Если ты наденешь по мне траур...

Нехир быстро шла по коридорам Топкапы, забыв о своём уже очевидном для всех положении. Длинный подол платья оливкового цвета и свободного кроя, не скрывавшего округлившийся живот, мешал перейти на бег, а так хотелось! Ещё несколько крутых поворотов, на которых ноги слегка подкашивались, и она достигла мужской половины дворца. Охрана, видя состояние супруги Повелителя, быстро открыла двери в покои шехзаде Касыма. — Нехир! Что случилось? — встревожился, глядя на раскрасневшуюся сестру, которую до недавнего времени считал лишь двоюродной. — Помоги! — вцепилась в рукава кафтана. — Кёсем Султан… Мурад убьёт её… — Как? За что?! — Ничего не знаю. Он был не в себе. Спросил меня, правда ли, что папа ещё с Влёры знаком с тётей и что даже одно время ухаживал за ней. Я и подтвердила. Сама узнала об этом не так давно, перед смертью мамы. Он просто обезумел, начал кричать, кидать вещи, звать каких-то людей, а потом пошёл в покои Валиде, запер дверь и приказал никого не впускать. Там происходит что-то страшное! Они оба кричат как сумасшедшие! Останови Мурада, умоляю! — Аллах! Мне запрещено входить в гарем без особого разрешения, ты же знаешь. Но ради Валиде я это сделаю! Быстрее!

