unrecognized

      Не уймется крик и визг раненого, не заглушить рев страшного зверя, не вырвать жестокость и страх, смешавшиеся.       В одном человеке.       Намджун глотал воздух тяжелыми вздохами, легкие безудержно и грубо саднило от переполняющих его боли, страха и злости. Разорван когтями жестоких зверей, каких и людьми назвать невозможно, в голове пульсирует мысль о мщении, а явственнее кажется расправа разгневанного палача.       Навлекли на себя гнев зверя, и пощады не миновать никому.       Казалось, минуты проходили слишком медленно, ведь за тринадцать минут Ким трясущимися пальцами набирал номер знакомых врачей, что после каждой редкой перестрелки или драки помогали ему вернуть и вдохнуть жизнь в стальные мышцы. Но руки не слушались, как и экран мобильного, залитый алой жидкостью.       Разгневанно понимает, что силы уходят слишком быстро, а темное и устрашающее пятно в правом боку лишь увеличивалось, словно смеясь над корейцем. Смерть шагает за каждым из них по пятам, словно все близкие бегут по краю пропасти вместе с ним, срываясь и обратно взбираясь. Он не может умереть, на него положился Кохэку, ставший для Намджуна важнее семьи, матери или детей, не родившихся. Его мальчика украли, снова забрали на муки, а виной всему он, не сумевший защитить что-то дорогое сердцу духовного брата.       Ненавидит себя за слабость.       Вновь проверяет огромную рану, зажимает кулаком в надежде остановить кровь и старательно поднимается на ослабевшие ноги, облокотившись мокрой ладонью о голую серую стену, словно намекающую на его унылую судьбу.       Слышит тихие шаги по дому, сквозняк, проходимый от гостиной вглубь дома, и хмурится, ведь чужак забрался в его личную обитель, явно без приятных мыслей. Отбиваться гонщик не сможет, даже на ногах стоять уверенно сил нет, и с огромной досадой приходится принимать то, что он так быстро простится с жизнью и окунется с головой в чертоги Ада.       — Хорошо они тебя приложили, — мурлыкающий высокий голос не спутает, за несколько дней выучил и сможет узнать в каждом углу, ведь его обладатель приносит с собой лишь негатив и тупую, подпитывающуюся с каждым разом ненависть. Ким громко рычит, направляет черные глаза в сторону и замечает появившегося в поле зрения Чимина — выглядел слишком расслабленно и хаотично, розовые волосы торчали в разные стороны, а светлые и яркие глаза, словно у дикой кошки, горели ярким огнем и словно насмехались над чужим положением. Намджун перед ним выглядит донельзя жалко, неестественно грязно и бледно, словно через мгновение и сердце остановится.       — А все ради Ким Тэхена! Неужели ты готов идти на такую жертву ради неизвестного мальчишки?       Грациозно выходит под лунный свет, где яркий спутник Земли горел ярче обычного, переливаясь оттенками белесого. Усмешка на пухлых губах меняла выражение лица старшего мужчины в более свирепое и кровожадное, ведь даже при смерти готов отдать последние силы, что удерживал в себе на растерзание глупого бездельника.       — Не совсем уверен, что это твое дело, — не с того начинает, ведь фразы Пака поджигали внутреннюю агрессию и ярость в нечто большее и опасное, застилавшее перед глазами весь мир и разум. — Какого черта ты делаешь в моем доме? — неистовая враждебность вырвалась наружу громким криком прокуренного баса. Оба прибывали в тихом молчании после сказанной фразы, сверля друг друга непонятным взглядом.       — Разве важно сейчас то, как я мастерски попал в огромное открытое окно, или то, что тебе нужна помощь? — Чимин тихо рассуждает, усаживается на холодный и грязный пол, склоняя весело голову вбок, словно показывая свое явное равнодушие к состоянию жильца. — Я запросто могу тебя подлатать и отвезти к врачу, но тебе стоит хорошо попросить.       Намджун уверен, что лицом демона является Кохэку, а чертового дьявола — Чимин. Никто и никогда так не унижал его, словно между строк принуждая взмолиться за помощью своего же соперника.       Чертовски выводит из себя.       — Кто для тебя Тэхен? — внезапно меняет тему и морщится, когда пальцы на ране, кровавой и темной до жути, немеют от длительного напряжения, отчего в голове сплошь один лишь непроглядный туман кончины. — Друг? Брат? Возлюбленный?       