unrecognized

      Нежные, светлые лучи солнца обрамляли каждый сантиметр почерневшей и безжизненной земли, что впитала в себя смерти и души беззащитных и неповинных людей, чья ненависть отравляла свежий морской воздух, создавая бесшумный танец мести и ярости. Здесь всегда тихо и безжизненно, птицы не поют, ветер задорно не шумит.       Здесь все предано смерти и ненависти.       Хосок хитро улыбался одними глазами, задумчиво следил за рассекающими плотный воздух лопастями очередного вертолета и провожал взглядом своих людей, скуривая не первую сигарету за только начавшееся утро. Ладонями стряхивает попавшие частицы табака на черных брюках, чья прямая стрела была настолько идеальной и выглаженной, что у мужчины выросла легкая полуулыбка — оскал на тонких губах. Топчет ногой окурок и вновь поднимает глаза к нему, почему-то смутное ощущение, что так беззаботно и долго смотреть на него он больше не сможет.       Но и смерти не боится. Он знает, что улыбаться кровавой улыбкой будет в лицо тому, кто его собственной жизни лишит, смеяться, обезумев, и плеваться кровью ему не страшно. Ему надо, чтобы его и после смерти боялись, чтобы убивали так, не оставив после него даже кусочка плоти и желания выкинуть его в землю.       Он не вернется к земле, она его ненавидит, ведь выпила слишком много крови, которую он пролил. Он хочет к небу.       Начало конца. Глаза словно горели ярким огнем с горячими крапинками искр от сладкого понимания начала жестокой и ужасной войны, где крики невинных, слезы и мольбы заглушатся воем и рычанием монстров, ручных убийц, чье сознание больше им не принадлежит. Огромная страна станет маленьким клочком земли, грешники получат по заслугам и умрут по воле Божьей, ведь Бог — он у них, только в теле обычного человека.       У них свой Господь.       Черная дубовая дверь в небольшой, но уютно обставленный кабинет медленно раскрывается, отчего Чон слишком резко поворачивает голову и на дрожащих конечностях от переполняющей радости и счастья поднимается с кожаного кресла, склоняя голову перед вошедшими, чувствует каждой клеточкой, насколько человек в черном плаще, что прикрывает веселую улыбку, ужасающий. Он дождался, ведь кто ждет, всегда дождется. Как когда-то Иисус раскрыл руки перед смертными, показывая, что не оставлены Богом, так и он перед ним руки и ноги готов целовать, лишь бы его душу успокоил и по голове погладил.       Хосок помешанный, и он прекрасно знает это. Он отдал себя и своего родного брата в руки этих людей, прекрасно понимая, что теперь слово «семья» заменяют ему совершенно незнакомые люди. Но это его судьба и его выбор. Как и судьба Чонгука — стать лишь пушечным мясом.       — Наконец я достоин чести видеть Вас, свершитель. Лишь по вашей милости все, чего мы достигли, смогло продвинуться так масштабно. Готов служить вам и дальше, ведь вы наш бог и наши глаза, уши и разум... — голос предательски дрожит, и Хосок винит себя за это, кусает внутреннюю часть щеки до яркой боли перед глазами и железного вкуса во рту. Он не может выдавать волнения или дрожать перед людьми, что медленно входят в небольшой кабинет, ставший для него роднее дома. Он насчитал уже десяток черных ботинок с высокой подошвой и выравнивает дыхание, понимая, что всю площадь заняли солдаты. Лишь одна пара обуви отличалась от сумасшествия черных красок вокруг мужчины: лакированные туфли небольшого размера от известного бренда, названия которого Чон не мог вспомнить. Он чувствовал себя на мушке, и если поднимет голову, то превратится в решето от пуль, пронизывающих его тело и голову.       — Ох, Чон Хосок, я всегда видел в тебе собачью преданность, ты напоминаешь мне моего умершего пса. Хочешь занять его место? — мужчину от произнесенной фразы звонким и в то же время слишком мягким и успокаивающим голосом дергает со стороны в сторону, в глазах неприкрытый ужас и нервная ухмылка. — Подними голову, покажи свои преданные глаза.       Хосок слушается, отрывает глаза от пола, откуда и насчитывал небольшую армию в кабинете, и медленно скользит взглядом по силуэту на вид молодого паренька, чьи отросшие волосы были бледно-розового цвета и ниспадали на узкие глаза и округлое лицо, а большая родинка на шее придавала еще большей красоты молодому человеку в кремовом, идеально чистом костюме. В руках низкорослый мальчишка рассматривал рамочную фотографию, единственную, которую хранил на столе Хосок. Он рассматривал Юнги. Короткие фаланги пальцев проходились по улыбающемуся личику, на которое ночами за долгой работой всматривался сам Чон, не в силах налюбоваться своей игрушкой.       — Это твой брат? Или сын? — интересуется и смотрит, в этом взгляде нет ни доброты, ни привычной для Хосока ярости и ненависти к каждому живому существу, нет жалости или искрящегося милосердия. В этих глазах нет ничего, они пустые и словно затягивают в бездну, словно если смотреть слишком долго, то этот парень высосет все жизненные силы и заставит смотреть также пусто и ужасающе, словно безжизненная кукла.       — Это мой близкий друг, он из Токио, — выдавливает из себя Хосок, стараясь удержать легкую улыбку на губах и спокойный тон. Словно ничего не случилось, словно вместо встречи с Богом он лицом встретился с Дьяволом.       — Вот как, — Чимин широко улыбается, безжизненные глазки, что собирали в мужчине по частицам крупицы оставшегося страха, исчезают, оставляя после себя кукольное личико. — Ты у нас за главного в этой части, я ведь не путаю?       — Нет, господин, — с легким поклоном Чон поправляет воротник белоснежной рубашки, стараясь скрыть появившееся волнение в занятости рук.       — В остальные дистрикты я выслал сообщением, так намного удобнее. Но тебе повезло, ведь я явился лично и раскрыл свою личность, Хосок, — в этот раз он слышит его смех, грудной и протяжный, заражает, отчего Чон не удержался от кривой ухмылки. — Пора заканчивать это все, — он машет ладонью в сторону всего периметра лабораторий и тюрем, — и дать моим зверькам, наконец, то, что они желают, — смерти. Чем больше, тем лучше. Если Япония не ляжет у наших ног с молитвой, я заставлю ее лечь и захлебываться кровью собственных граждан, — жуткая улыбка и шаг вперед, после которого Хосок интуитивно делает шаг назад и упирается потной спиной с прилипшей к ней рубахой в холодную стену.       — Инструкции ты знаешь. Окружаем и высаживаем монстров. Мои люди выведут на все экраны запись видео, так что не забудь посмотреть.       — Вы можете на меня положиться.       Чимин коротко кивает, свистит себе под ухо знакомую только ему мелодию и широкими шажками добирается до двери, окинув последним взглядом замершего возле стены мужчины, и тянет лучезарную улыбку, которая на всю оставшуюся жизнь будет словно татуировка выбита на внутренней стороне век Хосока.       Чон, как только тяжелая дверь закрывается за последним солдатом, шумно выдыхает скопившийся воздух из легких и спускается мокрой спиной вниз, прикрывая уши ладонями и с силой сжимая. У него внутри остался обволакивающий мозг смех розоволосого, он не уходит и давит, а перед глазами чужие, которые забрали у него то, чего в априори больше не было.       Ему нечем дышать.       Но он знает, где его легкие смогут вдохнуть целую грудь приятного аромата, где мышцы расслабятся, а глубокие морщины разгладятся. Только с Юнги.       Хосок словно впервые ощущает себя небезопасно, как будто за каждым углом его поджидает опасность, словно солдаты того пугающего мальчишки все еще не ушли и готовятся продырявить ему голову и наблюдать за отвратительной картиной на грязной плитке возле построенного жилого комплекса. Чону понадобилось сделать несколько глотков пресной воды из бутылки, которую учтиво он одним махом одолжил у охранников, и, с силой сжав пластмассу, кидает куда подальше, вымещая в ярости свой искренний страх и безумие.       Мужчины беспомощно пятятся и уступают дорогу на добрые несколько метров, опуская головы настолько, что неудобный черный шлем практически падает с головы, вызывая усмешку у мужчины.       Ему срочно надо успокоительное.       Громкими шагами, словно дает знать, что вернулся и совершенно не в духе. Первый этаж всегда заполняли громкие переговоры сотрудников, белые халаты, которые стали для него словно палитрой белых пятен — от них у Хосока частые мигрени. Но в этот раз слишком тихо, казалось, каждый из муравейника почувствовал настроение начальника и в страхе попасть под горячую руку и лишиться жизни попрятались, словно маленькие кролики по берлогам, оставляя хищника закатить глаза и вызвать лифт в одиночестве, считая этажи.       Его мысли все чаще занимал мальчишка, которого он хоть и силой, но намертво к себе привязал, его строптивый характер и явно острые когти и зубки не просто нравились, они заставили Хосока найти страсть и желание к жизни и просыпаться не только с мыслью послужить своему устрашающему Богу — Дьяволу, но и коснуться мягких волос хотя бы единожды. Поднявшись на последний этаж, который полностью был отведен для его личных покоев и небольшого кабинета, бегло проходится взглядом по стоявшей охране возле одной из комнат и кивает мужчинам, останавливаясь напротив двери.       Тихо, как в могиле.       — Как он? — кивает одному из охранников, глядя на нетронутую еду рядом с дверью. Уже знает ответ.       — Отказывается от еды и воды, проклинает Вас, Господин, и твердит о своей ненависти.       Чон кивает, ничего большего не ожидал, но ему так больше нравится. Ему нравится, что он не боится и подчиняется, что он ненавидит так сильно, как Хосоку, он нравится. Между ними возможна только ненависть, такая же сильная и искренняя, как любовь.       