Если ты наденешь по мне траур...

«Не плачь, Анхелита. Сегодня я куплю тебе дом, или ты наденешь по мне траур». Мануэль Бенитес «Эль Кордобес» своей сестре в день его первой схватки с боевыми быками Испании.

Влёра, Албания, 1605 год. Мужчина на вид примерно сорока лет смерил долгим взглядом молодого самоуверенного юнца с горящими глазами. Этот наглец отчего-то решил, что жениться на его дочери, красавице Анастасии, будет так просто. Пришёл просить руки и упорно ждал ответа, не уходил. На нём была простая холщовая рубаха, собранная грубым кожаным поясом вокруг талии и сморщенные от долгой носки, хоть и тщательно начищенные до блеска сапоги — самоё нарядное из того, что было для сватовства. — Ты ведь знаешь, что мы греки, христиане… — Ислам не запрещает мне жениться на девушке другой веры. Она может даже не произносить шахаду. Я буду уважать вашу религию, обещаю. — Но внуки-то мои будут мусульманами. Внуки сына православного священника с острова Кефалония, которого жизнь непонятно какими ветрами занесла в страну орлов, — тяжело вздохнул и сложил руки на груди. — В этом нет ничего страшного. — Ну, допустим. Мы никогда не были состоятельными, но мои дочери Анастасия и Александра привыкли к большому светлому дому, к относительному достатку, они никогда не нуждались ни в пище, ни в одежде, ты же — сирота без своего угла. Я не говорю уже о том, что по вашим законам ты должен выплатить махр за невесту. И куда ты приведёшь молодую жену после свадьбы? Мустафа ждал и боялся этого вопроса больше всего на свете. Улыбчивая шестнадцатилетняя девушка с каштановыми волосами и зелёными глазами украла его сердце с первого взгляда, как только он увидел её на городской площади с корзинкой спелых яблок. Она была отважной, искренней, озорной, что так привлекало мужчин разных возрастов, сословий и религиозных убеждений. Нужно было подождать, заработать денег, встать на ноги, но ведь к тому времени кто-то другой, более расторопный, мог опередить его, потому он решил, что медлить не стоит. — Я кое-что скопил. Первое время будет не просто, но потом я построю дом для семьи. Вот увидите. — Кое-что скопил… Этого хоть хватит на фундамент? — покачал головой отец. — И не только. Даже на первые ряды стен! Мужчина задумался. Парень вроде был неплохим, но и назвать его хорошей партией для своей дочери он не мог. Слишком юн, слишком самоуверен, слишком беден… — Я спрошу у Анастасии, если она согласится, будет по-твоему, женитесь. Невысокая гречанка в приталенном длинном платье с вышитым передником и в красиво повязанном вокруг головы платке возникла на пороге, будто бы ждала, что её позовут. За последний год это был далеко не первый претендент на её руку и сердце, но пользуясь правом выбора и добротой отца, она отвечала всем отказом. Мустафа навязался на её голову пару месяцев назад и поначалу Анастасию это сильно нервировало, потом она привыкла, он показался забавным и даже смешным. Она позволила ему провожать себя каждый день с площади, где торговала фруктами из собственного сада, до усадьбы у узкой извилистой речки, петлявшей по долине. Девушка видела по глазам, что скоро и этот «орёл» появится у двери отчего дома с намерением назвать её своей женой и была не «за», но и не «против». Но, по крайней мере, он не раздражал её, как другие. — Что скажешь, дочка? — Пусть сначала построит хотя бы небольшое жилище, потом приходит. Я обещаю подождать, если это не растянется на десять лет, — звонко засмеялась, но потом утихла, понимая, что обижает своей издёвкой молодого человека. — Точно?! — обрадовался, что не отказала. — Точно. Можешь завтра же приступать к строительству. Мустафа был окрылён. Она не сказала «да», но дала надежду, которая озарила всё его мрачное существование, до последнего дня полное лишений. На следующий день на каменоломне, на которой работал последние три года, он выбрал пару десятков каменных блоков примерно одинакового размера. Они должны были послужить фундаментом его новой, счастливой жизни с Анастасией, девушкой, которую он полюбил раз и навсегда. Доставка камней до выбранного для возведения дома места обошлась немалыми усилиями, но каждый шаг на пути к цели стоил того. Через неделю фундамент был готов. Мустафа трудился