Громкий, переливистый смех сравним с песнью жаворонка и концертом соловья, слышится что-то удручающее, словно раны на душе вновь открылись, показывая всю боль и страдание внутри. Но Намджуну не понять, слишком этот человек таинственен и страшен, за его спиной, как чудится, немало секретов и тайн, от которых стоит держаться подальше.       Не боится, но понимает, что за милой улыбкой и кукольным лицом стоит не человек, а что-то хуже и страшнее, чего и в помине быть не может.       — Старые друзья детства, если говорить коротко и ясно, — поясняет чересчур спокойно, не выдавая явно проснувшиеся отвратные мысли, словно червь страха и покойного раздражения вернулся, давая захлебнуться в собственной желчи изнутри.       У каждого свое страдание, от этого не легче.       Низкорослый мальчишка медленно приближается с грацией кошки, хищник остается хищником, и взгляд не меняется, словно предостерегает о том, что ему совсем непонятно и неизвестно. Все люди хранят какие-либо тайны в своей тени, но что, если тайн в человеке намного больше, чем его честности? Останавливается прямо напротив Джуна, смотрит в замыленные болью глаза и давит очередную усмешку на губах, словно видеть чужое страдание приносит небывалую радость. Прикладывает телефон к уху и следит — за каждым вдохом и меняющимся выражением лица, но ничего не происходит, ведь Намджун медленно, но верно умирал.       — Пять минут приехать на адрес, что минуту назад высветился у тебя на экране, Габриэль, — убирает черный экран и улыбается по-детски наивно и глупо, словно сделал что-то из ряда вон выходящее и просит похвалы.       — Решил попросить своих дружков помочь меня прикончить? — тихо шипит через губы светловолосый, наблюдая за эмоциями напротив сидящего мальчика. — Один даже с этим не справишься.       — Наоборот, глупый громила. Спасти.       Глупый? Громила? Не верит своим ушам и на миг выпадает из реальности, слишком долго анализируя сказанные слова. Не верит, что человек, с которым у них потенциальная вражда и ярость друг на друга, возомнит себя героем и вытащит его с того света, где он уже одной ногой стоит.       — К сожалению, я не врач, и моих знаний первой помощи будет слишком мало, — продолжает, блуждая взглядом по одеревеневшей и изредка дышащей физиономии. — Будешь должен ценой жизни, выпадет воля спасти меня или кого-то из своих дружков, тебе не придется выбирать.       Глупая уверенность.       — С чего ты взял, что я сделаю так, как ты хочешь? — смешок, сквозь боль в улыбке.       — Потому что иначе ты бы не отдавал свою жизнь за жизнь Тэхена. Ты должен Кохэку, я прав? — вопрос игнорируется, — Однажды он спас тебе жизнь, и ты рискуешь своей, чтобы отдать должное. Так и здесь, человек своих принципов не переступит, когда они — часть его жизни.       — С тобой мы враги, а Накагаву мне брат, хоть и некровный. Мне незачем спасать жизнь тому, кто мне ее портит, — выплевывает, словно яд. Как может столь ужасный человек, лишенный уважения, чувств и человечности, сравнивать себя со справедливым и человечным Кохэку? И права не имеет.       Первый убьет всех, чтобы спасти лишь себя, а второй убьет себя и мир, лишь бы сохранить жизнь любимого.       — Мы с ним похожи. Я — монстр, и он тоже. Только ты ничего не знаешь, ведь тебя оставили в дураках. Даже Тэхен в курсе всех дел, а ты остаешься в стороне лишь для того, чтобы выполнять волю своего якобы друга. Переспать с Масами, чтобы она не лезла в чужие отношения, убить человека, который насолил лишь кому-то из двоих, отдавать жизнь за мальчика, который ему небезразличен, — Чимин смеется лишь глазами, но все тело и каждый мускул напряжен до безумства. — Ты оружие в чужих руках, чтобы исполнять самую грязную работу. Разве между братьями, хоть и духовными, могут быть столь масштабные секреты? — Намджуна топят двумя руками в его наивной привязанности и плоских соображениях. Ты глупый, раз не разглядел очевидного. Мир Кохэку целиком и полностью крутится вокруг Тэхена, скажи второй убить тебя, он сделает без промедления.       ...Такова твоя судьба, остается не озвученным.       