срываясь вновь по кругу в бездну

Дилюк впервые смотрит в оба глаза своего сводного брата. Сколько он себя помнил, Кайа всегда носил повязку и, кажется, даже на том самом месте, где его нашли, был в ней. Неправильным было бы сказать, что ему никогда не было интересно узнать, что же там такого прячет Кайа, но всякий раз, как Дилюк заводил об этом разговор, Кайа отмахивался и съезжал с темы, то ли стесняясь, то ли не желая ничего рассказывать. В конечном итоге больше с подобными вопросами никто ни к кому не приставал. До того самого дня, пока правда не вскрылась не самым приятным образом. У Кайи чернота вместо белка глаза такая, что не разобрать зрачка, если бы не яркая дуга неестественно голубой радужки. Зрачок-звезда, кажется, мерно пульсирует мягким противоестественным свечением, то расширяясь, то сужаясь в точку. А вместо век и ресниц — потеки туши, которой картины рисуют, чернил для письма. Глаз кажется подвижным, постоянно меняющим свою форму, и у Дилюка не возникает вопросов, почему Альберих столько лет прятал его от окружающих. Не только потому, что правый глаз пересекал оставленный Дилюком шрам. — Кажется, в последний раз, когда я видел тебя без повязки, — когда Кайа зажимал ладонью рану от тяжелого меча, — такого с твоим глазом не случалось. Это из-за меня? — Не-ет, что ты, — Альберих в свойственной ему манере слегка машет ладонью, мол, пустяки, и даже, кажется, фыркает, — такое с моим народом случается. Ну, знаешь, у других людей это называется возрастными изменениями. Серьезно, Дилюк, в этом… Тонкие пальцы указывают на глазницу. — …нет твоей вины. Страшно ли ему? Едва ли на самом деле. Необычно и слегка тревожно? Может быть. Дилюку сложно определить, что он испытывает по этому поводу, потому что да, несомненно, знакомое лицо обрело новые черты, не вписывающиеся в устоявшуюся картину. Но изменилось ли что-то в основе своей? Нет. Это все тот же Кайа Альберих, которого Дилюк знает уже много лет. Все тот же раздражающий тип, который вечно выглядит так, словно знает больше других. Видимо, не только выглядит. — Выходит… — Дилюк помнит о своем обещании быть чуть более терпеливым, чем обычно, прикусывает губы нервно и дергает манжету рукава, то ли поправляя пуговицу, то ли пытаясь ее оторвать, — ты был в курсе? — Выходит, что был, — у Альбериха дрожат ресницы, он чувствует это. Только знает, что в темноте комнаты брат это не разберет. Разговор, конечно, дико неловкий. Недосказанность многих лет между ними можно буквально ножом резать, пусть она и ни за что не сравнится с той, что была в тот самый день, когда погиб Крепус. В день, когда Кайа не выдержал собственной лжи и вместе с этим обрек себя на расхлебывание последствий своего же выбора. — И сколько еще секретов ты хранишь от меня? — Достаточно, если учесть, что в последний раз, напомню, ты вздумал меня за искренность убить. — Просто ты вывалил на меня разом столько всего, я… — Дилюк, заметно нервничая, прочищает горло, подбирая слова. — Я знаю, Дилюк, — Кайа перебивает, совершенно не беспокоясь, и снова повторяет, — я знаю… Альберих впитывает эмоции брата жадно, все и без какого-либо остатка, потому что сейчас — нервничающий и сомневающийся — Дилюк был настоящим, таким, каким всегда был, каким был в детстве и в подростковом возрасте, когда ему на плечи взвалили ношу службы в Ордене и гору ожиданий. До этой самой ночи Кайа периодически ловил себя на мысли, что им действительно стоит все обсудить. Не то чтобы это беспокоило каждый день, но иногда давило и как-то чрезмерно портило настроение. Но сейчас, с каждой минутой, как они действительно обсуждают вещи, как-то пропадает желание это делать. Замалчивать — неправильно, это вполне себе факт, но спустя столько времени их диалог не вызывает долгожданного чувства облегчения. Только…усталость? Когда вся ситуация настолько уже задолбала, что даже катарсис не возникает. При всем при этом Кайе…не хочется, чтобы Дилюк рассказывал, почему он поступил так, а не иначе. Не хочется, чтобы он оправдывался и пытался что-то объяснить, потому что это пусть и веяло прежним Дилюком, но совершенно не вязалось с Дилюком нынешним, который делает то, что считает нужным, без всякого сомнения и угрызений совести. Это уже настолько привычный образ, что его разрушение, кажется, приведет к какому-нибудь разрыву в мировом пространстве, настолько уже это считается неизменной константой. — Не объясняй, Люк… — детское прозвище срывается с губ быстрее, чем кто-либо вообще успевает сообразить, но на это, кажется, сейчас вообще никто не обратил бы внимания, — ты, наверное, мог бы назвать меня бесчувственным ублюдком, но нет. Я не единожды думал о том, что ты мог испытать в тот самый момент, поэтому мне не нужно сейчас что-либо объяснять, ладно? Не стоит. Мне и так все понятно. И пусть не по выражению лица, но по всей позе — от линии сгорбленных плеч до сложенных на коленях ладоней — Дилюк понимал, что Кайа ему не лжет. Будто бы читая чужие мысли, тот вскидывает голову, усмехается как-то просто. Без полутонов, подтекстов и посторонних окрасок в этой самой усмешке: — Невысказанная правда ложью не является. Я никогда тебе не лгал. — Но ты недоговаривал. — Есть такое. Повисшее неудобное молчание никто из них поначалу предпочитает не нарушать, но первым все-таки сдается Дилюк. Иначе есть риск этот разговор никогда не закончить. Он упирается локтями в бедра и сутулится, сцепляя пальцы в замок перед собой. Ему приходится основательно