***

Кёсем не сразу поняла, почему так взбешён Мурад. За всю жизнь она никогда не видела пасынка в таком состоянии. В него словно вселилась нечистая сила: зрачки стали огромными и увеличились то такого состояния, что покрывали, казалось, большую часть глазного яблока, ноздри ходили ходуном, выпуская наружу раскалённый воздух, руки сжались в крепкие кулаки. — Что происходит, сынок? Почему ты в таком состоянии? — подошла ближе и хотела успокоить, но он резко дёрнулся и не позволил. — Я вам не сын! Никогда не называйте меня так больше. — Но… Что изменилось? В чём моя вина? — недоумевала Кёсем, попутно пытаясь понять, какая из её тайн стала известна Мураду. — Вы лгали мне, всем нам, с самого первого дня. Я подарил вам статус Валиде, своей матери, которую почти не помню, а вы запятнали имя моего отца любовной связью с каким-то лучником. — Если это придумала Атике, не верь. Всё от отчаяния, что мы выдали её замуж не за того, за кого она рассчитывала, — стала догадываться, откуда может дуть ветер. — Я всё вспомнил. Много лет мне снился один и тот же сон. Вы обрезаете розы, в то время как мужские руки ласково обнимают вашу талию и прижимают к себе. Это был не сон, а болезненное воспоминание из детства, которое я мечтал забыть. Мне тогда было около четырёх лет, и вы взяли нас с сёстрами с собой в имение, подаренное отцом. Я убежал от нянек, хотел показать Хаджи деревянную лошадку и наткнулся на вас с Кеманкешем. Его лица я не видел, но сейчас понимаю, что это был он, больше некому. Тогда ведь мой отец был ещё жив… — Мурад, ты всё выдумал! Это сон, кошмар, ничего такого не было! — испугалась. — Вы изменяли ему. Возможно, не все ваши дети являются мне родными сёстрами и братьями. Как знать, кто их настоящий отец? Атике и Касым — они наверняка от Кеманкеша. Он всегда относился к ним по-особенному, с теплотой. Поэтому вы сделали всё возможное и не допустили этого брака, так ведь? — Хватит! Как ты смеешь так со мной разговаривать, как смеешь бросать такие чудовищные обвинения прямо в глаза? — Кёсем перешла к своей излюбленной тактике, давно зная, что лучшая защита — это нападение. Ни один мускул на её лице не дрогнул, не выдал волнение, переполнявшее Султаншу как никогда. Но на этот раз приём не сработал. Мурад увидел, почувствовал, что она лжёт. Резким движением он схватил Кёсем за плечи и больно прижал к себе. — Вы ведь всегда знали, что я к вам неравнодушен? Все эти годы я мечтал лишь об одном — оказаться на месте того мужчины в саду, также ласкать вас, обнимать. — Сумасшедший! Я жена твоего отца! Думать обо мне как о женщине — харам! Или ты забыл Суры, гласящие «не женитесь на тех, на ком были женаты ваши отцы…». Ты навлечёшь на себя гнев Аллаха, проклятие на свой род! Опомнись! Кёсем очень боялась взгляда Мурада, буквально пожиравшего её. Взывая к его религиозности как верховного Халифа всех правоверных, она надеялась предотвратить беду, которую уже чувствовала кожей. Его била лихорадка, так свойственная мужчинам, когда они желали женщину. Сейчас, в этот момент внутри Султана шла война, но по всем признакам здравый смысл проигрывал, уступая гневу и тщательно скрываемому в течение долгих лет вожделению. Он прижал её к себе ещё сильнее, сминая пальцами одной руки спину, другую опустив чуть ниже, к ягодицам. — Что за мерзость ты задумал? Отпусти немедленно! — скривилась от отвращения. — Вам ли грозить мне карой Всевышнего? Вы утратили свой статус жены Султана Ахмеда и моей Валиде, стёрли их своей незаконной связью. Я могу казнить вас обоих за это. Но у вас есть шанс спасти себя, Кеманкеша и Касыма, устроившего за моей спиной игры в семью с какой-то девицей. Я лучше вашего любовника, моложе, энергичнее. Во мне больше страсти, пылкости, нерастраченной любви. Согласитесь разделить со мной ложе, и я забуду обо всех ваших прегрешениях, клянусь. — Юнец! Что ты знаешь о страсти? Как смеешь сравнивать себя с Кеманкешем… Кёсем не должна была это говорить. Эти слова были почти признанием своей вины, но она не сдержалась, сорвалась, совершила ошибку. Поздно опомнилась, осознав, что задела мужское достоинство не просто человека, а Султана, стоявшего во главе самой могущественной Империи. В следующую минуту он разорвал её кружевное сиреневое платье на груди, от чего пуговицы разлетелись в стороны и покатились по полу. Прикрываясь двумя руками, Султанша медленно отступала назад, судорожно ища выход из ситуации. Она даже не думала о том, чтобы уступить Мураду, хотя циничность и властолюбие тихо нашёптывали об обратном. Переступить эту черту значило навсегда потерять себя, отказаться от тех немногих ценностей, что она имела в жизни. Упершись в стену, Кёсем искала хоть что-то, что поможет для самообороны, но разъярённый Мурад словно читал её мысли, откидывая прочь вазы и столики с лежащими на них принадлежностями и посудой. А потом он просто накинулся на неё как животное на добычу, жаждущее утолить голод. Она сопротивлялась, чувствуя холодные губы на своей шее и руки, продолжающие разрывать платье, кричала, билась, пыталась ударить. В ответ получила удар по лицу и кровь струйкой потекла от губы по подбородку. — Ненавижу! Будь ты проклят! Пусть твои глаза ослепнут, чтобы не видеть мои мучения. Пусть мужская сила покинет тебя навсегда, и ты больше не сможешь прикоснуться ни к одной женщине! — отталкивала со всей силы, но он не останавливался. Теперь уже, повалив Кёсем на пол, пытался сделать своё грязное дело.