Ким молчит, лишь кусает сероватые губы от нахлынувшей ярости в сторону Пака и не совсем уверен, что не ненавидит себя и друга за столь верные утверждения. Не хочется верить, живет лишь тем, что обязан своей жизнью и бьющимся сердцем только Накагаву.       — Не хочу слушать это, ты не больше меня знаешь, что здесь творится.       Уверен в обратном.       Чимин не отвечает. Пухлые, розоватые губы растягиваются в снисходительной улыбке, как улыбаются родители на незрелость и глупость своего чада, глаза опускаются на одежду Кима, что полностью пропитана теряющейся из организма кровью. Качает головой, ведя личный диалог с самим собой в голове, или корейцу это лишь показалось. Почему-то именно сейчас даже вид младшего не выводил его из себя, а виной всему его еле держащееся сознание от отключки. Не хотел перед смертью видеть узкие светлые глаза и улыбку, разрушающую мужское эго в крупицы. Он унижен, не кем-то другим, а Пак Чимином, с кем идет вечная борьба.       Кулаки ужасно чесались проехаться по лицу розоволосого или пожать руку так, чтобы она с грохотом отвалилась.       Звук подъехавшей машины оба не смогли проигнорировать, старший поднимает глаза заинтересованно, но медленно и без всяких усилий, а второй резво вскакивает на короткие, худые ноги, обтянутые узкими синими джинсами с рваными отверстиями, изображая добродушную улыбку на лице. Гаражные двери, что служили входом лишь в те случаи, когда кто-то из знакомых собирался ввалиться в диком опьянении или когда сам Намджун пребывал в нетрезвом, до ужаса, виде, широко раскрываются, а на пороге вырастает жилистая, высокая фигура американца, что, пожав руку Паку и не скрыв напряженной улыбки, с позволения мальчика вышел вперед и заставил мужчину скривиться от веющего холода.       — Пациент? — Пак в ответ лишь кивает на Кима, а тот старается перевести сказанный на английском вопрос, в котором был чертовски плох. Когда Кохэку рассказывал про выход в международный рынок с бизнесом отца и часовой разговор с американским представителем, Киму хотелось провалиться, ведь ничего из сказанного он не понял.       У мужчины оказались редкие, едва ли не осыпающиеся волосы на каждом шагу, выглядели словно детский пушок, а серьезный взгляд смешил и не давал поверить при таком внешнем виде в чужой профессионализм. Названный Габриэлем опускается на корточки перед Кимом, с усилием убирает руку мужчины с раны и рвет слишком быстро и неуловимо кусок ткани его некогда новой, розоватой рубашки на части, скользя внимательно по пулевому ранению.       — Повезло, ведь выстрели чуть выше, он умер бы на месте.       Намджуну пришлось задуматься, действительно ли повезло в том, что он умирает мучительно, а не молниеносно, как множество хороших и порядочных людей. Он давно не считает себя лучшим и добрым человеком, но не считал себя отбитым монстром, готовым отнять жизнь у каждого, кто не так глянет ему в глаза. Разве что довести до полусмерти.       Несколько мужчин входят с каталкой, огромной и широкой, как и он сам. Не без чужой помощи он оказывается на ней и успевает лишь тяжело выдохнуть, как видит перед собой миловидную улыбку и испускающее фибры радости, гармонии и победы лицо. Чимин победил, он сделает Кима такой же собачкой, каким он был и является для Накагаву-младшего. Сон забирает его силы и разум вместе с собой в более благоприятное место, надеется, что успеет встать на ноги и помочь исправить совершенную им и Кохэку ошибку — потерю Тэхена.       Его он никогда винить не станет, как утопилась в своих чувствах и ярости Масами. Девушку не вернуть, готова стоять до конца за то, что упустила, забылась, не смогла удержать то, что в праве ее никогда и не было. Тэхен слишком многое пережил, и гонщик ему сочувствует. Связаться с Кохэку была одна из его ошибок, но стать с ним одним целым — преступление против себя. Никогда не знаешь, от кого и когда ждать нож в спину, крутя какие-либо романы с людьми, что находятся прямиком в мафии.       Тэхена Кохэку обязан защитить, раз протянул между ними спутанную паутину чувств.       — Я даже не знал, что он гей, — одними губами и с улыбкой проговаривает Джун, находясь в полусне, тихо смеясь тому, что глупость сама пришла в его голову, наравне с проблемами, настигнувшими всех их.

