срываясь вновь по кругу в бездну

В последние пару лет Кайа не уверен, что все, что он делает — правильно. И дело даже не в том, что большинство его поступков на первый взгляд совершенно лишены смысла, а следование плану в независимости от того, к чему этот план в итоге приведет — безумие в чистом виде. Просто, когда после очередного тяжелого выбора проходит некоторое время, начинаешь понимать, что можно было поступить по-другому. Или нельзя? Все, как в идиотских любовных и не только романах: тяжелая для главного героя эмоциональная сцена, необходимая для передачи читателю его подавленного состояния и атмосферы тоски и печали, обязательно содержит в себе упоминание дождя. Кайа хмуро поднимает голову. Льет, как из ведра, конечно же. Тяжелый вздох, попытка убрать мокрые волосы с лица успехом не увенчалась — ему бы, по-хорошему, укрыться где-нибудь, переждать ливень, ну или вовсе уйти домой, потому что, объективно, в этом месте ему делать нечего. Но могилу отца все-таки надо иногда навещать. И даже если Дилюк против — а Дилюк как раз-таки против, — Кайю это ни капли не смущает. Они уже не маленькие мальчики, чтобы спорить, что кому можно, а что нельзя. И если Дилюк внезапно решит выказать свои эксклюзивные права на свободное посещение этого места, то ему придется поднять на Альбериха меч, чего их отец очень даже не одобрил бы. Впрочем, обнажать оружие против названного брата Рагнвиндру не впервой. Кайа невесело усмехается, опускаясь перед надгробием на корточки. Обтянутые кожей перчаток ладони осторожно и деликатно смахивают с влажного темного мрамора мелкие травинки и веточки, не смытые проливным дождем. Приходить сюда всякий раз тяжело, как и в самый первый. Стоять, смотреть на аккуратно выбитые буквы имени, молчать, не находя в себе силы сказать хоть что-нибудь. Альберих кусает губы в нервном жесте, обводит подушечками пальцев имя человека, приютившего его когда-то, давшего новый дом и семью. А Кайа его… Предал? Дилюк считает, что да. Дилюк зовет его предателем, всем в округе твердит, что Кайа — редкостный лжец и все слова его делить надо даже не на два, а на десять. Дилюк вместо того, чтобы попытаться понять, вытащил свой огроменный клеймор с Пиро Глазом Бога наперевес и попытался отсечь брату башку. А потом и вовсе заявил, что Кайа ему больше не брат. — И я не знаю, что с этим теперь делать… — тихо шепчет Кайа могильной плите, зная, что ответа он от нее так никогда и не получит. Мертвые не отвечают. Мертвые до конца существования мира хранят свои тайны, и за то, чтобы их когда-нибудь узнать, надо заплатить невероятно высокую цену. Едва ли Кайа был готов на это пойти. Он приходит на могилу Крепуса не так часто, как, наверное, должно. Да, его вырастили в этой благородной и всеми уважаемой семье. Ему дали собственный угол, возможность развиваться, учиться. Возможность стать человеком. Крепус совершенно искренне считал этого мальчика своим сыном, но Кайа не может заставить себя приходить чаще. Ему физически невыносимо здесь находиться, и внутренности скручивает спазм всякий раз, как возникает мысль о походе сюда. Дело не в том, что он не любил Крепуса и не уважал его. Напротив, Кайа чувствовал себя глубоко обязанным ему, но вместе с этим стыдливо глушил внутри себя мысль, что без него все стало значительно проще и легче. Наверное, это — та самая причина, по которой теперь Дилюк его ненавидел. За легкость и сброшенный с души камень. За то, что теперь ему не надо выбирать ничью сторону и нести колоссальную ответственность за свой выбор. Это, в целом, был его выбор — обижаться