***

Шехзаде при помощи Хаджи и Нехир ломал двери покоев своей матери несмотря на протесты бастанджи. Чтобы их унять, пришлось хорошо врезать каждому. Тяжёлые деревянные створки поддавались тяжело, но душераздирающие крики Кёсем и непрекращающийся грохот падающих предметов изнутри придавали сил. Касым за это время перебрал в уме всё, что могло случиться и самым вероятным было то, что Повелитель узнал о Кеманкеше, о их любовной связи с Валиде. — Сильнее, Хаджи! Сильнее! — кричал он, не жалея горла. Когда дверь отворилась, все трое увидели картину, которую не могли представить в самом страшном сне. Мурад разодрал платье на Кёсем и был близок к тому, чтобы надругаться над ней. Нехир сразу же упала в обморок от ужаса. Касым же схватил Султана за спину и оттащил от полуобнажённой матери. — Сволочь! — кулак юного шехзаде с силой встретился с челюстью Мурада и тот, потеряв равновесие, стал падать на пол. Ударившись об угол, потерял и сознание. Касым бросился к Кёсем, которая пыталась прикрыться обрывками ткани, сгорая от стыда. При помощи сына она присела на краешек дивана. — Валиде, что с вами? Что он сделал? — осматривал ссадины на лице и шее, прикасаясь к ним пальцами. Султанша не плакала, безмолвно смотрела в одну точку, словно застыв в том кошмаре, в котором ещё недавно находилась. — Не смотри на меня, не надо. Отведи в другую комнату, не хочу, чтобы кто-то видел меня такой. Опираясь на руку Касыма, Кёсем тихо пошла за ним. В это время Хаджи приводил в чувство Нехир и не знал, что делать дальше, звать ли на помощь или пока не стоит, принимая во внимание пикантность ситуации. Султанша не дала никаких указаний, просто удалилась. Шехзаде усадил мать на кровать и передал покрывало, чтобы она смогла прикрыть наготу и чувствовать себя спокойней при нём. — Беги. Вместе со своим отцом. Иначе до утра вы не доживёте. — Я не оставлю вас! И Кеманкеш тоже! Уедем все вместе! Валиде! — Не могу. Я втянула твою сестру Нехир в этот ад и останусь с ней. Меня он больше не тронет, побоится отлучения от ислама и свержения с престола, но на вас отыграется. Садитесь на первый попавшийся корабль и уезжайте тайно. Потом решим, что делать дальше. — А как же Хазиран? — Её нельзя брать, не выдержит дороги. Я позабочусь о ней, спрячу. Сынок, ради Аллаха, бегите! Только не говори сейчас Кеманкешу про то, что Мурад пытался сделать со мной. Он убьёт его и будет ещё хуже. Расскажешь потом, когда будете далеко, спустя время. Я напишу записку, объясню, что вам грозит опасность, тебе в первую очередь. Ради тебя он послушает меня, сделает как прошу. — Если это единственный способ… — Единственный. Береги себя. Береги отца, — Кёсем провела рукой по тёмным волосам сына и в этот момент будто бы попрощалась и с Кеманкешем тоже.

***

Тем же вечером бывший Великий Визирь и шехзаде тайно покинули Стамбул, спрятавшись в сыром трюме корабля, отплывавшего на Пелопоннес. Касым успел попрощаться с Хазиран, обещал вскоре вернуться или найти безопасный способ забрать её к себе, уверял, что Валиде о ней позаботится. Пока же девушка временно отправилась к деду, где должна была находиться под его опекой и защитой. Душевное состояние Кеманкеша было не лучше, чем у сына. Эта записка, этот скорый отъезд, без прощания, без последнего поцелуя, без объяснений. Что-то во всём этом было не так, но времени разбираться не оставалось. Случись что с Касымом, он никогда себе не простит. — Я вернусь за твоей матерью, как только ты будешь в безопасности. Без неё я не могу, — сказал мужчина в чёрном плаще, накрывая себя и своего молодого спутника толстой рогожей, валявшейся в трюме.