Между ними может быть только так, с болью и привкусом крови.       — Соскучился? Лично я — безумно, — с этими словами мужчина закрывает за собой тяжелые двери и с поднятой бровью в удивлении замечает, как на обратной стороне видны глубокие линии от ногтей, словно дикое животное пыталось вырваться из клетки.       Дикарь.       — Ты и есть безумец, тварь, которой я хочу голову откусить, — Мин даже не поворачивается, сжимает до побеления костяшек белый подоконник и всматривается в тусклое, затянутое толстыми и угрюмыми облаками голубое небо, взглядом пытается рассмотреть хоть немного солнца, но не может. Он словно птица, которой резко оторвали ее любимые крылья, сорвали с неба и заставили сидеть за клеткой и мечтать вернуться в прошлое, никогда в жизни не столкнуться судьбой с этим мужчиной. Устало вздыхает, прикрывая тяжелые веки. Он не ест и не спит по меньшей мере уже сутки, сбился со счета, как давно он пропал и ищут ли его. Не нашли, но найдут, он чувствует. Спасение близко.       — Ты очень самоуверенный, так ненавидишь меня? Между прочим, я два раза тебя спас, и если бы не моя помощь, ты бы на своих двух тут не стоял, — Чон опускается на ледяную поверхность убранной двуспальной кровати и собирает руки перед собой в замок, разглядывая липким, похотливым и дергающим все нутро Юнги в ненависти взглядом.       — Лучше бы я сдох, — шипит сквозь зубы мальчишка и пытается сбросить с себя неприятный и сдирающий, словно с него не только одежду, но и кожу, взгляд. Он обнажен перед ним всегда, словно открытая книга, где он черным маркером рисует и зачеркивает, а острым ножом страницы вырывает. Он уродует его и заставляет молить о смерти каждый раз, как просыпается в этой комнате и чувствует запах рядом, мягкие объятия, которые для него словно касание острых ножей по коже. Сколько Юнги ни пытался, но следы с себя смыть не смог, он натирал кожу мылом до кровавых разводов, кусал себя за пальцы от душащих внутри слез, но смыть не смог. ОН его душу грязными руками трогал, заставил словно вывернуть ее через рот и переродиться худшей версией себя. Таким же отвратительным, как и сам Хосок.       — Правда, хочешь умереть? — Чона лучше не злить, его надо слушаться, обнимать и дарить нежность, за которой он пришел, его надо целовать и давать касаться, ведь ему это жизненно необходимо. Но не смотреть на него так, словно он чернее и отвратительнее самой грязи, смотреть с животной ненавистью и сжимать кулаки, чтобы пройтись костяшками по его лицу. Поэтому мужчина злится, в два шага настигает не успевшего и рот открыть блондина и сжимает светлые, потускневшие волосы в кулаке, откидывая мальчишку на пол. Мин не кричит, лишь давится новой порцией боли и бьется головой о холодный пол, стараясь поднять вмиг отяжелевшее, словно не несколько килограмм, туловище. — Меня забавляют такие, как ты, которые сразу сдаются и хотят решить все так быстро, лишь смертью. Я хочу, чтобы ты мучался, чтобы бы давился своей ненавистью, как я давлюсь ею и рассыпаюсь на мелкие частицы.       Пусть он будет его ненавидеть, ведь только безразличие его полностью убьет. Если он своими руками задушит этот огромный пожар в темных глазах. Юнги похож на черную розу, которая покрыта длинными и острыми шипами, но так красиво цветет бутон и нежные лепестки. За такой розой стоит ухаживать и поливать, чтобы иглы убрала. А Хосок с корнем рвет и голыми руками каждую иглу вытаскивает. Не жалеет ни себя, ни мальчишку.       — Мне все равно, чего ты хочешь, а чего нет. Я ненавижу тебя и хочу твоей смерти. Я точно убью тебя, но сейчас я прошу тебя отпустить меня к родителям, они меня ищут и найдут, а тебя закинут к таким же больным извращенцам, как и ты сам, — словно выплевывает и сглатывает подступающие капли крови во рту, дрожащими руками удерживаясь над полом. Но дрожали они от чистой ярости, которая словно цунами готова была бить на поражение и топить нещадно. — Ты чудовище и монстр.       — Родителям? Не смеши, Юнги, — Чон бьет твердым кулаком в стену и старается на младшего не смотреть, не причинять новые повреждения, чтобы потом собакой выть из-за кровавого месива вместо красивого бледного личика. — Я убил твоих родителей, ведь они подняли огромную панику, а тела закопал во дворе вашего дома. Кого и ищут сейчас, так это твоих маму и папу, но точно не тебя. Ты теперь живой труп, — кричит, чувствуя, как пульсирует и набухает шейная вена, сжимает кулаки и царапает ладони, стараясь привести себя в чувство, знает, что лишнее сказал, ведь хотел до самой смерти Юнги врать.       — Что ты сказал? — светловолосый медленно поворачивает голову в сторону мужчины в костюме и подползает на четвереньках ближе, с силой нечеловеческой хватаясь за ровные стрелки черных брюк, — Что ты, блядь, сказал? Повтори! Скажи, что это неправда и ты сказал лишь для того, чтобы сделать мне больнее… Просто скажи, что соврал! — ничего вокруг не видит, лишь сильнее сжимает брюки в кулаках и бьет в сердцах куда попадет, главное, чтобы услышать опровергающие ужасающие новости слова.       — Это правда, — холодно выдает Чон и брезгливо отбрасывает бьющегося, словно в конвульсиях, и покрасневшего мальчишку в другой конец комнаты. Ему противна его слабость, он ему нужен с чистой ненавистью в глазах, а не мольбой о помощи. — Твоя семья теперь я. Я тебе и мама, и папа, и брат, и муж.       Юнги кричит, громко и надрывно, срывая последние силы на жалобный вой. Ему ничего и не надо было, только он ценил больше машины и гонки, ненавидел свой характер, но каждый раз грубил и посылал единственных людей, которые любили его и принимали всегда, что бы он ни сделал. И своими же руками он их погубил. Не встреть он Хосока, они были бы живы и обнимали его перед сном, а он успел бы еще миллион раз попросить прощения.       Юнги клялся себе, что монстр в человеческом теле никогда не сломает его, что его гибкий хребет не разорвать и не уничтожить, что он многое пережил и не даст ему то, что он хочет. Но Хосок его обыграл, он вырвал из него скелет и все органы, заставил задохнуться в собственных слезах и боли, утопил в чужой крови и стер единственную надежду на спасение.       Он впервые чувствует внутри, что проиграл.

***

      Внутри, словно расплавленная лава, вместо циркулярной крови прошлась от сердца к органам, пробуждая каждую частичку тела и мозга в желании убивать и рвать сердца, напиваться кровью и заполнить голодающий организм смертью. Животное сходит с ума, черные глаза наливаются кровью, а когти вытягиваются, создавая внутри Чонгука неописуемую боль.       Он чувствует своих братьев, таких же монстров, как и он, и ему слишком страшно.       Рев разносится по всему особняку, не привыкшая к таким переменам хозяина прислуга пугается, и на этажах уже слышатся тихие перешептывания и робкие шаги возле спальни Накагаву. Но никто не решается войти и помочь, ведь страх быть убитыми и съеденными заживо намного выше. Толпа становится с каждой секундой все больше, не успевший проснуться дом весь дрожит и словно разваливается от крика боли, от которого хотелось под землю провалиться, но не слышать.       Так воет зверь.       Чон разрывает кривыми и острыми когтями черную постель, резко поднимается на ноги и бьется в беспамятстве о стены комнаты и царапает дубовую дверь, оставляя уродливые и глубокие царапины, рычит и вновь рвет грудную клетку ревом и криком, лишь бы вытеснить ту боль внутри головы, где собственный монстр желает полностью выйти и овладеть, стать единым целым и присоединиться к своим собратьям. Его зовут, и он это чувствует. Это зов о помощи и животный страх перед смертью.       — Кохэку! — единственный, лохматый после долгого сна, в бинтах и дрожащих синеватых худых ногах влетает в закрытую дверь, растолкав собравшихся, что без зазрения совести слушали каждый убийственный вопль помощи.       Но ему не помочь.       — Что с тобой? — светлые волосы словно вырывают из глубин сознание мужчины, отчего тот закрывает звериную морду дрожащими руками и выгибается, стараясь не слушать собственное тело.       — Уходи, Тэхен! Я могу убить тебя! — рычит и проговаривает каждое слово через огромные клыки, кусая ладони и измазывая себя в собственной крови. — Прошу тебя.       Он не может причинить ему боль, ведь поклялся себе только защищать и жить только ради этого. Он не хочет и не может ранить такое светлое существо, которое без страха смотрит и губы не от страха, а от беспокойства поджимает. Молчание. Дрожащие, холодные руки отрывают почерневшие и со вздутыми черными венами от исказившегося лица в гримасе ужаса и боли, вертикальные зрачки ловят любимое, исхудавшее лицо и скользят по каждому сантиметру, а ноздри бездумно вдыхают полной грудью аромат.       Его смерть и спасение так близко, стоит лишь руку протянуть и лишить жизни жалкого человека.       — Ты ведь не такой, я знаю, — совсем тихо и нежно, как с плачущим ребенком разговаривает мать, пытаясь успокоить дите в истерике. Пальцы погружаются в темные, слегка мокрые от пота волосы и поглаживают, принося вместе с собой словно ветром — мертвенный покой.       Животное и впрямь прислушивается, не двигаясь и не моргая, следит за каждым движением, боясь сделать больно.       Ведь этот человек приручил и хозяином готов называть лишь одного.       Чонгук поддается, успокаивается, и лишь громкое дыхание выдает его жестокую битву между самим собой, а веки тяжело закрываются под влиянием нежных рук и теплых поцелуев на лице, что словно обжигали и заставляли чувствовать совсем иное, не способное для такого, как он.       — Не боишься? — тихо рычит Накагаву, раскрывая темные глаза бездонные, глядя на слабое существо перед ним.       