или нет. Но Дилюк не был прав в одном: ответственность Кайа все-таки нес. Глаз Бога, полученный в тот роковой день — его ответственность, его тяжелое каждодневное напоминание о совершенном. О несовершенном. Ему нести эту ношу всю оставшуюся жизнь, засыпать и просыпаться с ее весом. Мир и Крио Архонт достаточно наказали Кайю Альбериха за его грехи. Дилюк, правда, считал иначе. — Что ты здесь делаешь? — вопрос сухой и колкий, его слышно даже сквозь шелест непрекращающегося дождя, но Кайа настолько к этому привык, что не подрывается с места, не оборачивается и даже не вздрагивает от звука голоса. Они начинают один и тот же разговор всякий раз, как Дилюку приспичит заглянуть на могилу отца. Хотя, что удивительного, если это происходит почти каждый месяц в один и тот же день, пусть Кайа и не придерживается такого жесткого графика, предпочитая появляться раз в пару месяцев. — Уже и слух пропил? — у Дилюка настроение паршивое, Альберих различает это с первой же буквы, но все также не стремится даже встать и обернуться. Потому что оно того явно не стоит. — А у тебя зрение пропало? Мне кажется, ты вполне видишь, что я делаю, — Кайа устало запрокидывает голову. Ради всех богов, почему каждый раз одно и то же? Одно. И. То. Же. Если это разновидность наказания и пытки, то, пожалуйста, он уже все осознал и больше в подобном не нуждается. Если ему нужно пройти весь ад круг за кругом для того, чтобы что-то для себя уяснить и принять, то… Ладно, с этим уже проблемы. Потому что Кайа не понимает, что еще ему нужно понять, чтобы это все закончилось. — Проваливай, — Рагнвиндр удивительно агрессивен сегодня. Какая вожжа ему под хвост попала только, чтобы вот так сразу, без прелюдий сразу к войне. Кайа слышит, как тот скрещивает на груди руки, медленно выдыхает, видимо, пытаясь себя успокоить. Дилюк вообще очень ревностно охранял все, что касалось его отца, особенно от Рыцарей Фавония, с которыми у него ныне сложились не самые приятельские отношения. Кайа в этом даже не был виноват, он оказался среди рыцарей уже после того, как Дилюк покинул Мондштадт, оставив свой Глаз Бога, но тем не менее. — А то что? — Альберих медленно встает. Ему совершенно не весело и, более того, заводить единственную доступную для них шарманку откровенно надоело. Воздух вокруг медленно леденеет. — Опять решишь пустить меня на шашлычки? Ну так ты мог сделать это и без того, чтобы ставить меня в известность. Иногда подлый удар в спину — единственно верный удар, — Кайа разводит в сторону руки, и капли, падающие на раскрытые ладони, мгновенно превращаются в кристально чистый лед. Кайа весь — воплощение вечного льда из далекой Снежной: крепкий, неприступный, опасный. Никогда не знаешь, что он в себе таит и на каком шаге ты внезапно провалишься вниз, чтобы навсегда исчезнуть в глубоких темных водах. — Ты можешь сколько угодно на меня злиться, можешь сколько угодно гнать меня взашей отовсюду, где только встречаешь меня, но ты не можешь отнять у меня шесть лет моей жизни, заявив, что Крепус Рагнвиндр — не мой отец, — чеканит каждое слово, каждый звук скрежетом рыхлого снега под ногами разносится по округе, перебивая затихающий ливень. Может, кровное родство их действительно не связывало, но связь эмоциональная — ее не вытравишь. Не сотрешь из истории рассказы на ночь, жесткие руки, обнимающие за плечи — не уничтожишь. Кайе и без того тошно. Тошно осознавать, что собственный родной отец бросил его здесь одного, сказав какую-то безумно глупую и непонятную фразу про надежду. Какую надежду? Надежду на что? У Кайи была