обдумывать все, что выложил ему на стол Кайа, и надеяться, что на сей раз никаких недомолвок с его стороны нет и это действительно вся история. От обилия поступившей информации тянуще побаливают виски. — Ты нашел Глаз Порчи моего отца? — Или твой отец позволил мне его найти. В ту ночь все выглядело так, словно я стал далеко не случайным свидетелем. Рагнвиндр не может не согласиться с этим заявлением. Вся эта история от начала и до конца напоминала заранее спланированное событие, причем спланированное именно Крепусом. Вопрос, почему это был именно Кайа, а не родной сын, произносится словно бы сам по себе, и Дилюк просто надеется, что в этих словах никто не услышит изначально не заложенную агрессию. Он просто не понимает, почему все сложилось именно так и никак иначе. — Я и сам не знаю, Люк. Надеюсь только, что Крепус не рассчитывал, что я обо всем моментально догадаюсь, — Альберих смеется почти весело, в звонкости слышится неестественный надрыв, — потому что я не сильно умный, и только по этой причине я не успел ни о чем предупредить. — Не надо на себя наговаривать… — Но это ведь правда! — Кайа улыбается мягко, как если бы разговаривал с глупым ребенком, который ничего в этой жизни еще не понимает и слепо тычется во все стены в поисках ответов на свои вопросы, — Мне стоило сразу разбудить тебя и все рассказать, но вместо этого я решил, что новости подождут до утра. Что если Крепус надеялся на мою сознательность? Неважно, почему он не смог рассказать все тебе, правды мы никогда не узнаем, но вдруг он думал, что я смогу что-то изменить? Что я смогу чему-то помешать? Оно всегда так бывает, когда внезапно получаешь в руки что-то важное и при этом не имеешь ни малейшего представления о том, что же с этим все-таки делать. Как много событий можно было бы изменить, если бы вместе с получением ключевого предмета или знания приходило и — самое важное — осознание того, в каком направлении теперь двигаться. И чувствовать вину за то, на что никак по всем параметрам не мог повлиять — с одной стороны нормально, так у многих бывает, а с другой, напротив, совершенно неоправданно. — В том, что ты сделал или не сделал, ты не виноват, — Дилюк вздыхает глубоко и медленно, окончательно собираясь с мыслью и пытаясь сформировать то, о чем он думал уже довольно давно, — да, ты не доверился мне, как своему брату, и я до сих пор все-таки обижен на тебя за это, но я не могу винить тебя ни в нападении дракона, ни в гибели отца, ни в моих последующих реакциях и решениях. Тебя не было рядом, когда ты был мне нужен, но это не потому, что ты — эгоист и тебе было наплевать на меня. Просто ты не смог бы успеть. Все случилось так, как должно. Если бы Крепус не погиб в тот день, вероятно, Дилюк никогда не покинул бы Орден, не отправился бы странствовать и не разругался с собственным братом. Никто не знает, как его судьба сложилась бы на самом деле. Отец пророчил ему карьеру в Ордене, удачный брак и, в перспективе, влиятельную семью. Дилюк Рагнвиндр должен был упрочить свое положение во всех возможных сферах, в каких этого от него ожидал Крепус, распространяя на сына безукоризненное влияние и авторитет. — Но тогда ты бы не ушел… — у Кайи нет сил спорить. Теперь, когда он услышал слова, которые на самом деле желал услышать столько лет, у него не осталось никаких сил, их все выдавило до последней капли. — Кто знает, может, я нашел бы иную причину для своего ухода. Загадывать сложно. Равно как и отрицать тот факт, что путешествие явно пошло Дилюку на пользу. Жаль только, что повзрослеть ему пришлось так стремительно и болезненно. Наверное, это та рана, которая никогда не заживет до конца, шрамом будет ныть на погоду, чесаться и болеть от прикосновений. Время притупит боль и пылью присыплет, чтобы меньше было заметно. Рагнвиндр двигается вперед вместе со стулом, излишне громко скрежещет ножками по дощатым полам и протягивает вперед ладонь, затянутую в красно-черную кожу перчаток. Кайа отвечает на жест не слишком смело, но все-таки тянется тоже, подушечками едва-едва касаясь крепких пальцев. Прикосновение, несущее в себе намного больше, чем можно выразить любыми словами. Ладони Дилюка даже сквозь ткань чертовски горячие, он весь олицетворяет собой силу и энергию пламени, и, кажется, был таким даже до того, как получил свой Глаз Бога. Кайа, будучи всегда каким-то прохладным, ощущает эту разницу температур особенно ярко, но не отнимает руки, когда брат сжимает его пальцы в своих, крепче стискивает ладонь, не стремясь ее отпускать, и тянет на себя. Вместе с ладонью тянется сам Кайа, сползая с подоконника прямо на колени. Горячий лоб утыкается в грудь. Дилюк делал так в детстве всегда, когда о чем-то крепко задумывался. Или переживал. Или хотел спрятаться от всего мира. Причин было настолько много, что Кайе всегда казалось, будто он делал так постоянно и в совершенно любой момент — обнимал покрепче и вжимался головой, словно хотел раствориться в другом. Альберих не возражал тогда, не возражает и сейчас, когда мягко свободной рукой обводит сгорбленную линию спины и плеч, отводит от лица отросшие алые пряди, яркие даже в такой темноте, и зарывается в волосы на затылке, уверенно массируя кожу. — Я соскучился, — Кайа не считает постыдным признаться в этом, в шелесте фразы проскакивает отзвук так и невыплаканных слез. В тихом, заглушенном тканью, урчании и жесте, когда Дилюк крепче трется щекой о ребра, угадывается и без того прекрасно понятное: — Я тоже.