***

      Рвет и мечет.       Рвет и мечет, не в силах найти. Отец плюнул ему в душу, что давно сгнила и отравилась не без чужой помощи. Увез единственного и преданного, что без страха дал вызов самой судьбе, находясь непозволительно близко к чудовищу, ставшему личным ручным зверем, готовым загрызть глотки за упавший единственный волосок.       Особняк мафиози, некогда наполненный искусственным светом и жизнью, оказался пуст, ни одна живая душа не осталась, словно здесь никто и никогда не жил. Убранные до идеала комнаты, осевшая пыль в некоторых местах, голые стены без единой картины викторианской эпохи, словом, эклектического искусства Англии. Даже чуткие нотки приятного и родного аромата Чонгук не был в силах почувствовать. Оставалось крушить, ломать ненужные оставшиеся вещи, в основном мебель, рычать на испуганных людей, что нанял несколько часов назад, а изнутри крошиться на мелкие частицы.       С какого момента ему стало так важно знать, что один единственный человек будет рядом? Истерзанный, сломанный, поставлен наперекор самой судьбе, что словно истеричка била в спину каждый раз, не давая и шанса на воссоединение.       Этот мир против них, против двоих.       Одно он точно знает — он его прячет. Если не поторопится, придется искать за пределами Японии.       — Подойди, — кивает одному из парней, что в страхе зажимал холодное оружие между двух ладоней, кидая беспорядочные взгляды в стороны. Весь дрожит, боится вызвать новый поток гнева столь жестоко прославившегося человека в узких кругах. Его знают лишь те, кто знаком с черным рынком, нелегальными гонками или напрямую с его отцом. Страшит, и ему это не в новинку. — Ты должен узнать, где сейчас Ким Намджун и Фудзивара Масами, — рычит, добавляя: — Живо.       Несколько человек уходят, оставляя его практически в одиночестве, что шло ему на руку. Он не успокоит бешено бьющееся в разные стороны животное, чьи красные глаза горят страшнее самого яркого костра, когти впиваются в грудную клетку, стирая ребра в белый порошок. Вой слышится звоном в ушах, он готов сойти с ума от бушующей стихии внутри себя, но сделать ничего не может, ведь его успокоит лишь запах, ставший наркотиком личным, и ореховые, огромные глаза, доверяющие ему чуть ли не Вселенную. Чон касается потрескавшихся губ холодными фалангами, все еще ощущает приятный вкус вишневых, тягучесть, подобно весеннему меду, вперемешку с ярким запахом ромашек.       Чаще всего от Тэхена пахло ромашками и свободой. Словно только он своими руками в состоянии открыть двери для животного, живущего на цепи, и дать почувствовать настоящий полет, несравнимый ни с чем.       Чон знает, кто он и что представляет. Не просто монстр, а людоед, совершенно походящий на полосатого тигра. Только вот после появления Тэхена он не убивал забавы ради или же утолить вечный голод. Оказывается, его можно утолить, вдохнув запах мальчишки, а устранить ярость поможет легкая улыбка на бледном лице.       На безупречном лице.       — Господин Накагаву, — слышит неуверенный шепот и мужчина быстро выныривает из пучины липких мыслей, заставляя отрезвить разум, поглощенный тоской, — Готово. Господин Ким сейчас находится в больнице с тяжелым пулевым ранением, его жизни ничто не угрожает, без сознания. Госпожа Фудзивара в баре «Ночной визит» с двух часов ночи в компании некоего Утиямы Цубасы. — Кохэку кивает, не обрадован подобным новостям, и вновь заключает, что действовать придется в одиночку, полагаясь гонимым желанием зверя — найти и скрыть.       — Предупреди всех людей, чтобы ждали моего прямого приказа через звонок. Ни одна живая душа не смеет последовать по моим следам, ваша задача — ждать и терпеть, а после сразу же мчаться по адресу, — в голосе звучит сталь, нотка ярости и нескончаемая хрипотца, значащая лишь одно:       Ему страшно. Впервые за столько лет жизни другим именем он по-настоящему боится.       Все происходит, как и было велено: внедорожники, окрашенные сугубо в черный смолистый цвет, остаются возле огромного особняка, а Чонгук жмет на педаль туатары с новой силой, даже малышка удивилась столь сильному порыву, мятая, пережившая не первую перестрелку и, как чувствует сам Чон, не последнюю.       Останавливается вблизи собственного дома, что стал делить с мальчишкой, какими мысли мыли занятыми стабильно. В нос ударяет сладкий запах, что не успел исчезнуть. Остается в полном одиночестве вместе с метавшимся в разные стороны животным. Невыносимо чувствовать и не видеть. Лишь бы в глаза заглянуть и увидеть собственную погибель. Чонгук сам себе перестал принадлежать, слишком много Тэхена в его голове, и он ничуть не огорчен, ведь вытащит даже с того света, плюнув каждому вязкой слюной в лицо. Озэму он перестал принадлежать, жучок, прикрепленный к спинному мозгу, давно уступил неимоверно сильным и ярким чувствам и эмоциям, что взрывались внутри, словно фейерверк. Запах осел неиссякаемым осадком в легких, каждая частичка его тела пропиталась, и вытравить не сможет никогда, отравится и умрет в блаженстве, зарываясь носом в глупые ромашки.       Чон Чонгук еще глупее.       Перед ним мир становится мельче и привычнее, он призрак, уродливое чудовище, гонимое желанием и страхом, в огромной скорости ищет, словно ищейка, и радуется, словно щенок малолетний, найдя нужный след. Чувствует, что жив и нуждается в нем, а он, в свою очередь, нуждается в Ким Тэхене, чья душа горела и жаждала спасения в облике монстра. Передвигается бесшумно, едва касаясь лапами поверхности отсыревшей и холодной земли. Холодное утро давно наступило, чье солнце неисправимо сушило и резало глаза, а яркие лучи словно указывали верную дорогу, освещая крупные капли росы на высокой и едва шелестящей траве.       Дрожали даже мертвые листья от ярости, выплескивающейся через край.