надежда на новую жизнь, а потом все единовременно кончилось. — Так что кончай со своими угрозами, либо воплоти их уже в жизнь! — иногда Кайе кажется, что было бы лучше, если бы пять лет назад он не смог дать Дилюку отпор. Во многом потому, что сейчас Рагнвиндру не пришлось бы раз за разом наблюдать ненавистное ему лицо, терпеть шутки и издевки и всячески открещиваться от названного брата, делая вид, что его у него в жизни никогда не было. Кайа может стерпеть все: издевательства, смех, грубость и злость, но Дилюк постепенно приходит к тому, что он прекращает его замечать. Просто игнорирует, смотрит куда-то мимо. Не здоровается, когда это необходимо, жмет руку всем, кроме Кайи, а на него даже не бросает взгляд. И с одной стороны это не так плохо — живешь себе спокойно, строишь свою карьеру в Ордене, выпиваешь вечерами в веселой компании. А с другой — паршиво до невозможности. И мысль о крепкой петле на балке под потолком кажется уже не такой странной. У Дилюка сжимаются в кулаки руки. От того, что все бесит. От того, что Кайа прав и намеренно теперь бьет по больному. Потому что да, он не может так просто воплотить в жизнь все то, о чем говорил. Не может зарезать еще и этого человека, насадив его на клеймор подобно бабочке на игле. Потому что он уже потерял собственного отца. И его кровь будет на руках сына целую вечность. Иногда ему кажется, что надо быть жестче, что надо иногда плевать на чужие чувства и делать так, как будет комфортно тебе самому. Иногда ему кажется, что следовало бы оборвать все связи окончательно, а не тянуть эту лямку уже шестой год. Но как же это сложно. — Просто уйди, — мокрые красные волосы облепили лицо. Они похожи на густую кровь, которую не остановить. Альберих машинально морщится от ассоциаций, одергивает себя от желания просто протянуть руку и убрать пряди со лба, чтобы изменить жуткую картинку. Дилюк просит его спокойно, тщательно контролируя рвущуюся наружу злобу. Нет смысла тратить силы на такого, как Кайа. Достучаться до него — весьма неблагодарное и бессмысленное занятие. — Я и без твоего напоминания собирался это сделать, — от Кайи кроме стойкого запаха вина веет мятой и морозом, Дилюк удивленно ловит себя на мысли, что подобное сочетание ему нравится и не вызывает отвращения. Кайа, когда не устраивает дешевую клоунаду, становится совершенно другим человеком и, наверное, Дилюк отчасти даже жалеет, что ему приходится вот так постоянно ссорится, чтобы натыкаться на серьезную сторону Альбериха, которую до этого обычно никто не видит. Кайа проводит ладонью по плечу, смахивая лишнюю влагу с и без того вымокшей насквозь меховой накидки. Его не смущает дождь, не смущает собственный, вероятно, очень жалкий и вычурно нелепый внешний вид. Не смущает то, как смотрит на него Дилюк, и вся сложная гамма эмоций в его глазах — также не смущает. Альберих подходит ближе, испытывая острое желание заглянуть Дилюку в глаза. Рагнвиндр хмурится, неосознанно тянется к Глазу Бога, ощущая странную угрозу, но ничего не происходит — Кайа просто стоит и смотрит, и вечный лед в глазах вокруг зрачка, кажется, становится только ярче. — Есть у тебя одна отвратительная черта… — он шелестит едва слышно, оглядывая брата с ног до головы и взглядом машинально задерживаясь на прилипшей к коже мокрой рубашке. Руку тянет, подушечками пальцев едва касается подбородка, а потом жестко его хватает, дергая чуть вверх, заставляя запрокинуть голову: — Ты обвиняешь человека даже тогда, когда он банально не успел ничего предпринять. Колкая мята ощущается на коже весь оставшийся день.