по ночам и в выходные, когда другие отдыхали от тяжелого труда на каменоломнях, он же не знал ни покоя, ни устали. Однажды вечером, провожая невесту, решил показать ей, что уже сделано. — Что ж, такими темпами мы сыграем свадьбу после Рождества, — произнесла Анастасия. По выражению её лица и тону было непонятно, рада она или нет. — Послушай, я купил брёвна для первого венца и для стен, но этого мало. То, что мне удалось скопить за три года, быстро закончилось. — Жаль. Если ты будешь строить слишком долго, я в это время могу в кого-нибудь влюбиться ненароком, — она думала пошутить, но это была самая неудачная шутка из всех возможных. Мустафа покраснел, его щеки надулись, а глаза наполнились обидой. — Значит, меня ты не любишь? — А что такое любовь? — Это когда ты не можешь без кого-то жить. Просыпаешься утром и сразу видишь его лицо перед собой, думаешь о нём и в самые счастливые, и в самые тяжёлые моменты, держишь в голове и сердце его образ, отчего на душе становится светло и радостно, а иногда грустно и нестерпимо тоскливо. Теперь ты как бы всё время со мной, но одновременно мне тебя всегда не хватает. Это то, что чувствую я и думал, ты тоже… — Не знаю, может быть. Как бы там не было, я сдержу слово и выйду за тебя, если ты сдержишь своё. — Клянусь, я не буду ни спать, ни есть, буду работать круглосуточно, но построю для тебя дом. — А когда я должна принять ислам? — решилась спросить, искренне полагая, что без этого не обойтись. — В любое время, хоть сейчас. Пойдём! Молодая пара вышла на одну из людных городских площадей, на которую смотрел фасад высокой мечети с двумя резными минаретами. Старый имам бережно расставлял переписанные вручную экземпляры Корана на деревянной полке, расположенной в дальнем углу от михраба и посматривал на часы, говорящие о скором приближении очередного намаза. Анастасия покрыла голову платком и робко вошла внутрь вслед за своим спутником. — Простите, достопочтимый Садык Эфенди! — Мустафа! Проходи! — Эта девушка, моя невеста, хочет принять нашу веру. — Чудесно! Главное, чтобы твоё желание было искренним и исходило из самого сердца, Свидетели для этого не нужны, только ты и Всевышний, это таинство лишь для двоих, но раз ты здесь, я с удовольствием поприсутствую и порадуюсь вместе с тобой. Они втроём уселись на мягкий ковёр, застилавший пол, и имам стал произносить слова мусульманской шахады, символа веры на арабском языке, которые Анастасия должна была повторить осознанно, от своего лица. АШХАДУ АЛЛЯ ИЛЯХЯ ИЛЛЯЛЛАХ, УА АШХАДУ АННА МУХАММАДА РАСУЛЮЛЛАХ. «Свидетельствую, что нет божества, достойного поклонения, кроме Аллаха, и ещё свидетельствую, что Мухаммед — Его посланник». — Поздравляю, дочка. Теперь ты с нами, в наших рядах. — Это всё? — удивилась Анастасия. — А разве этого мало? Ты произнесла слова, которым отныне должны соответствовать все твои помыслы и поступки. Всё, что им противоречит, должно быть отвергнуто тобой, — на деле это означало, что новоявленная мусульманка больше не могла поклоняться христианским иконам, образам Христа, Богоматери и других святых. Но жизнь в провинции Османской империи предполагала возможную смену религии в результате замужества и Анастасия, как и её семья, были готовы к этому, хотя отец втайне лелеял надежду, что дочери останутся в лоне церкви и выберут себе пару из числа православных. — Теперь ты веришь, что я стану твоей женой, Мустафа? — спросила, когда они покинули мечеть. — Я сделала первый важный шаг. — Верю! — воскликнул молодой мужчина, полный любви. В те времена Османы вели кровопролитные завоевательные войны на Балканах, с переменным успехом стремясь вплотную приблизиться к Венецианской Республике и другим сильным европейским державам. Человеческие потери были слишком большими, армия истощалась на глазах. Тогда Султан Ахмед Хан издал указ с призывом набирать молодых воинов из числа местного населения, обещая щедро вознаградить их за службу золотом. Мустафа как раз пришёл за Анастасией, когда на главной площади Влёры глашатай громко зачитывал призыв Повелителя. — А ведь это выход! Я заработаю денег и закончу дом! Всего лишь за год! — обрадовался юноша, бывший отличным лучником, за что даже получил прозвище «Кеманкеш». — Целый