срываясь вновь по кругу в бездну

Интуиция — потрясающая вещь, особенно, если научиться к ней прислушиваться. Кайа этим своим талантом, несомненно, гордился, пусть лишний раз старался его не афишировать. Мало ли, в каких целях используют. Остается только свыкнуться с ощущением навязчивого напоминания. Напоминания о чем-то неприятном. Интуиция стабильно верещала рядом с Крепусом. Объяснения этому Кайа не находил, потому что Крепус, ну…это Крепус. Человек, которому Кайа был бесконечно обязан. В конечном итоге, именно этот человек однажды приютил его, забрав под свое крыло, и дал возможность прожить достойную жизнь, а не сдохнуть в ближайшем лесу, будучи сожранным голодной стаей волков. Перспектива не из приятных, если быть честным и откровенным. А еще Крепус был человеком, что познакомил его с Дилюком. Плюс в копилку добрых дел старшего Рагнвиндра, потому что это знакомство всем пошло на пользу: брошенный мальчишка Кайа был введен в социум и научился понимать здешнее окружение от торговки цветов до высших слоев аристократического общества, а Дилюк получил замечательного друга, с которым можно было обсудить все, включая самые, казалось бы, неважные мелочи.  Ну тогда почему, почему в присутствии мужчины становилось так неспокойно? Почему волоски на руках поднимались против воли и вопреки здравому смыслу?  — О чем задумался? — из размышлений выдергивает тихий вопрос, заставивший чуть вздрогнуть и поерзать в седле. Тихая темно-гнедая кобылка под Альберихом всхрапнула и мотнула головой, словно бы почувствовав замешательство седока. Кайа поворачивает голову и встречается взглядом с багрянцем глаз Рагнвиндра. Уже сейчас голос Дилюка богат обертонами, и Кайа отстраненно думает о том, каким же он станет по прошествии нескольких лет? Хотя, это все еще никак не сочетается с его совершенно детской мордашкой… — Да так, о своем, — он давит улыбку, отсылая ее своему названному брату, и крепче стискивает в пальцах поводья. Он многим делился с Дилюком, у них практически не было друг от друга тайн, но почему-то именно сейчас Кайа не был готов раскрывать свою душу. А если он ошибается? Что будет, если выяснится, что все это время Альберих просто по глупости своей и какой-то странной нервозности думал о чем-то, чего на самом деле не существовало и не происходило? Ему просто почудилось, показалось. И ничего страшного, тревожащего душу, никогда не было.  Дорога от штаба Ордена до фамильного особняка Рагнвиндров занимала достаточно времени, чтобы потратить это время на приятную беседу или какие-либо думы разной степени сложности. Привычные пейзажи Мондштадта радовали глаз из года в год, ни разу за столько времени не наскучив, и Кайа пил эти виды глазами, захлебываясь ощущениями степенности и свободы. Здесь никогда не происходило чего-то по-настоящему выбивающегося из привычного ритма жизни уже много столетий. Мягкий климат, свободно гуляющие по равнинам ветра, щекочущая босые стопы трава — все это было по-настоящему родным, знакомым, приятным, и на секунду Кайа даже забывал, что вообще-то он не принадлежит этому краю. Его дом остался глубоко позади, облаченный во мрак, холод и смрад смерти.  Но сейчас — прямо здесь и прямо сейчас — Кайа ощущал себя частью этого мира, такой же равноправной и равноценной частью, будто всегда ею был. — Эй, Дилюк, — чтобы увидеть лицо брата, приходится слегка повернуться в седле назад, потому как яркая фигура как-то уныло плелась позади, — ты чего там застрял? Шевелись, давай, у меня есть идея! Слышится тихий звон: это Дилюк легонько пришпорил своего вороного скакуна, чтобы поравняться с Кайей на достаточно широкой для них двоих дороге: — Что за идея? — А давай, как обычно, кто быстрее до дома? Спорим, я отниму у тебя звание лучшего наездника Мондштадта? В очередной раз… — и ухмылочка такая хитрая, подначивающая, с характерным лукавым прищуром. — Что?! Да никогда! — возмущению Дилюка нет предела, даже и без того яркие глаза засияли в лучах закатного солнца, став еще ярче, еще глубже, — давай на счет три. Раз!.. — Три! — Кайа рвется вперед под собственный же заливистый смех, вслушиваясь в то, как несдержанно выругивается позади Дилюк, как похрапывает под седлом лошадь и как свистит в ушах ветер.  Солнце. Ветер. Ощущение безграничной свободы. Это все, что было нужно им обоим в тот вечер.