***

Времени на собственные страдания не оставалось. Кёсем надеялась, что мужчины успели покинуть город до того, как Мурад придёт в себя, до того, как примет решение об их дальнейшей судьбе. Она наспех привела себя в порядок, оделась, пытаясь замаскировать пудрой ссадину на лице. Конечно, увидев её, в гареме будут шептаться, выдумывать то, чего не было, но в этом случае самая ужасная фантазия была намного лучше реальности, не помещавшейся в сознании. — Как Мурад? — спросила у ошалелого Хаджи, который бегал из женской половины дворца в мужскую и обратно, пытаясь выяснить новости и передать указания Кёсем Султан. — Лекарь по вашей просьбе дал ему снотворного. Проспит до утра. Простите, но что это было, моя госпожа? Как наш Повелитель мог себе позволить такое… Это же уму непостижимо. — Сделай вид, что ничего не видел, но если потребуется, будь готов подтвердить перед шейхом-уль-ислама, что Султан Мурад преступил все дозволенные исламом законы. — Как прикажете. Нехир лежала на кровати в своих покоях и смотрела в потолок. Её счастливый мир рухнул, жизнь в одночасье закончилась. Она вдруг явственно поняла, осознала, что муж никогда не любил её, а лишь видел в ней Кёсем Султан. Кого в этом винить? Её? Его? Или себя, поверившую в обман, в несбыточные детские мечты о любви Повелителя к ней, обычной девушке. — Прости, что я не сказала тебе всей правды сразу, — подавленно произнесла Кёсем, войдя в покои к племяннице. — Я сама бежала от неё много лет, думала, пройдёт. Мурад приревновал меня к твоему отцу и ему пришлось срочно уехать вместе с Касымом. Не хочу подвергать их жизнь опасности, не позволю сделать её предметом торга и шантажа со стороны твоего мужа. — У меня внутри всё умерло в тот момент, когда увидела вас вместе и всё поняла. Как теперь мне жить с этим, тётя? — спросила дрожащим голосом. — Ты Нехир Султан, жена Султана и, если Аллах пожелает, мать будущего наследника. Ты должна думать о своих интересах и об интересах своего ребёнка. Похорони себя вчерашнюю, а завтра проснись другим человеком. Научись справляться с горем, быть сильной. От тебя многое зависит, больше, чем ты можешь себе представить. Мурад не достоин быть Падишахом, он даже свои пороки не может обуздать, свою ярость. Как люди поверят ему? Если не одумается, потеряет трон и ты мне в этом поможешь, — собрала волю в кулак и сказала то, что должна была сказать. Молодая Султанша промолчала. Доводы тёти были сильны. Сейчас, как никогда, Нехир понимала, почему Кёсем Султан все так боялись и уважали. Она не склоняла головы ни перед одной трудностью, ни перед одним испытанием. Ей вдруг очень захотелось быть похожей на неё, оставить позади глупые мечты и ожидания и идти вперёд непотопляемым кораблём. — Как вы справляетесь с тем, что пережить невозможно? — неожиданно спросила Нехир, возвращаясь из глубины своих размышлений. — Оставляю за спиной всё, что делает меня слабой и уязвимой. И любовь в том числе. В этом дворце ей нет места. Кёсем приободряюще сжала руку молодой женщины и ушла, оставив решение за Нехир. В этот вечер её ждала громкая ссора с Атике из-за свадьбы с Мехмедом Гиреем. Вздорная Султанша, занятая лишь своей проблемой, даже не поинтересовалась, что произошло во дворце и почему у матери следы удара на лице. — Разговор окончен, — гневно резюмировала Кёсем. — Завтра ты уедешь с мужем в Крым и станешь ему примерной женой. Согласись, мой выбор не так уж и плох. Если ты на самом деле любила Кеманкеша, как говоришь, пусть его дальнейшая незавидная судьба станет твоей болью, твоим укором. Если же радуешься тому, что разлучила нас, что сломала его жизнь, значит ничем не лучше меня, так же не умеешь любить.