***

В таверну Кайа не заглядывает уже третий день, что странно. И если бы в Мондштадте происходило что-то из ряда вон выходящее, то никаких вопросов подобное отсутствие не вызывало бы, потому как пускай Кайа — один из самых раздражающих людей города и подход к выполнению своей работы у него был своеобразный, но он же работал стабильно и без нареканий к факту выполнения. То, какими методами он это делал — история отдельная. Но если Джинн не возражала — не возражал никто. Но в Мондштадте все было спокойно и тихо, даже слаймы у самых стен города не толпились, поэтому внезапная пропажа капитана кавалерии начинала напрягать. Нет, сначала у Дилюка вопросов не возникало: ну не появляется и не появляется, ничего плохого лично для него в этом не было, стало даже немного спокойнее. Раздражающая ухмылочка не маячила где-то поблизости, заискивающие интонации в голосе не резали слух, и бутылка «Полуденной Смерти» так и стояла наполовину полная, какой ее оставил Кайа три дня назад, когда забегал под самое закрытие пропустить стаканчик. Потом Дилюк осторожно узнавал у посещающих заведение рыцарей, не творится ли ничего странного в последнее время с тем же Кайей, но ответ получал отрицательный, а иногда — искреннее замешательство, потому что пара человек обмолвилась, мол, капитана никто не видел уже два дня как. И если Кайа вот так вот исчез непонятно куда, никому ничего не сообщив, что даже Джинн не могла с уверенностью сказать, где носит ее подчиненного, то это — уже повод задуматься. — Да спился небось сэр Кайа, с его-то тягой, — мрачно вставляет Рагнвиндр, начисто вытирая стакан полотенцем, пока местные забулдыги глушили уже третью бутылку, занимая ближайший к стойке столик. Один из товарищей, кажется, относивший себя к искателям приключений, вскидывает руку и громко ставит пустую бутылку обратно на стол, поднимая на Дилюка плывущий взгляд: — Э, не-ет, мастер Дилюк, сэр Кайа — один из лучших собутыльников, каких я только встречал, и если его не берет «Полуденная Смерть», то ничто не возьмет! — звучало, конечно, как тост. Дилюк коротко закатывает глаза и отворачивается, теряя к посетителям всякий интерес, однако, на этом выпивоха не затыкается, выдавая одну из весьма интересных для Рагнвиндра фраз. — У него, правда, в последнее время настроение какое-то паршивое постоянно, может, случилось чего? Не знаете, а, мастер Дилюк? — Нет, не знаю, — сухо и без запинки он отвечает, уставившись перед собой в какую-то одну точку. Чтобы у Кайи и было паршивое настроение настолько, что это замечают все окружающие? Обычно он все замечательно прятал, играя на публику роль вечно неунывающего оптимиста с парочкой тузов в широких рукавах. Никто и догадаться не мог, что у него на самом деле творилось на душе, и только Дилюк, как человек, проживший бок о бок с Кайей значительную часть жизни с детства, мог распознать незначительные отклонения в чужом поведении, связанные с очередным внутренним раздраем. Очевидно, что у него были проблемы — удивительно, если бы не было, потому как жизнь в руинах никогда и ни для кого не была сахарной. Правда, тогда Дилюк не знал, что Кайа — родом из Каэнри’ах, но уже подсознательно догадывался, что мальчик-найденыш, которого они подобрали с отцом в лесу, пережил достаточно. И вот теперь, когда никто и не ждал, внезапно Кайа перестал скрываться? Что-то тут явно не сходилось. Дилюк хмурится: человек, которого он так старательно пытался выкинуть из своей жизни, сейчас постепенно занимал все его мысли, и это казалось настолько сейчас неправильным и диким, что у Рагнвиндра непроизвольно сжимаются челюсти. С этим надо было в срочном порядке разбираться. Когда Кайа съехал с поместья, свои вещи он забрать не успел: Дилюк не оставил ни шанса на то, чтобы максимально быстро собрать хотя бы самое необходимое, не говоря уже про всякие разные мелочи, не имевшие никакой ценности. Аделинда, кажется, потом все равно что-то отдала лично Кайе в руки, переживая за сохранность вещей, но весь прочий хлам Дилюк безжалостно приказал вытащить и сжечь. Это был его протест, его форма выражения скорби. И вместе с тем, как превращалась