***

Ощущение надвигающейся угрозы никуда не делось. Наоборот, с прибытием в поместье оно стало как-то гуще, более удушающим, сдавливающим грудную клетку с неистовой силой. Концентрировалось тянущим давлением в области солнечного сплетения, мешая спать. Общее впечатление складывалось, будто что-то упорно давило на грудь, стискивая ребра. Кайа, никогда не страдавший от бессонницы, понимал, что это все между собой серьезно так связано. И без того высокие потолки спальни, укрытые сейчас тенями, казались бесконечно далекими, таящими в себе уйму различных загадок, и в любой другой день Альберих занимался бы тем, что разглядывал бы всевозможные фантазийные узоры, что под покровом ночи угадывались в старинной росписи.  Сейчас же Кайа отбрасывает в сторону тонкое одеяло и медленно садится на кровати, вслушиваясь в тишину спящего поместья. Накидывает халат, чтобы не шастать в одних только пижамных штанах, делает один шаг, другой и выглядывает в пустой коридор. Пробивающиеся через зашторенные окна лунные лучи очерчивают углы мебели, картинные рамы. Все это великолепие отбрасывает причудливые тени, густые и отчего-то особенно холодные сегодня. Тихо скрипит под стопой половица. Кайа замирает на секунду, надеясь, что никого не разбудил, потом выдыхает коротко, заправляя за ухо непослушную прядку волос.  Он на самом деле не знает, что ищет, а уж тем более — где это «что-то» искать, поэтому полагается сугубо на тянущееся тончайшей ниточкой провидение, не оставляющее в покое ни на секунду, словно, стоит этой ниточке порваться, как все тут же рухнет, подобно карточному домику.  Наверное, стоило обо всем рассказать Дилюку. Кто знает, может быть, он смог бы помочь во всем разобраться? Или просто сказал бы, что любые опасения Кайи совершенно беспочвенны и могут быть вызваны совершенно чем угодно, только не реально существующей угрозой. Архонты, да Кайа готов был поверить даже в то, что едет крышей, планомерно сходит с ума, превращается в параноика, да во что угодно! Лишь бы оказаться неправым. Иногда ведь в этом нет ничего плохого, верно?  Шаг за шагом вниз по широкой лестнице, прижимаясь к перилам и стараясь обходить наиболее скрипучие доски — за столько лет жизни здесь можно запомнить каждую в особняке, — Кайа чувствует себя вором, грабителем, ворвавшимся в чужой дом в поисках наживы, скрывающийся в тенях, чтобы не попасться на глаза.  Внимание привлекает льющийся из-под приоткрытой в кабинет Крепуса двери свет. Не спит в такое время? Альберих плотнее запахивает халат, подвязывая его поясом потуже, щурится слегка. Мягко, крадучись переступая босыми ногами по полу, подходит к двери ближе, одновременно с этим вслушиваясь в возможные шумы, которые могли доноситься из-за двери. Тишину ничто не нарушало, разве что собственное дыхание казалось каким-то непозволительно громким, гулом застрявшим в ушах. Ладно, допустим, это здесь. По крайней мере, внутренний компас указывал именно в эту сторону. В кабинете своего опекуна Кайа раньше никогда не был, хотя лично ему этого никто, в общем-то, и не запрещал. Крепус, обозначая некоторые правила поведения в доме, что было нормальным для человека его круга, тему собственного рабочего пространства обошел стороной, ничего про него не сказав, но им с Дилюком все равно никогда не хотелось даже краем глаза заглянуть. Дилюк просто уже привык не лезть не в свои дела, послушно следуя указам отца, а у Кайи, откровенно говоря, на подобное не было времени — игры со сводным братом, обучение и уроки жизни были важнейшими составляющими каждого дня. Не до исследования «запретных» областей особняка. Хотя сейчас Альберих с уверенностью сказал бы, что Крепус едва ли был бы от такого в восторге. Старший Рагнвиндр всегда был человеком жестких правил и распорядка дня. Оно и понятно, когда владеешь и управляешь крупнейшей винокурней во всем Тейвате, а выдержанные на ней напитки пьют все от Мондштадта до Натлана или даже до Снежной. И даже если Кайа этого человека уважал, то это совершенно не означало, что Крепус был заботливым отцом. Чем старше становился Дилюк, тем больше от него требовали. Он должен был быть идеальным во всем: лучше всех ездить верхом, лучше всех владеть мечом, стать самым юным капитаном Рыцарей Ордена Фавония и самым завидным женихом Мондштадта. Быть Самым. Кайа не был уверен, что Дилюку это все действительно надо, ведь родители, наверное, должны быть заинтересованы в счастье своих отпрысков, а не в каких-то особых достижениях. Впрочем, рассуждать об этом явно не человеку, которого собственный родной отец бросил на окраинах незнакомого города с какими-то совершенно нелепыми словами напутствия.  