У Тэхена словно душа торчит, обнажена и раскрывает руки, как Иисус, даруя свою теплоту чему-то черному и ужасному. И ему не жаль, он бы отдал ему всего себя, если это поможет забрать хоть каплю боли, которую он переживает изо дня в день.       — Чего мне бояться? Смерти? Я давно смирился с ней, слышу ее дыхание каждую секунду и на каждом шагу. Если я умру от твоих рук — это будет лучший покой для меня, ведь я уже труп и должен гнить в земле. Но по воле Божьей ты вытаскивал меня с того света, — укладывает чужую, слишком тяжелую голову к себе на острые и бледные колени, касаясь пальчиками и очерчивая выступающие скулы и огромные шрамы на лице. — Для меня ты не монстр, ведь в твоих руках моя жизнь. Так чего мне бояться?       Зверь успокаивается, словно в гипнозе, прикрывает глаза и скулит, засыпая. Ему не слышится зов, лишь под огромным навесом, что создавал тихий, волшебный голос.       — Они идут, чтобы погубить всех, и тебя тоже, — дрожащим и безжизненным голосом растягивает каждое слово, перед глазами лишь видя смерть всех близких для него, а он — живой, на коленях прощения просит, — Я отдам жизнь за тебя, но ее может не хватить.       Ким молчит. Молча слушает и молчит, ведь ему страшно. Слишком много раз он сталкивался со смертью и страхом, что породило внутри него жгучую ненависть.       — Это те, кто сделали тебя таким? Ты ведь не родился таким, верно? — голоса за дверью затихли, кажется, все проснувшиеся люди ушли по комнатам, ведь, послушав такой личный разговор, умрут с рассветом от руки хозяина.       — Нет, я родился человеком и жил вместе с матерью, отцом и братом, мы выживали, как могли, а после отобрали у нас все, что у нас было. Нас самих, мой брат сошел с ума, отца и мать убил я своими же руками, из меня сделали монстра и готовили убивать людей. Большее я не знал.       Тэхен чувствует, как по щекам текут горячие слезы, огромные капли падали на темные волосы мужчины, отчего теплые руки обвились вокруг талии, притягивая ближе, лишь бы в тепле мнимом согреть и защитить. Холодное дыхание обдавало бледную кожу на шее, Ким покрылся множеством мурашек и про себя отметил, что реагирует на касания, на запах и близость мужчины так странно, как никогда себя не чувствовал. У него были отношения, он любил своих девушек, но быстро расставался, а вот мужчину он еще ни разу не чувствовал.       — Я им отомщу, слышишь? — Чон усмехается. Кто такой Тэхен против армии чудовищ? Лишь слабая душа, что станет кормом.       — Конечно, свет души моей. Я буду сражаться вместе с тобой.       Чонгук слабо дергает рукой, тянется к светлому личику и обводит подушечками пальцев каждый сантиметр фарфоровой кожи, от тепла которой по венам текла словно лава, а животное внутри тянулось, лишь бы не терять мгновения, словно он оказался за чертой жестокой жизни. Тэхен быстро глаза прикрывает, ластится и улыбается легким касаниям на своей коже, вдыхает полной грудью легкий шлейф от Гука и обхватывает напряженную шею ладошками, словно согревая.       Накагаву приходит в себя через несколько мгновений, громко выдыхает и прислоняется теплыми губами к губам мальчишки, вызывая тихое мычание и легкое постукивание по груди, не без улыбки не оставит. Аккуратно убирает нежные руки, целует фаланги пальцев и поднимается на ноги, помогая через боль и скривившееся лицо Тэхену также уверенно на свои двое встать.       — Что ты собираешься делать? — Тэхен шепчет совсем тихо, но Чонгук ловит каждое слово, долго смотрит перед собой и машет головой, крепко сжимая младшего в стальных объятиях. Казалось, кости в порошок сотрет, но Тэхену больно не будет, лишь принимает и старается запомнить каждый момент, пронизанный чем-то теплым и приятным.       — Не иди за мной. Останься в доме и дождись меня, я вернусь, — Кохэку шепчет на ушко и вновь целует, пытаясь теплом укутать и забрать поднявшееся волнение у блондина, что со страхом в глазах отпускать явно не хотел. — Обещаю.       — Хорошо, ты мне пообещал, — Ким слабо улыбается и поправляет длинную ночнушку, широко зевая и прикрывая рот ладонью. — Вернись к обеду, я хочу вместе поесть, ты ведь не против?       Чонгук мотает головой в знак отрицания и улыбается, искренне и широко, словно единственное, что ему в жизни небезразлично, это сонный мальчишка, с раздражением смотрящий на выглядывающих служанок из-за угла комнаты.       — Можно, я им глаза завяжу? Чтобы на тебя не смотрели, — Ким многозначительно проводит взглядом по широкой груди мужчины, скрытой темной футболкой, закатывает глаза от ухмылки старшего и поцелуя в линию челюсти.       — Веди себя хорошо, тогда и поужинаем вместе, где захочешь. Съездим в твои любимые места, — Чон младшему подмигивает и спускается на этаж ниже, поправляя длинные рукава пальто, что быстро накинул ему мужчина средних лет, давно служащий личной охраной Кохэку. Возле дома он оставляет огромное количество своих людей, отдает приказ следить за каждым сантиметром, а подозрительных личностей убивать и не жалеть. Как только его нога уходит с порога, нежная улыбка с губ слетает моментально, а в глазах ножи острые появляются, которые готовы метать и убивать, не без жажды чужой смерти.       