***

      С едва уловимыми лучами нового рассвета Юнги еле открыл нависшие веки, ощущая непривычную мягкость под телом и теплоту вокруг. Комната выглядела слишком шикарно, если бы он оказался по божьей милости, его молитвам дома. К великому сожалению, он все еще в плену у сумасшедшего ублюдка, каждый сантиметр тела ныл и крошился от частых ударов и чернеющих, словно черные дыры, гематом. Заставив себя выпрямиться, почувствовал, как по телу пробежался ледяной холодок.       Он полностью обнажен.       — Только не это, — жалобный писк слышится как загробный вой, ненависть плотной пеленой застилала разум и здравость, а конечности пришли в дрожь, ведь единственное желание Хосока он отказывался исполнить, и именно в этом он держал вечную победу в многочисленных проигрышах на выживание.       Но именно сейчас он понял, какой властью может обладать человек над чужими жизнями, и что Юнги в конце концов проиграл.       Громкий стук в двери заставил, словно на иглах, подскочить и прижать к раскрашенному телу синяками и уродскими ранами мягкое одеяло. На пороге появилась рослая фигура — мужчина был словно с иголочки: идеальный по форме и фигуре клетчатый костюм, вьющиеся уложенные волосы и блестящие новизной туфли с острыми носами. Словно принц прекрасен, но уродлив душой.       — Белоснежка проснулась? Я уж думал, что спать ты будешь всю вечность, — тихий смех, и дверь за спиной мужчины закрывается, оставляя Мина, словно загнанную добычу, дрожать от страха наедине. — Как тебе твоя новая комната? Думаю, намного лучше предыдущей. — Острый, холодный взгляд разнился с теплой улыбкой, отчего внутри Юнги порождалась новая порция ненависти.       — Пошел к черту, ублюдок. Не можешь держать свое достоинство в штанах и трахаешь спящих людей? — слова пропитаны ядом, а на лице лишь пылкая жажда чужой крови и расплаты, где в черных зрачках плясали ужасающие бесы, — Животное.       Тишину прорезает громкий хохот Хосока и ломающий кости и любую уверенность острый взгляд хищника, готового разорвать свою жертву на мелкие кусочки и насладиться горячим вкусом крови. Мин боится, дрожит всем телом и держит ком слез внутри себя, стараясь держать гордое лицо перед объектом своей ненависти.       — Если бы я хотел тебя просто трахнуть, я бы сделал это уже давно, милый мой. — Чон медленно сокращает расстояние, а внутри младшего загорается паника и ужас, несравнимый ни с чем, ведь он — прижат спиной к стене, а дьявол становится все ближе и ближе, где можно было различить ледяное дыхание покойника. — Я жду, когда ты сломаешься и начнешь меня умолять. Когда ты добровольно станешь моей игрушкой, ни тебе, ни твоим близким опасность больше не будет угрожать. — Каждая фраза вырывала по кусочку крылья Мина, что дали ему родители и его своенравная жизнь, вырывали так, словно вместе с оставшимися внутренними органами.       Его семья в опасности из-за него.       — Не смей их трогать, больной! — Мин кричит во все оставшиеся силы, врезается кулаками в широкую грудь, пытаясь либо покалечить, либо держать расстояние от личного маньяка. Слезы вырвались наружу, а паника поменялась местами с горечью и обидой, что душили и ломали каждую косточку, призывая к здравомыслию.       — У тебя есть шанс, — Хосок играется, удерживает мальчишку за талию нежно и не без нежной улыбки и сладкой манеры общения, не давая упасть на пол и встретиться поцелуем с холодной поверхностью, — Прими мои условия, и я оставлю их в покое. Иначе умрет каждый, кто тебе дорог, а после ты станешь уже по моей воле игрушкой.       Глаза мужчины горели безумным пламенем, языки словно лизали черную радужку, и Юнги мог поклясться, что страшнее и ужаснее человека он в жизни не видел. Нечеловеческая жестокость и желание превосходства, садизм и любовь к убийствам и страданиям — это вовсе не человек, это нечто хуже настолько, что даже дикие животные не сравнятся своей жестокостью с ним.       — Я все равно тебя сломаю, — мужчина грубо бросает младшего на кровать, отчего Юнги застыл в немом шоке, потеряв силы к любому движению. Его давили слезы и сказанные чужим ртом слова, ведь обрек он не только себя на страдание, но и единственную семью в его жизни. Широкая ладонь в черной перчатке сжимает его шею до удушья, отчего слезы катятся крупными шариками на белую простынь, вторая рука грязно исследует каждый сантиметр его бедер, и младшему хотелось лишь выцарапать чужие глаза и оторвать руки, лишь бы его не касались.       