А Дилюк против воли старшего в семье идти не смел. Либо просто не умел. Приоткрытая дверь являла любопытному глазу кусок неизвестного Альбериху помещения, освещенного лишь парой зажженных свечей в подсвечнике на столе. Кайа проскальзывает внутрь и прикрывает за собой дверь так, чтобы оставить ее ровно в том положении, в каком она была до этого, ни к чему привлекать лишнее внимание к неточностям.  Кабинет, совмещенный с рабочей библиотекой, был относительно небольшим и вмещал в себя только крепкий дубовый стол, забитые книгами от пола до потолка стеллажи, широкое кресло, окно с тяжелыми портьерами и небольшую кушетку у противоположной стены, что могло походить на некоторую зону отдыха. Свободные стены, коих было не так уж и много, закрывали картины, в частности, большой портрет самого Крепуса Рагнвиндра над той самой кушеткой.  Мягко пройдя по коврам в сторону стола, Кайа оборачивается и обводит портрет взглядом, чуть дергая бровью: по всей видимости, Крепусу доставляло удовольствие смотреть на самого себя. Опять же, это был не портрет старшего сына, — хотя тут было бы уместнее сказать «единственного», ведь Альберих прекрасно понимал, что родным он никогда не станет, даже фамилию носит свою, —  и даже не изображение покойной супруги, матери Дилюка.  Удивительно, но ни одного портрета этой женщины во всем особняке не было. Даже намека, хотя, казалось бы, не последний человек в семействе. Разве что у самого Дилюка хранилась маленькая фотокарточка, сделанная одним из прибывших купцов Фонтейна давным-давно. Кайа знал ее по этой самой фотокарточке да по воспоминаниям Дилюка, потому что сам Крепус о своей жене не распространялся. Если верить словам брата, то мать его была женщиной кроткой, светловолосой и зеленоглазой, с выражением вечной какой-то тоски, но при этом достаточно стойкой, чтобы выносить в супруге отголоски муратанской крови. Неудивительным был и тот факт, что сын был совершенно не похож на мать, только лишь отдаленно — чертами лица, а в остальном они были два совершенно разных человека. Кровь Леди Мураты давала о себе знать характерным цветом глаз и волос, только лишь кожа со временем у рода Рагнвиндр стала светлой, классической для аристократов.  Кайа смотрит на свои чуть смуглые пальцы: что ж, ему никогда не стать обладателем классической, общепринятой в светском обществе, внешности. Но не все ли равно? Выныривая из воспоминаний, Кайа пытается прислушаться к внутренним ощущениям. Вот он заявился сюда, а дальше что делать? Что искать и где? Перерыть тонны чужих бумаг или… Альберих старается ничего не трогать лишний раз, если это что-то нельзя будет вернуть в исходное положение. Бесконечный ряд документов: копии договоров, расписки, счета. Взгляд пробегается по явно деловой переписке, в голову приходит мысль, что куда более личную, а потому и потенциально интересную, переписку Крепус либо хранит не здесь, либо не хранит вовсе. С него станется уничтожать письма сразу после прочтения. Большая часть ящиков закрыта на замок, а ключа от них под рукой не оказалось. Кайа чувствует бесполезность всей этой затеи, потому что физически невозможно что-либо найти, если не знаешь, что именно искать. Кажется, он окончательно сходит с ума, если думает, что Крепус действительно что-то скрывает, и это что-то — настолько важное, что вызывает ощущение тревоги у окружающих. Вернее, даже не у окружающих. Они ведь ничего не ощущают по этому поводу, даже Дилюк косится чуть подозрительно, когда улавливает на лице брата что-то, похожее на беспокойство.  Ладно, хорошо, он просто удостоверится, что ничего страшного на самом деле не происходит, и вытолкнет интуицию куда подальше за пределы собственного восприятия, лишь бы не мешалась.  