год! Это долго, — пробормотала, но в принципе, ничего против не имела. — Обещай, что ты меня дождёшься! Обещай! — сжал её холодные белые ладони. Глаза светились от счастья — он нашёл решение, которое искал все последние ночи напролёт. — Можешь поверить мне на слово. Вечером, перед отъездом в боснийский санджак, они снова встретились у их будущего семейного очага. К этому времени была построена часть стен из сосновых брёвен — шесть или семь рядов. — Здесь будет кухня, — с энтузиазмом показал пальцем Мустафа в угол дома на севере. — А здесь наша спальня. А вон там две комнаты для детей. Думаешь, хватит две? Я рассчитал, что в одной будут жить сыновья, в другой дочери, но если их будет слишком много, потом я дострою ещё, — довольно произнёс. — Хватит, — тихо произнесла. Девушка с трудом представляла то, что так красочно описывал её будущий жених и муж. Не то, что её сердце не лежало к Мустафе, нет. Но любви в нём не было. То, о чём она слышала от других, от него, было недоступно её пониманию. «Стерпится — слюбится» — любил повторять её отец. На это и была надежда. Главное, что Мустафа её любил. Всё остальное придёт со временем. — Можешь подарить мне поцелуй на прощание, хотя бы в щёку? Это облегчит моё ожидание на чужбине, согреет меня в самый хмурый день, убережёт от вражеского меча. — Но ведь нельзя… После свадьбы… — Только один, прошу! — Анастасия поднялась на цыпочки и робко коснулась губами кожи, чуть выше густой колючей щетины. Искры пламени забегали в мужских глазах и сладостные видения из будущего без спроса ворвались во взыгравшееся воображение. — Я буду тебя ждать. — Только если вдруг я не вернусь, обещай, что наденешь по мне траур на три дня так, если бы была вдовой. — Этого не случится, но если тебе будет так спокойней… — она ушла, обронив за собой белоснежный платок, на котором была вышита латинская буква «А». Этот платок все последующие месяцы Мустафа хранил у сердца как самую ценную реликвию, возможно поэтому выжил, оставшись целым и почти невредимым в самых кровопролитных сражениях, когда боевые командиры кидали их, неопытных юнцов, на амбразуру. Теплым майским днём одиннадцать месяцев спустя воин, за которым уже стойко закрепилась кличка «Кеманкеш», возвращался домой, закинув на плечо мешок с пожитками. Во внутреннем кармане стеганого кафтана лежал мешочек с золотыми монетами и платок Анастасии. Старые приятели по-дружески радовались его возвращению, приветственно хлопая по плечу, но потом отводили взгляд, будто бы что-то не договаривая. Не теряя времени, Мустафа бросился к дому грека у изгиба реки. Издали увидел девичий силуэт, сердце учащённо забилось. — Анастасия! — закричал. Девушка обернулась. Это была не она. Александра, младшая из сестер молча опустила глаза. — Что случилось? Где она? — Нет больше Анастасии. — Как это нет? — растерялся, не зная, как реагировать. Самые страшные мысли полезли в голову. — Махпейкер. Её супруг — османский Повелитель — дал ей это имя сразу после свадьбы. — Как же так? Я ведь сдержал слово, я должен построить дом… — дышать стало тяжело и Мустафа расстегнул верхние пуговицы кафтана, вынув из-за пазухи монеты. — Пойми, она не могла отказать Султану Ахмеду Хану. Ещё повезло, что успела принять ислам, имам подтвердил. Ему пришлось жениться, иначе бы сестру забрали в Стамбул как бесправную рабыню-иноверку. А так наша Анастасия стала самой важной женщиной в Империи, Султаншей! — Султаншей? — монеты посыпались на землю, ударяясь и раскатываясь в разные стороны, но это было уже не важно. Мустафа никогда в жизни не плакал: когда потерял всю семью, когда остался один на улице, когда терпел голод и нужду — никогда. Сейчас же слёзы предательски повисли на краешках глаз, готовые водопадом низвергнуться по щекам. В тот же вечер над одним из районов Влёры вспыхнуло яркое пламя. Обезумевший лучник спалил всё, что успел построить для своей возлюбленной. Остались лишь обожжённые камни. Но и их он хотел уничтожить. Тяжёлая кирка с силой вырубала куски горной породы, которые под натиском не дюжей силы разлетались вокруг, как щепки дров. Отлетающие осколки больно ранили руки и лицо, превращая всё в кровавое месиво. Но Мустафа не чувствовал боли. Просто его душа умерла.