Но смиренно лежит, и уже во второй раз он точно проиграл. Это чудовище знает слабые места людей и красиво вонзает ножи в спину, заставляя прогнуться под собой.       — Я ведь хотел, чтобы было как у всех. Без насилия и с твоим согласием, были бы красивой парой. Но ты, как идиот, побежал на ебучие гонки и сел к другому мужику в машину, — Юнги дергается и задыхается от нахлынувшего страха, а мужчина становится еще мрачнее и больно сжимает покрасневшие худые ноги, заставляя выть в его же перчатку раненым волком. — Я тебя за это не простил, получи свое наказание.       Мальчик на глазах ломается и слезно молит бога в помощи. Провинился настолько, что испытывает худший кошмар своей жизни.       Это жизнь сыграла с ним злую шутку, ни в этой, ни в следующей — он не будет счастлив.       Прикусывает язык до яркой боли по всему телу, ощущает во рту неприятный вкус железа и морщится, заставляя себя молчать и не издавать малейших звуков, ведь единственное, что не может получить этот моральный урод, — те эмоции, которые он желает видеть. Хосок словно обезумел. С ума сошел и не контролирует дикое вырывающееся желание внутри, словно его крупицы разума проели дикие, внутренние демоны. Рычит слабо, туман перед глазами не дает сконцентрироваться на чем-то одном, а слабый и изнывающий в страхе и боли Юнги ловит чужую секундную слабость и в чувствах, рефлексах бьет с последних сил мужчине в челюсть и давит подушечками пальцев на глаза, старший воет раненым зверем и расплывается в широкой и уродской улыбке, что плавно переходит в громкий и заливистый смех.       Словно гиена.       Мин падает на холодный пол, в истерике кидается в сторону двери и, сделав два движения оставшимся внутри ключом, вырывается наружу, в узкий неосвещенный коридор, где утихают любые звуки, даже тяжелое, прерывистое дыхание от страха и безумства. Дрожащие бледные ноги становятся словно вата, тяжелеют в несколько раз, а в ушах громко звенит и мешает двигаться чуть быстрее, а у мальчишки каждая секунда на счету, ведь его свобода зависит лишь от него одного.       Шаг — тело становится тяжелее, в глазах мелькают мушки, а звон обволакивает и заставляет скривиться от ощутимой боли. Еще шаг — Юнги держится мокрой ладонью о голую стену, шумно пытаясь вдохнуть воздух, легкие словно в несколько раз сжало, и каждый вздох давался с огромной болью.       Монстр в облике Хосока предусмотрел все, каждый неожиданный поворот, чтобы никогда и ни за что не потерять Мина.       — Сукин сын, успел даже отравить, — скрипит челюстью и давится подзывающими рвотными массами во рту, неприятный привкус вызывал еще несколько позывов, и блондин, собрав силы, со всех ног пустился вперед по коридору в призрачной надежде выбраться из темного кошмара.       — От судьбы не уйдешь, верно, мой мальчик? Юнги многозначительно мычит, когда его резко хватают мертвой и стальной хваткой за мокрые волосы и тянут назад, все тело отзывается болью, а сознание грозится покинуть его, и впервые мальчик был бы этому только счастлив. — Ты ведь у меня во владениях, далеко не убежишь, а до Японии точно не доберешься.       — Убей меня, — шипит сквозь зубы и бьется головой о твердый пол, выплевывая несколько сгустков крови. — Пожалуйста, Хосок, просто убей меня..       — Слишком просто, — голос грубый и агрессивный, схож с рычанием огромного тигра, два горящих глаза в злости и ненависти встречают с белоснежной улыбкой, а противные лишь одному ему ладони толкают еле дышащее тело обратно в комнату, запирая на всевозможные замки.       Ему и правда не сбежать, он погряз в настоящем аду.       Мин отбросил все попытки какой-либо борьбы, оставалось лишь безжизненно, не моргая, смотреть в темный потолок и всеми мыслями и силами возвращаться обратно, к строгим родителям и в объятия матери, на любимые гонки и громкий шум двигателя, к уродским одноклассникам, которые в сравнении с чудовищем казались ему обычными детьми. Лишь единственная слеза скатилась по бледной впавшей щеке и попала соленым привкусом в рот, на этом Юнги заставил себя отключиться, ведь чувствовать грубые укусы и поцелуи по телу ему было слишком противно.       Спасет ли Всевышний его от кошмара наяву?