Только чьей?       С того момента, когда в темном непроглядном лесу, куда успел сбежать маленький мальчик от страшных людей, что сотворили с ним ужасные и отвратительные вещи, перевернувшие его жизнь на дорогу мучения и каннибализма, с того момента, когда среди деревьев старый мужчина одарил его новым именем и забрал в новый дом, — он не забывал ни единого урока, наставления и правила японской мафии, что возглавил сумасшедший ублюдок. Чонгук поглаживает блестящую и словно радостную при виде хозяина машину и забирается в салон, быстро переключая ключ зажигания. Бросает взгляд на погрузивших в один из внедорожников небольшой ящик мужчин, одобрительно кивает и выезжает с полуулыбкой от дома, держа одну руку на кобуре пистолета.       Ему ждать смерти везде придется.       — Намджун нашелся? — строго спрашивает встречающего его японца, чья одежда соответствовала небольшому множеству называемых солдат: каждая часть тела прикрыта черной тканью, а взору были представлены лишь горящие преданностью глаза. Несколько минут назад Накагаву остановился возле хорошо охраняемого особняка, где ни лай, ни крик птицы мимо ушей не проходит. Это место всегда наводило на него ужас, и будь его воля, давно бы снес, построив что-то более презентабельное.       — Господин Накагаву, — в приветствии и низком поклоне, — Он был доставлен час назад из Сайсейкай и ожидает под наблюдением лучшего врача клана, чью жизнь ваш отец доверял целиком и полностью, — отходит вбок и дает быстрый сигнал охраняющим в тени людям, что в мгновении ока раскрыли перед мужчиной черные дубовые двери с рисовкой пожирающей свой же хвост змеи. Каждый раз, проходя мимо и слушая мычание от мужчин, закрывающих тяжелые двери, словно перестаешь находиться в реальности, а переносишься в совершенно другую эпоху, жадно поглощая взглядом миниатюрные домики в традиционном японском стиле, больше походили своей красотой на буддийские храмы по всему Востоку. Взгляд бегает по идеально стриженному зеленому газону, небольшому фонтану в форме разинувшей пасть змеи и ухмыляется, всегда идеальный и спокойный, куда приходить хочется не раз и удивляться красотой сооружений.       — Соберите всех в главном зале, у меня есть, что сказать. Старшего советника, старшего и младшего командиров, — тихо, но уверенно двигаясь бесшумно и слишком быстро к входу в самое большое и дорого обставленное здание, чем и отличался Хеби-кай — самая известная группировка якудза.       Темный коридор словно собирал внутри себя все приснившиеся кошмары людей за все столетия, легкое освещение давали красные фонарики, развешанные на каждом углу, и бордовый цвет слишком сильно напоминал цвет крови. Намекает, какими грешниками здесь все собрались.       У них нет выбора.       Чонгук одним легким движением собрал отросшие вороньего цвета волосы в невысокий хвост, смахнул одними пальцами несуществующие пылинки с черного кимоно, что с легкостью ложилось на напряженные плечи, словно светясь золотым орнаментом змеи, где поверху расшита фамилия Накагаву. Каждый член клана, прислуга, стражник, воин и женщина носили традиционные костюмы и были обучены владению катаной и холодным оружием. Считалось, что змея, потеряв одну голову, сможет отрастить еще несколько, и яда прибавится в разы больше. Змеи здесь хвостами вертели и шипеть не смели, ползучими тварями не назывались. Здесь все, словно муравьи в огромном муравейнике, для выживания следуют строгим правилам, иначе голова оступившегося украсит наружные стены изображением ужаса и гниющей плотью.       — Господин, вас ожидают, — низкорослый японец улыбался практически беззубой улыбкой и, казалось, готов коснуться ног при слишком почтительном поклоне. Однако его вычурность и тяжелое дыхание через прокуренные легкие остались проигнорированы, и Чонгук медленно, с грацией дикой кошки, вошел в огромную комнату, где ни окон, ни светильников не прилагалось, а освещением выходили лишь кровавого цвета фонари, которые неподвижно держали несколько слуг. Бордовый свет обволакивал и словно обнимал каждую неподвижную тень, чистый воздух с приоткрытых окон заставлял дышать полной грудью, ведь несколько секунд назад Чонгук буквально задыхался от огромного количества химических запахов в коридорах.       Осознание быстро приходит, ведь рецепторы носа не впервые улавливают сладковатые запахи с подгоревших китайских благовоний.       Сегодня уже проливалась чья-то кровь, как досадно.       Он хотел быть первым.       