Звук шагов отвлекает от замечательной мысли задвинуть все и забыть, и заставляет сосредоточиться на единственной имеющей сейчас ценность мысли: спрятаться. Вариантов для этого было не так уж и много, если они вообще были. Под стол не залезешь — есть вероятность, что заметят первым делом, если глава семьи решит сесть и поработать в ночи, да и быть побитым тяжелыми сапогами куда-то в область ребер, даже случайно, перспектива не из приятных. В шкафах не укроешься, потому что они все заставлены книгами и дополнительных закрытых секций не предполагали. Кушетка — вообще не вариант. Оставалось только окно. Все гениальное просто, верно? Оставалось только надеяться, что Крепус не решит внезапно тут проветрить, потому что иначе вся конспирация Альбериха пошла бы коту под хвост, поэтому совершенно не верующий Кайа молится всем возможным богам, каких только знает, молится Архонтам, молится черт еще знает кому, пока забирается за плотную тяжелую портьеру, вжимаясь поясницей в узенький подоконник так, чтобы пламя свечи не отбрасывало не только его тень, но и отражение на стекле. От напряжения ситуации Кайа почти не дышит, зажимая рот и нос ладонью. В теории, ничего страшного не происходит, подумаешь, пришел в кабинет к опекуну среди ночи. Вдруг кошмар случился, со всякими же бывает. Бывает. Если бы не одно НО: чутье подсказывало, что вылезать сейчас из укрытия и попадаться на этом — совершенно отвратительный вариант. Наблюдая перед собой лишь ткань, Альберих вынужден вслушиваться в то, как шаги сначала становятся ближе и громче, а после слегка скрипнувшей двери затихают — ковер значительно смягчает шаг. Ориентироваться приходится только на слух, чтобы понять, что прямо сейчас Крепус — шаг характерный и характерная же манера хмыкать себе под нос — подходит к кушетке и скидывает на нее верхнюю одежду, звякнув пряжкой ремня. Шаги двинулись в сторону стола, тихий скрип спинки кресла, усталый выдох. Кайа совсем немного двигается чуть вперед, стараясь не трогать и никак не шевелить портьеры, но иметь при этом возможность хоть немного подсмотреть, самую малость в тонкую щелочку между соединением двух кусков ткани. Едва ли что-то вообще заметно, но хоть так. Любопытство явно берет верх над чрезмерной — чрезмерной ли? — осторожностью. Все, что видит перед собой Кайа, так это слегка размытую фигуру приемного отца за рабочим столом, откинувшуюся в кресле с видом бесконечной эмоциональной измотанности. Крепус на самом деле выглядит несколько неважно: сложно судить, результатом чего это было — работы или состояния здоровья, — но Кайа видел то, что видел. Прямо сейчас и прямо своими глазами.  Секунда. Две. Три. Крепус переводит взгляд на окно, прямо вон туда, на своего пасынка, скрывающегося в тенях, и Кайа мелко вздрагивает, снова не дышит, молясь и надеясь, что ему это просто кажется, что Крепус на самом деле ничего не видит, не видит его встревоженный взгляд и просто смотрит на окно, как на элемент комнаты, а не с конкретной целью что-то в нем обнаружить.  Ничего не происходит. Кажется, проходит вечность, прежде чем на Альбериха или же просто в его сторону перестают глазеть, и мужчина наконец-то отводит взгляд, шевелясь в своем кресле, снимая ощущение напряжения. Кайа чувствует, как между лопаток у него стекает пот, а сильное сердце заполошно бьется в груди, словно вот-вот резко остановится, не выдержав ожидания.  Крепус тянется куда-то под стол и выуживает оттуда прямоугольный ящик, который ставит себе на колени. Смотрит на него долго, гладит пальцами края и углы, самую малость приподнимает крышку, но тут же кладет ее обратно, словно не может решить — смотреть внутрь или не смотреть. Кайа кое-как, щурясь, разглядывает на лице Крепуса тяжелейшую работу мысли: как человек, остановившийся на краю пропасти, который думает о прыжке и не может определиться.  Старший Рагнвиндр коротко выдыхает, убирает коробку обратно и встает, лишь на миг задержавшись в кресле. Задувает свечи. Он больше не оборачивается к окну и даже не косится в его сторону, когда забирает свою одежду с кушетки и почти стремительно уходит из кабинета, закрывая за собой дверь. Гулкий стук шагов уходит наверх, в сторону спален.  Кайа выглядывает осторожно, все еще закономерно опасаясь, что Крепус вернется снова, сползает с несчастного подоконника, босыми стопами опускаясь на пол.  