в пепел одежда, как пылало белье вместе с кроватью, как в небо взлетал тлеющий пух из подушек — сердце Дилюка по отношению к брату черствело и умирало. Это без всякого сомнения было жестоко с его стороны, но никто из слуг или работников винокурни не смел возражать. Дилюк действовал радикально, пряча за жестокостью собственную опустошенность. Его в этой ситуации можно было понять. Когда весь твой мир крошится и рассыпается прямо у тебя на глазах, когда один самый дорогой человек умирает от твоего же меча, а второй не предпринимает ничего, чтобы как-то этому помешать — это ужасно. Когда после всего этого на тебя вываливают горькую правду, которую ты знать не хочешь — это предательство. Дилюк чувствовал себя преданным. И ему бы плюнуть на все, оставить ситуацию с Кайей на произвол судьбы, развернуться и уйти, потому что судьба этого человека его уже шестой год как не касается. Но опустить руку, чтобы не стучать костяшками пальцев по укрытой в узком переулке неприметной двери, намного сложнее, чем кажется на первый взгляд. Кайа не отвечает, поэтому Дилюк сам решает войти, мягко толкнув дверь — с неприятным скрипом рассохшегося дерева и несмазанных петель она распахивается, являя постороннему взору чудеса аскетизма. Если ранее Кайа жил пусть не в абсолютной роскоши, но в комфорте, как и подобает сыну всеми уважаемого человека и владельца весьма прибыльного бизнеса, то теперь у него то ли не было возможности устроить свой быт как можно ближе к прежнему уровню, то ли желания. Простая кровать, шкаф для одежды, пара стеллажей для книг, стол да стул. Никаких украшений, резных элементов мебели, картин и занавесок из дорогих и качественных тканей. Только то, что может пригодиться — ничего лишнего. Силуэт Альбериха, тихо притаившегося на подоконнике, Дилюк замечает, честно сказать, не сразу, а только тогда, когда тот слегка меняет положение и двигает босой стопой чуть вперед, вытягивая ногу. — Я стучал. Ты не ответил, — скупо начинает Рагнвиндр и делает пару медленных шагов вглубь комнаты, на что Кайа даже не поворачивает головы, продолжая сверлить взглядом темный переулок за окном, и тихо отвечает: — Я знал, что ты в любом случае вошел бы. Ответ бессмысленен. Дилюк делает новый шаг и слегка отшатывается в сторону: что-то, свисающее с потолка, едва не запуталось в его волосах. Он обхватывает пальцами предмет и понимает, что сжимает в ладони веревку, плотно связанную в… Петлю. — Что, решил наконец-то избавить окружающих от необходимости терпеть твое общество? — раздражение вырывается с вопросом непроизвольно, и Дилюк хмурится коротко, закусывая язык. — Как давно это висит? Ответа снова не получает. Предсказуемо. Кайа вжимается виском в оконное стекло, игнорируя интонации брата и его попытку вытащить из него правду. Отвратительная черта Дилюка номер...да бездна его разберет, какой тут номер: если Дилюк Рагнвиндр хочет о чем-то узнать, он не отстанет и будет докапываться снова и снова, пока не вытащит ответ. Особенно, если это касалось чего-то, что лично его глубоко волновало. — Как давно ты повесил эту петлю, Кайа? — отрадно понимать, конечно, что старший братец о тебе переживает и таким образом даже пытается заботиться, шпыняя перед этим каждый раз, как надоедливого пса, что вечно крутился под ногами, но Кайю такое не сильно трогает, поэтому он позволяет себе пожать плечом. И больше ничего не говорить… — Как давно?! — Да не помню я! — вспыхивает Альберих внезапно, как и всегда, приобретая все больше схожести с полыхающим от маленькой искорки стогом сена. Такие перепады в его настроения уже давно не были в новинку, и если в первые разы Дилюк еще косился с опаской, пытаясь угадать, чем это может быть вызвано, как избежать повторений и предугадать новый взрыв, то потом просто привык, не обращая на подобные всплески все меньше и меньше внимания. Как разгорелся, так и потухнет — дело обычное. — Давно повесил, видимо, я не помню, как это делал, ясно тебе?! — свесив ноги с подоконника и ссутулившись, уперевшись ладонями в колени, Кайа подается чуть вперед и начинает больше напоминать обиженного на жизнь раздраженного