко, рассеянно кивает и покидает компанию Хосока, быстро двигаясь к вооруженным.       Чон упирается бедром в капот «черного Ниссана», закуривает дорогую сигару и выдыхает через нос сизый дым в мрачное, затянутое тучами небо, что максимально точно походило на жизнь мужчины в целом. Время быстро шло, давило слишком сильно, и, должен признать, он теряет свою бдительность и осторожность. Слишком много утрат, последние опыты мертвы, а выживают лишь неудачники, как Чонгук.       Монстры, которым разрешили дальше жить и служить лишь потому, что Хосок жалостлив. Ему не стоило жалеть братика, ведь он самолично ввел ему в синюю вену его же смерть. Именно он виноват, что тот принял инъекцию неправильно и вместо сильного оружия — людоед.       — Пора избавиться от него, — шепчет сам себе кореец и улыбается, предвкушая веселье и приятное зрелище в виде сгорания заживо или разрубания на куски. Отдушина, которую он так давно не получал.       Чонгук не боится, давно вырезали из его мозга кусок, часть его тела, отвечающего за страх и спасение своей шкуры. Его швыряют, словно использованную игрушку или огрызок сгнившего яблока, на отсыревший пол, из рук выхватывают пистолет и насильно садят в ненавистное, его личное, в царапинах и засохших пятнах крови, инвалидное кресло.       Воет одиноко и давно погряз в жестокости и хаосе. Такова жизнь, словно мучительная пытка для юного мальчишки.       Его руки и ноги в гематомах, царапинах и синяках, в голове каша, и лишь одно желание — сбежать. Не потому, что страшно, а потому, что больно. Руки больно жмет натертый временем кожаный ремень, а ноги накрепко прижаты с громким хрустом ломающихся костей.       — Заменить чип, а еще прочистите ему мозг.       Ненавистный голос Минсока ударяет по перепонкам, словно красная тряпка для быка, чонгуковы глаза наливаются кровью, изо рта льется обильная слюна. Мычит, как загнанный зверь, и выпускает когти.       — Мальчик помнит того, кто убил его несчастных маму и папу? Это же как сильно засело оно у тебя в голове, что даже не вытравить? — Чонгук рычит и когтями рвет кожу на ладонях, пытается вырваться и с ненавистью прожигает в мужчине дыру.       Убить, задушить и сожрать.       — Твоя мать была такая шлюха, — Минсок подходит вплотную и берет чужой острый подбородок двумя пальцами, встречается глазами с лютой дикой ненавистью и яростью, желанием убивать и забирать самое дорогое, как отняли у него самого.       — Животное. Убью.       Чон мычит и сжимает руки в кулаки, перед глазами лишь виновник всего его дерьма. Смертей его родителей и человечности в Хосоке. Он дергается с силой, и расшатанная конструкция рвется по швам, разлетается на куски и освобождает дикое животное, хищника из своих лап, давая растерзать глупую антилопу. Лев рычит и победно улыбается, видя в глазах добычи слезы и неприкрытый страх. Чонгуковы звериные когти врезаются в глазницы мужчины и вырывают их с противным, но именно для него приятным и сладким звуком. Чон сжирает глаза пузатого противника и в ту же секунду одним движением руки вырывает все еще бьющееся сердце из груди, чувствуя, как по лицу и шее капает вязкая и вкуснопахнущая кровь. Но медлить нельзя.       Растерзан и понесет наказание провинившихся.       Поглотив кровавое сердце и мучительно долго облизав красные губы, мальчик ревет и, наступая босыми ногами на трупы охранников, вслушивается также в хлюпающий звук крови. Улыбается во все свои детские зубы.       За секунду он омывает свои костяшки кровью собственной, когда разбивает толстый слой стекла и останавливается на секунду, вдыхая полной грудью холодный ветер, и несет кислород по венам, чувствуя наконец запах приторной свободы. Дальше — лес, жизнь животным и желание убивать и мстить за смерти дорогих людей. Чонгук оглядывается на кровавый хаос за спиной и смеется по-детски мило, захватывающе и громко, словно истерически.       — Прости, братец.       Он выпрыгивает с одиннадцатого этажа огромного охраняемого здания прямо на ветки деревьев, что поблизости проросли, и роняет вновь капли соленых слез на щеки, вытирает и также быстро исчезает в покрове ночи и шуме крон деревьев. Лес принимает его, но взамен ему стоит оставить свое человеческое в комнате с кровью убитых людей, что издевались все эти долгие два года над ним. Это того стоит. И никак иначе не может быть.       ***        Голодные глаза, жуткость и свирепость — все, что собралось у ребенка в ночное время, где тишина и легкий ветер, дающий небольшой шум листвы, растворял глубокое одиночество и ползущий по загривку страх. Чон не помнил точно, как попал в нескончаемый густой лес, как, ломая конечности и сбивая дыхание, до темноты в глазах летел, словно за ним гналась стая бешеных собак, но знал точно, что никогда в своей никчемной жизни он не вернется в настоящий, находящийся на земле Ад.       Его длинные когти и слегка вытянутые нижние конечности упрощали быстрое передвижение, а налитые кровью и чернотой глаза замечали малейшее движение в свою сторону. Убить — убьет, но остановиться уже точно не сможет.       Ловким быстрым движением маленький мальчик, больше похожий на ночной кошмар, вгрызается в теплую плоть клыками и сворачивает шею небольшому упитанному зайцу, сразу же упиваясь кровью и мясом. Но это не сравнится никогда со вкусом человеческой плоти, которую здесь он никак не достанет.       Луна смешно подмигивает потерянному чудовищу, лижет тусклыми лучами по коже бледной и указывает путь, словно раздвигая перед ним деревья и колючие кусты. Чонгук тенью между ними скачет, но останавливается прислушаться и движется дальше, в надежде отыскать место для безопасного ночлега.       Люди. Невдалеке группа, одетых совершенно странно и разговаривающих на непонятном ему языке, совсем непохожем на корейский. Статные пугающие мужчины похожи на тех, которых он убивал, а вот одного из них он однажды видел рядом с Минсоком, имя которого даже после убийства и съедания его сердца разносит яд и злость по венам и артериям.       Он медленно возвращает свое тело в нормальное состояние мальчика, но кровь с лица и одежды не убрать, а глупый липкий страх остаться навсегда в лесу давит на виски и заставляет сделать шаг в пропасть, пойти к людям, которые легко могут его прострелить.       Но не убить. Он устроит здесь кровавое месиво, если его попытаются отогнать или сделать больно. Не пощадит.       — Господин, там ребенок, — чей-то грубый голос с волнением вторит несколько раз, чтобы привлечь внимание мужчины, одетого в черный смокинг, что казалось совсем нелепым посреди ночи в лесу. На него устремляют множество глаз. Горящие карие врезаются в его фигуру, совсем не враждебно, а даже с неподдельным интересом. На него наставляют оружие, и кто-то несколько раз стреляет мимо, надеясь тем самым напугать мальчишку, чей внешний вид заставлял думать наихудшее.       Одним движением руки мужчина с седыми волосами заставляет убрать оружие и делает несколько шагов навстречу без единого страха или, наоборот, злости и раздражения, двигаясь все ближе.       Ему совсем не страшно?       Чон слегка скалится и делает шаги назад, уже сомневаясь в своем решении, кулаки слишком сжаты, до побеления маленьких костяшек, в глазах бешеный страх и злость. На всех окружающих людей, на Хосока, на родителей и даже на самого себя.       Весь чертов мир вымрет, а Чонгук никогда и ни за что не усомнится в том, что каждый, ступающий на земле, — его враг. Любви в нем места нет.        — Мальчик, кто ты и как тебя зовут? Что ты делаешь на моей земле?       Звучит так властно, что голос низкий и хриплый бьет по ушам и заставляет остановиться, забыв как разговаривать. Лишь устанавливает без страха зрительный контакт и злостно смотрит, не нарушая и не падая перед возвышающимся перед ним человеком, словно скала. Он с легкостью может его убить, но что-то держит.       — Молчишь, значит, — тихо шепчет и облизывает нижнюю губу, внимательно разглядывая Чона. — Ты так похож на моего покойного сына Кохэку, неужели мне послали тебя, чтобы мое горе ты заменил? — В глазах нечитаемость, лишь спокойствие и уверенность в себе. Чонгук находит в них те же огоньки ненависти ко всем людям, какие присутствуют и у него же.       — Я Чонгук.       Мужчина, что до этого опирался татуированными ладонями о свои колени, чтобы быть немного ниже, выпрямляется во весь рост и говорит на непонятном языке своим людям, переведя вновь взгляд на Чонгука.       — Я знаю, откуда ты, маленький корейский мальчик, — облизывает губы и ухмыляется жутко, отчего внутри что-то давит и рушится вниз, ведь его слова могли означать только то, что его вернут обратно в нескончаемый ад. — Я ставлю тебя перед выбором, чертенок. Ты идешь со мной, будешь жить по моим правилам, носить имя моего сына, его личность и выполнять мои приказы. — Слова нависают, словно готовы прострелить маленькое тело. — Будешь служить мне верно, словно пес на цепи, а я дам тебе небольшую свободу и главное, — выделяет, жестоко глядя в чужие золотистые, нечеловеческие глаза, — ты не вернешься в дистрикт и больше не увидишь этих людей.       — Я согласен.       Отныне он сам решил свою судьбу. Не знает точно, что его ждет, но одно он знает точно: он сбежал от брата, от сумасшедших, что сводили его в гроб, и встретил ещё одного сумасшедшего, с которым, вероятно, не светит такая быстрая смерть.       Мужчина улыбается во все тридцать два зуба и берет мальчишку за руку с длинными когтями, ведет к своим людям и повторяет им свои новые планы. Усаживает в зеленый джип и накидывает на ноги подростка теплый плед, а в руки пакет с едой.       Имя Чон Чонгук теперь будет храниться в его памяти и памяти тех, кто его таковым запомнил. На свет вернется его мертвый сын в теле настоящего убийцы и животного.       Шум ветра в лесу становится громче и сильнее, стаи черных отвратительных ворон с криком вырываются, и казалось, что сама природа страшится всему, что происходит на ее земле.       * * *       Тэхен нервно дергает ногой в такт играющей в клубе громкой музыки, бьющей по перепонкам словно молотком по голове, неприятно щурится и отворачивается от танцпола с потными телами, что в слишком близком контакте разделяли пары миллиметров с другими пьяными. Ким для видимости выливает в себя стопку некрепкого мартини и поправляет неудобную светло-розовую рубашку с расстегнутыми от духоты двумя пуговицами сверху, смахивает с обтягивающих джинсов пылинки, мысленно проклиная Чунмена, что долгие полчаса уверял Тэхена о том, что он не должен выделяться из толпы, и это самый новый писк моды у парней. Бармен предлагает что покрепче, но Тэхен обворожительно улыбается и учтиво отказывается, надкусывая кончик трубочки пузатого стакана, рассматривая в толпе того, из-за кого нарядился словно клоун и сидит в душном и противном клубе, по своей природе ненавидя подобные заведения.       — Вижу цель, — шепчет в наушник Тэхен в ухе и убирает палец от сережки, делая вид, что поправляет выбившуюся прядь.       — Избавься, — Тэхен улыбается в предвкушении и проверяет карманы на наличие пистолета и наручников, удовлетворенно улыбаясь.       Он идет в толпу и старается убрать рвотный рефлекс, когда его касаются чьи-то потные руки, а тело морозит от прикосновений. Он ненавидит их. Взглядом неотрывно следит за молодым, слегка осунувшимся парнем, который быстро семенил от танцпола к лестнице на второй этаж, где проходили игры в бильярд и располагались комнаты для проведения жаркой ночи.       — Уходит, прошу снайпера приготовиться, — в ухе слышится короткое «есть», и Тэхен следует за призрачной спиной парня, нагоняя его с каждым шагом все быстрее. На втором этаже становится намного легче дышать, и Тэхен на секунду расслабляется, втягивая свежий воздух в ноздри, а после замечая открытое окно прямо в конце коридора. Неприятности.       Цель заходит в одну из комнат, закрывая на ключ, Ким, прислушиваясь, оценивает обстановку и в уме заключает, что собеседников двое. Раздается выстрел. Ким буквально на месте подскакивает и вытягивает пистолет прямо перед собой, одним движением ноги выбивая дверь в номер. Перед глазами труп парня, что преследовали они целой группой людей, а перед ним девушка лет двадцати в шикарном красном алом платье, словно кровь, разливающаяся на полу лужицей.       Девушка улыбается тонкими красными губами и даже ухом не ведет, когда встречает перед собой полицейского.       — Кидай оружие на пол, ты арестована, — Тэхен наводит курок на девушку, твердо и громко говоря, и скидывает кобуру пистолета, замечая лишь легкую улыбку и красный пистолет в руках.       — Такой молодой и уже командуешь? — Львица медленно подходит к Киму и упирается пышной грудью четвертого размера в дуло пистолета, громко смеясь и раскрывая руки с бокалом красного вина в разные стороны. Стреляй, малыш.       Ким не теряет и минуты. Перехватывает тонкие руки, сразу же надевая железные наручники на запястья под безудержный заливистый смех.       — Не в тюрьму, так в психушку пойдешь, — старается добавить стали в голосе, что у него совсем не получается.       Он поднимает ладонь в воздух, и вертолет подлетает к огромному распахнутому окну, освещая белым светом двоих и одинокий труп на полу.