Убедившись, что внезапно никто не ворвется, Альберих бросается к столу, снова дергает на себя ручки ящиков, которые закономерно не поддаются. Чертыхается. В голове поднимается гул, больно давящий на виски. Он же достал эту коробку из-под стола, значит, она должна была быть там, разве нет?  Только если тут не было потайного отделения.  Осознание иглой прошивает мозг, Кайа морщится и тянется ладонью перед собой, прижимая пальцы к стенкам ящиков. Запертые ящики — ничего удивительного, но вдруг они являлись лишь фикцией, способом спрятать что-то по-настоящему ценное? Пальцами нащупывает странную выемку, которую и при дневном свете-то не заметишь, что уж говорить про глухую ночь и отсутствие даже намека на пламя свечей. Доски поддаются неохотно, словно понимают, что их трогает не владелец, а кто-то посторонний, но все-таки поддаются: медленно сдвигаются в сторону присевшего на полу Кайи, с тихим шелестом скользят в пазах, являя темное глубокое нутро.  Кайа пару раз вздыхает так, словно грудную клетку сдавило спазмом. Тот самый ящик, который он держал в руках прямо сейчас, тот самый, который Крепус держал же у себя на коленях, по весу был совсем небольшим. Ничем не примечательная коробка: отшлифованное дерево, покрытое лаком, герб рода Рагнвиндр на крышке: стилизованный пылающий феникс. Кайа гладит пальцами узор, чувствуя подушечками любую неровность. Заметно нервничает, потому как внутреннее чувство тревоги опасно сжалось в комок в груди, выжидая дальнейшие действия.  Коротко сглатывает. Просто приподнять крышку и посмотреть. Удостовериться, что ничего опасного там нет и спокойно уйти спать, потому что шастать среди ночи по особняку — не самая лучшая идея. «Вдохни и выдохни, Кайа… Раз. Два». Правый глаз прошивает дикой болью, стоит только приподнять крышку: ощущение, будто раскаленными щипцами вцепились в глазное яблоко и резко потянули, напрягая воспаленные нервы. Болевой импульс ударил прямо в мозг, заставляя сжаться в клубочек, прижимая к себе коробку. Дыхание сперло, поэтому на хоть какой-то вскрик или скулеж сил нет никаких, и Кайа чувствует, как что-то стекает по его скуле, по щекам, по кончику носа. Что-то густое и черное, едва ли похожее на кровь, и очень вязкое, Кайа ребром ладони стирает жидкость с лица и шмыгает носом, пережидая приступ.  Такое уже было пару раз, когда он жил там — на окраинах Бездны, без солнца, без свежего ветра и травы под ногами. Одни лишь скалы, черное-черное небо, если его таковым в принципе можно назвать, руины разрушенной цивилизации и такие же несчастные, как и он сам. Многие из них уже не были похожи на людей даже отдаленно. Они теряли свой язык, теряли идентичность и способность определять себя во всем этом хаосе. Проклятая нация. Нация изгоев, монстров и просто несчастных людей, попавших в немилость Высших Сил. Смола вместо крови и вечные звезды в глазах. Отец давным-давно рассказывал Кайе правду о том, что произошло, когда был еще в трезвом рассудке. А потом… То, что Альберих видит в коробке перед собой, когда справляется с приступом и приподнимается на локте, не относится к Тейвату и в принципе не должно ни к чему относиться, потому что не должно существовать, как явление. Багрово-красный круглый камень в оправе вплавлен в мягкую перчатку, аккуратно сложенную на дне коробки. От камня фонило Бездной и силой, намного более древней, чем этот свет. Опасной силой, силой неукротимой и подавляющей. Кайе и хочется прикоснуться к нему и слишком боязно. И совершенно нечем дышать, и слишком много вопросов пчелиным роем жужжат в голове: зачем Крепусу такая вещь? Что он хочет с ее помощью сделать? Что это вообще такое? Может, это и не его вовсе? Голова кружится, глаз пульсирует и вымокшая повязка неприятно липнет к коже, когда Кайа пытается запихнуть коробку обратно в потайной отсек, не запачкав ничего собственной кровью, и подняться на ноги. Хватит с него поисков истины, потому что эта самая истина лишь добавила больше вопросов, ударив обухом по голове. Утром он сообщит обо всем Дилюку, расскажет о находке и подумает, что с этим можно сделать.

***

Крепус погиб при нападении Дракона Урсы прямо в день совершеннолетия Дилюка. На следующий день после того, как Кайа увидел таинственную находку. Кайа не успел ничего рассказать.