ребенка, нежели взрослого мужчину, способного держать свои эмоции при себе. Хотя, на самом деле, он большую часть жизни именно этим и занимается — держит в себе. Прячет за улыбкой истинные эмоции, а за агрессивным и развязным флиртом — одиночество. Компенсирует нехватку тепла объятиями случайных девушек и парней, по-настоящему нуждаясь совсем не в этом. Кайа устал держать все в себе, в этом-то и проблема. Все те эмоции и чувства, которые он тщательно запихивал поглубже, уже давно утрамбовались, сформировались в огромный ком — клубок, распутать который теперь не было по силам даже ему самому. Дилюк видит, что Кайа говорит правду. В это действительно сложно поверить, но прямо сейчас Кайа не лжет. Ну или Дилюк просто решил не пытаться больше выискивать обман в каждой букве. Это сложно, и после стольких лет вновь попытаться доверять — задачка не из простых, но Рагнвиндр чувствует, что именно в эту самую минуту, в этом самом доме — попробовать необходимо. В каком отчаянии должен быть человек, чтобы просто повесить петлю для собственной шеи у себя в спальне и даже не вспомнить потом, как давно она висит. Это не цирк и не показательное выступление — при всей вычурности своих поступков Кайа не похож на человека, который стал бы заигрывать с темой своей же смерти ради достижения какой-либо цели, хотя вопросами этичности некоторых действий Альберих никогда не задавался, просто двигаясь дальше и выполняя установленную задачу. Кайе Альбериху была нужна помощь, вот только просить его никто так и не научил. — Слушай, проваливай, а, — рыцарь несдержанно откидывается спиной назад, и будь окно открыто, он бы успешно в него выпал, но вместо этого Кайа закрывает глаза, лишь бы не видеть бледное лицо Дилюка, медленно опустившегося на свободный косоногий стул и не сводящего с Кайи взгляда. Медленно раскачивающаяся на потолочной балке туда-сюда веревка еще больше нагнетала обстановку. — Расскажи. — О чем? — Кайа невесело усмехается, подпирает голову рукой и щурится с плохо скрываемой раздраженной злобой, — Вернее, меня не сильно волнует этот вопрос, сколько другой. Какова вероятность, что после того, как я тебе опять что-то расскажу, ты схватишься за меч в попытке меня прикончить? По лицу Кайи написано, что ему надо выложить все, как на духу, иначе легче ему не станет, но… Проблема во вспыльчивости Дилюка все еще оставалась, и опасения его никогда не были беспочвенны, имея под собой веские причины. — Я постараюсь… — Альберих вскидывает голову, мол, ага-да, сейчас, постарается он, и собирается снова отвернуться, когда Дилюк поспешно исправляется, подбирая правильные в этой ситуации слова, — я обещаю. Обещаю не рубить сгоряча. Только расскажи мне, что у тебя на уме. Мне...важно это знать. Кайа косится недоверчиво. В последний раз он думал, что они с Дилюком достаточно близки, чтобы безоговорочно доверять друг другу. И когда он доверился ему — Дилюк втоптал чужие чувства в грязь и собственноручно спаял цепи недоверия, сковавшие сердца обоих. Подобно тем цепям, что были в перчатке у мастера Крепуса. Он выдыхает: хуже уже в любом случае не станет. А выход из ситуации всегда есть — вон, болтается под самым потолком. — Глаз Порчи твоего отца, — начинает медленно и тихо, зная, что Дилюк все равно вслушивается в каждое слово, ну или хотя бы делает вид, благородно давая возможность высказаться, — ты ведь знаешь, что эта штучка связана с Фатуи. Дилюк медленно кивает, машинально двигаясь вперед, когда разговор касается его отца, хотя до этого он не думал, что Кайа захочет снова об этом говорить. — А еще ты знаешь — не отпирайся, это так, — что ты не смог бы ему помочь с этим, — Альберих кривит губы и тянется рукой к своему затылку, — а я просто не успел бы. — Почему ты так думаешь? — вопрос звучит глухо, словно Дилюк боится нарушить устоявшуюся хрупкую ауру искренности, разорвать хлипкую нить заново устанавливающегося между ними доверия. — Потому что я знаю, что такое Бездна, Дилюк. И пять лет назад я рассказал тебе не все. Тонкая черная материя падает на пол с едва уловимым шорохом. Дилюк впервые за долгие годы смотрит Кайе в оба глаза.