Взгляд падает на троих мужчин, что словно статуи гипсовые, не двигаясь, в одну точку смотрели, а морщинистые руки с обвисшей кожей покоились на твердых коленях, где рядом уместились длинные клинки катаны. Трое стариков, одному из которых в детстве успел оставить глубокий шрам в первом межреберье, удачно владея небольшим кинжалом.       Который после забрал много жизней.       — Озэму не придет? Ты всегда стеснялся без него приходить, — мужчина слева медленно поворачивает голову вбок, в сторону вошедшего, и по глубоким складкам и каплям пота на лбу и шее Кохэку кажется, что это было максимум из его усилий что-либо делать.       — Старший советник — мужчина почтительно кланяется и не скрывает безобразной и жаждущей внимания и публики улыбки на искусанных губах, в глазах кинжалы острые проносились с каждым из седоволосых, сотрясая невидимыми ударами воздух. — Давно не виделись, господа. Вы и меня переживете, не то, что моего забывшегося отца, — усмехается не получившей и капли улыбок собственной шутке и досадно вновь вспоминает о том, что у этих мужчин совсем отвратительное чувство юмора.       Кажется, оно и вовсе отсутствует.       — Мой отец принял совсем иные идеи и пошел по неправильному пути. Не я судья и судить его посмеет только Всевышний, если он вообще существует, — заканчивает про себя. — Нашим кланом может руководить только самый сильный, хитрый и отвратительный человек, не знающий ни страха, ни жестокости. Озэму ни единого пункта не доказал, — Чон растягивает каждое слово, словно в наслаждении языком перекатывает и прикрывает на мгновения опустившиеся веки от очередной широкой улыбки. Прекрасно знает, как внимательно каждый вслушивался в его голос, собирал каждое слово и как ползли в догадках белокурые брови троих мужчин от усмешки. Удивлять не удивит.       Еще с того момента, как явился, у троих иммунитет к выходкам Кохэку.       — Я понимаю, к чему ты клонишь, мальчишка, но откуда нам знать, что ты не ударил мечом в спину, как подлая крыса? — Ямагути впервые подает голос, сидя посередине между коллегами и поднимая тяжелый взгляд черных, маленьких глаз.       Чонгук пожимает плечами и вытягивает правую руку перед собой, одним взмахом кинжала разрубая мягкую, шелковую ткань, обнажая перевязанное запястье и предплечье небрежной, тугой повязкой. Черная ткань идеальными волнами спадает на сыреющий пол, а вторая рука быстро справляется с белыми циркулярными турами.       — Он оставил мне это, а я взамен лишил его жизни, — глубокий порез тянулся с лучезапястного сустава до самого локтя, покрытый отвратительными черными корочками запекшейся крови.       Мужчины долго смотрят, но поверить не могут.       Этот мальчишка жесток, но не настолько.       Накагаву подзывает двух прибывших вместе с ним мужчин одним движением здоровой ладони, при этом прикрывая оставшейся тканью все еще пульсирующую рану. Оба высоких китайца останавливаются перед ним с коротким кивком головы и на вытянутых руках предлагают небольшой сверток округлой формы, пропитанный чем-то темно-бордовым, отвратительным на запах и внешний вид.       Лучшего для него он и не хочет.       Мужчина ловко разворачивает кусок ткани и брезгливо откидывает куда-то вслед уходящим охранникам, что на лету с безобразной улыбкой для господина ловят и скрываются, оставляя Чонгука наедине с тремя обескураженными от одного вида перекатывающейся из стороны в сторону отрубленной головы старого знакомого, друга и уже бывшего главы клана Хеби-кай, чьи губы были искривлены в ужасе, а глаза раскрыты настолько широко, что казалось, еще одно движение — и из глазниц начнут выпадать шарики.       — Он умен и хитер, жестокий и сумасшедший ублюдок, наверное, за это его так сильно уважали и любили. Он мог снести голову и не моргнуть, — издалека начинает, скрещивая длинные пальцы за спиной и измеряя короткими шагами площадь небольшой комнаты, рассматривая коллекцию длинных, со своей личной историей, кинжалов и катан за огромным очищенным стеклом. Видит не впервые, но каждый раз по-новому восхищен искусной работой мастеров того времени.       — Только я еще ужаснее, хитрее, и безумия во мне явно больше, — склоняет голову набок, и каждый из присутствующих отчетливо видел блестящие зрачки, словно искрящиеся глупой радостью и предвкушением. — Поэтому я пролил родную кровь и запятнал свою душу еще больше. Но без жертв не бывает взлетов? Мы похороним его в общем семейном кладбище, я буду молиться за отца каждый день, чтобы его душа упокоилась и не страдала, а вы будете подчиняться и слушать каждое мое наставление. Теперь хозяин дома и ваших жизней лишь я.       Короткая улыбка, и один из стариков медленно поднимается на сухие трясущиеся ноги с видными отеками возле икроножных мышц, с ненавистью и ослепленной яростью тыча пальцем в лицо мужчины.       — Ты умереть должен, а не занимать главу клана, ублюдок! Я отказываюсь подчиняться сосунку! — нижняя губа седоволосого начинает дрожать от переполняющего гнева, маленькие глазки словно собираются вылезти из орбит, и Кохэку беззвучно смеется, лишь скромно пожимая плечами.       — Как скажете, господин Шуджи, — Чонгуку, преобладающем в росте перед дряхлым старичком, приходится нагнуться, чтобы лица встретились в паре сантиметров друг от друга и лучезарно улыбнуться черными глазами, словно прожигая в мужчине дыру. — Только Ваше согласие здесь от личного уважения, которое с каждой секундой испаряется. По бумагам и всем правилам я уже глава клана.       Последние слова он произносит слишком громко, словно раскаты грома из уст прошли. Накагаву успевает только оголить наточенный меч, как с громким стуком голова названного выше Шуджи падает к его ступням, разбрызгивая фонтан крови вокруг.       — Уберите здесь все, — сразу же обращается к слугам за дверью и кидает последний игривый взгляд двум японцам, подмигивая одним глазом.       Он был прав только в одном: он намного больше безумец, чем его отец.       У Чона лишь улыбка шире становится, когда по тихому приказу с его уст наспех проводят к нетронутой краской светлой двери, на пороге которой он застывает, в голове быстро перебирая варианты своих оправданий и что именно ему сказать мужчине.       Виноват, но не сможет быстро объяснить тот факт, что он старался уберечь и спрятать от ужаса, который переживает снова и снова. Тихий стук в дверь и выдох из легких воздуха переживаний, расслабляя каждую мышцу и черными глазами устремляясь в одну точку. К гладко выбритые под ежик светлые волосы. Не может не отметить, как чертовски ему идет эта прическа.       — Успел сменить имидж, пока я шел к тебе? Да ты гений, — оставляет своих людей за порог и оглядывает малознакомую небольшую комнату, где красные, словно вымазанные в биоматериале чужого человека, струились от легкого, гуляющего свежестью ветерка с полуоткрытых небольших окон. Двуспальная кровать, аккуратно заправленная того же цвета постельным бельем, одинокая темнеющая от времени квадратная тумбочка и небольшой розоватый светильник, который разбавлял слегка гнетущую атмосферу веселым подмигиванием. — Здесь довольно уютно, — отмечает вслух.       — Кохэку, Намджун медленно поворачивает голову и отходит от открытого окна, словно моментально теряя здоровый интерес к разглядыванию внутреннего дворика с фонтаном искрящейся воды из разинутой пасти змеиной головы. — Давно не виделись, — кивает в знак приветствия и словно новыми глазами разглядывает недоверчиво. — Что это за место?       Чонгук лукаво улыбается и усаживается медленно на край кровати, приглаживая края черного кимоно.       — Это клан якудза, резиденция, — пожимая плечами, спокойно рассказывает, впиваясь насмешливым взглядом в спектр меняющихся эмоций на лице напротив. Забавно. Короткостриженный долгим нечитаемым взглядом впивается в собеседника, в родное лицо брата, который стал для него настоящей и единственной семьей, кривит измученную улыбку и играет напряженными желваками, прикрывая глаза. Понимает, что, отдавая ему все, взамен никогда не получалось то, что хотел. Кохэку никогда не раскрывал все карты, словно темная лошадка, мог одновременно говорить все, а в то же время — ничего. И он один из последних все узнает. Как нелепо.       — Значит, ты якудза? — подытоживает мысль, когда проходит добрых минут десять, а на лице ни мускул не дрогнул, лишь капли разочарования в черных, словно патока, глазах.       Чонгук слабо кивает и следит за другом, чья агрессия и ярость никогда не были ему подвластны. Он из тех, кого берут за рога яркие эмоции и ведут, словно слепого разъяренного быка, что, кроме злости и желания все разрушить, не умеет. Намджун молчит, а после широко улыбается и кивает, сжимая до побеления костяшек кулаки, убирая взгляд и лицо обратно к окну, стараясь успокоить внутренний гнев и злость.       — Я не мог тебе рассказать, мне была важнее твоя жизнь, — Накагаву поднимается на обе ноги и медленно, словно крадучись, приближается к близкому другу, — Отец мог убить тебя, если бы узнал. Но сейчас его нет, поэтому я готов рассказать тебе все с самого начала, если пообещаешь не сбежать трусливо поджав хвост, — после слов, словно невзначай, сам пожимает плечами, укладывая увесистую в чернильных рисунках ладонь на широкие напряженные плечи.       — Откуда я могу знать, что ты снова не врешь? — в голосе слышится искреннее, еле уловимое боль и раздражение, а зубы сводит от собственной слабости. Ведь защитить свою семью, когда так яро был уверен в своей силе, он не смог. Защищали его, но не он.       — Я монстр. Не человек, а чудовище и зверь, — Чонгук еле шепчет, глядя на спину лучшего друга, и лишь горько усмехается. — Со мной проводили опыты, и моя жизнь перестала быть моей.       — Кохэку?       — Зови меня настоящим именем. Я Чонгук.