***

      Тэхен тяжело дышит, каждый вдох дается с большим трудом, и казалось, что время остановилось, оставляя его наедине с его страшным кошмаром. Гадал, в какой момент его жизнь повернулась и изменилась настолько кардинально, что он стал куклой, с которой старались обращаться с каждым разом все хуже, заставляя пожалеть о том, что его жизнь сохранилась. Он зажался в угол, не показывал признаки жизни и молился всем известным богам на спасение, ведь это единственное, что он мог сделать.       В его жизни появился устрашающий мужчина, одним взглядом показывающий, где его место, а где место других. Он боялся его и боится, ведь мир вокруг разрушился, а сам Ким каждый день собирает себя по частичкам. Единственный выход — бежать сломя голову, забыть каждый прожитый момент, отключить странные, противоречивые чувства внутри и начать жизнь с нового листа, дав себе возможность вернуться.       Но у него никогда это не получится, из-за работы и внутренних принципов он всегда идет до конца.       — Еще живой? — мужчина, резко открывший дверь в комнату, ослепил ворвавшимся светом блондина, отчего кореец зажмурился и каждым ослабленным мускулом напрягся.       Пришла ли в этот раз его смерть?       — Не дождешься, — выплюнул, словно яд, глаза горели ярким огнем, ощетинился, словно загнанное животное, готовое бороться за свою жизнь. Накагаву отметил, что с такой жаждой его крови и смерти смотрел лишь собственный сын.       — У Кохэку научился огрызаться? — смеется, а Тэхену хочется разорвать эту гнусную улыбку и заставить седоволосого давиться своими же золотыми зубами.       Озэму медленно приблизился, остановился, словно впервые изучая и удовлетворительно кивнул, его люди хорошо служат и выполняют приказы, ведь на бледном, смазливом лице виднелись яркие кровоподтеки и черные синяки — слишком жалко выглядел. Мужчина наклонился, Тэхен различил дорогой парфюм и словно начал задыхаться от противного ему запаха: от него пахло кровью и смертью, дорогим алкоголем и сигаретами. Отвратительно.       Ему хочется отомстить.       Тэхен неожиданно для себя и мужчины в костюме резко приблизился с ядовитой и безумной улыбкой, мокрая челка упала на глаза, а на губах капли крови двинулись к подбородку, сделав из него настоящего безумца. В открывшихся от изумления глазах Накагавы читалась усмешка и яркое презрение, ненависть и жажда крови, Ким чувствовал, что его жизнь висит на волоске и ее оборвать можно в любой момент.       Он знает, что ждет Кохэку, сделав из его смерти публичную и постыдную казнь.       Через несколько секунд зрительного контакта Тэхен хватает из последних сил мужчину за ворот белой рубашки и шепчет в самое ухо с легкой издевкой:       — Ты скоро сдохнешь, старик, а твое место займет Кохэку. Ты боишься его, поэтому я нужен тебе, потому что иначе ты станешь трупом. Я не боюсь смерти, но моя жизнь сейчас спасает твою, — отпускает, чувствуя, что вышел победителем в немой схватке, а побагровевшее лицо Озэму лишь доказывало это.       Ким знал, что последует за яростью безумца, и задержал дыхание, когда сильные удары посыпались на лицо и тело. Выдерживал, стараясь держать под контролем дыхание. Вновь заносит кулак над дрожащим телом, пелена перед глазами не давала контролировать движения и силу, но не кулак так и не успел опуститься.       Рука Озэму в мгновении ока лежала перед его ногами, создавая ярко-красную лужу крови, а в глазах пронеслась толика ужаса и страха.       — Пора отплатить за каждый удар на его теле, отец. Втрое.       Рычание животного и грубый голос, внутри образовался ком, и тело парализовало страхом. Каждый ощущал ту ненависть, злость и опасность, что шла прямиком от Чонгука.       — Мразь! Как ты посмел меня коснуться? Я твой отец и управляю тобой, а сейчас убью тебя! — Накагаву старший взревел, громко закричал и упал на пол, держась оставшейся рукой за окровавленное место, откуда струей, пульсируя, выходила кровь. Тэхен дрожал, тошнота и рвота подступили к горлу, выдавая из него тихий скулеж, он хотел исчезнуть или провалиться, но не видеть ужасающую картину.       — Тэхен, — он перевел взгляд на блондина, что невидящими глазами уставился на бьющегося в конвульсиях и дико кричащего мужчину, — не слышит. — Тэхен, услышь меня, не смотри туда.       Его плечи сжали сильные руки, вытянувшиеся когти чуть царапали, но не приводили в чувство, лишь уловимый личный аромат, исходящий от Чона, заставил тяжелее дышать и моргнуть, капая крупными слезами на пол. Кохэку провел кончиком носа по светлым волосам, вдохнул нежный и такой нужный аромат мальчишки, слыша, как дико рвется и бьется в грудную клетку сердце, а зверь внутри ластится, желая прильнуть и уснуть крепким сном, ведь слишком устал.       — Я защищу тебя, но тебе надо закрыть глаза и стараться не слушать, хорошо? — легкий кивок и заплаканные, полные ужаса и страха оленьи глаза устремляются в мужчину, осматривая каждый знакомый миллиметр.       Он пришел сюда за ним, и он его защитит. Дикий кошмар каждого, но его личное спасение.       Повинуется, закрывает глаза дрожащими ладонями и считает совсем тихо, старается успокоиться и полностью доверяет свою жизнь хищнику, что, расправив плечи, поднялся на ноги и криво ухмыльнулся.       Его зверь вдоволь накормит себя чужой болью и смертью, напьется кровью и слезами мольбы.       На крики сбежалась оставшаяся охрана дома, которая не встретилась Кохэку на пути, вся гостиная и коридоры были завалены растерзанными трупами, а помещение пропиталось кровью и приближающейся смертью для работников, смиренно выполняющих свой долг о защите покровителя. Чонгук взревел, острые когти удлинились в несколько раз, чудовищные клыки блестели в животном, опасном оскале, а глаза горели ярким огнем. Предупреждает, что не остановится и перебьет каждого, заставит захлебнуться в собственной крови. Ловит пули телом, не чувствует боли, а лишь плавно и быстро двигается, словно ловкая кошка, и лишает умелых людей жизни. Вырывает сердца и сжирает, наполняя свое тело энергией, бушующим голодом и яростью.       Накажет за причинившую боль мальчишке, при взгляде которого все дыхание сбивается.       Вокруг мощного, огромного монстра собралась куча трупов, тихие стоны заглушило громкое рычание и дыхание, а руки оказались вновь по локоть в крови.       Его личное кладбище никогда не перестанет расти.       — Они так просто не оставят это, пойдешь за мной в могилу, — мужчина издавал последние вздохи, захлебывался алой жидкостью и грубо смеялся, поднимаясь с последних сил на ноги, — они убьют тебя и этого мальчишку, глупец.       — Ты не умрешь, — рычит Чонгук, медленно приближаясь к названному отцу, — еще не время войны. Я отправлю тебя в ад лишь тогда, сумасшедший старик, — Кохэку грубо передавливает обрубок чужой руки и наслаждается стонами боли. — Твой сын давно умер, Озэму. Ты сам убил мальчика, когда узнал об измене своей жены, а после него и на нее направил пули. Ты больной ублюдок и заслужил куда мучительнее смерть.       Чонгук резко кусает свою же окровавленную ладонь и дергает старика за волосы, заставляя испить несколько капель, насмешливо глядя в темные глаза, полные страха и безумства.       — Мои люди скоро прибудут, а это сохранит тебе жизнь до того, как окажешься в подвале моего дома, точно так же, как ты поступил с моим Тэхеном.       Отбрасывает от себя, словно мусор, старшего Накагаву и вплотную подходит к объекту вечного воздыхания, возвращая себе человеческий облик. Животное внутри него не успокоилось, недостаточно жизней забрало за мальчишку, но пугать его он точно не имеет права.       Он его защита.       — Пойдем домой, Тэхен. Тебе стоит отдохнуть и залечить свои раны, — в грубом голосе сквозит нежность и забота, сильные руки обхватывают дрожащее тело и отрывают от холодного пола, пряча лицо в изгибе шеи. Тэхен слушает, но не отвечает, знает, что выбора у него больше нет.       Он марионетка в чужих руках, но чем дальше он находится от Кохэку, тем больше шанс найти смерть в руках врагов.       Неужели этот ад никогда не закончится?