***

Султан Мурад Хан скончался спустя две недели после свадьбы своей младшей сестры. В последние дни жизни он был тревожен и мало кого принимал. Искал Великого Визиря и своего младшего брата, но поняв, что те исчезли, ещё сильнее обезумел. Единственная, кто имел доступ в султанские покои — его законная жена. Она и нашла его тело ранним зимним утром. — Сердце остановилось. Такое бывает, — заключил лекарь, не найдя следов насильственной смерти от отравления. Перед тем, как надеть чёрное траурное платье, вдова, не проронившая ни одной слезы, зашла в покои своей тёти, чтобы передать бумаги. Это был смертный приговор для Кеманкеша и Касыма, которых было велено найти и умертвить, где бы они не находились. — Никто не видел его, я успела. — Молодец, всё сделала правильно. Я горжусь тобой, — тепло произнесла Кёсем. Мурад умер для неё намного раньше, чем остановилось его дыхание, в тот день, когда перестал быть для неё сыном, человеком. Она не настаивала, передавая в руки племянницы бутылёк с ядом на крайний случай, однако Нехир, на удивление, не отказалась. В решающий момент чаша весов, на которой находилась жизнь её отца и брата, а также будущее её ребёнка перевесила другую, где была любовь к мужчине, которому она была не нужна, безразлична. — Жить не сердцем, а разумом и расчётом намного легче. Достаточно понять, что любви просто нет. Не существует, — призналась в тот день молодая Султанша, навсегда потерявшая блеск в глазах. После похорон прежнего Султана встал вопрос о наследнике. Шехзаде Касыма не было в столице и было принято решение назначить временным регентом Кёсем Султан, на что она сразу же охотно согласилась. Теперь нужно было разыскать сына и Кеманкеша, вернуть их обратно, однако шла неделя за неделей, а от них не было и весточки. Султанша с каждым днём нервничала всё сильнее и сильнее, не зная о судьбе дорогих ей мужчин, но продолжала надеяться на лучшее.

***

Шли недели и месяцы, надежда таяла. Кёсем стала тревожной и растерянной, на заседаниях Совета Дивана теряла нить обсуждения, забывалась. Она скучала. По сыну, но больше всего по Кеманкешу. Без него мир стал совсем другим. Пустым. В конце весны Нехир родила мальчика, которого нарекли Ахмедом в честь дедушки, а ещё через пару недель родила и Хазиран, всё ещё ждавшая своего мужа со слезами на глазах. Кёсем забрала её и новорожденную внучку в имение, которое было так дорого им с Кеманкешем. — Как думаете, Касым вернётся? — задала вопрос девушка. — Обязательно. Иначе я уже бы не дышала. Только вера в его возвращение даёт мне силы жить, — тихо произнесла Султанша, всё больше не находившая себе места. — И Кеманкеш тоже. Вы ведь его любите, даже если никогда об этом не говорите, — выпалила девушка и тут же смолкла под грозным взглядом свекрови. Кёсем взяла на руки внучку и улыбнулась впервые за долгое время. Девочка была похожа на своего отца и чем-то отдалённо напоминала деда. Погладив тёмные волосы, она ощутила прилив нежности, какой никогда не испытывала к собственным дочерям. — Ты уже выбрала имя? — Нет, ждала, пока вы назовёте. — Пусть будет Ясмин, как эти цветы у дома, посаженные мною и её дедом, как моя сестра. И пусть будет счастлива за всех нас, не знавших любви, — поцеловала девочку понимая, что это единственное, что осталось у неё от сына и Кеманкеша.

***

— Касым! — закричала и бросилась на шею мать, увидев знакомую фигуру в глубине сада. — Наконец-то! Я так долго ждала тебя! Что случилось, сынок? Где вы были? Что я только не делала, где только не искала. — Успокойтесь, мама. Я вернулся, я живой. Уже обнял жену, дочь. Всё хорошо, — ласково улыбнулся, предчувствуя тяжёлый разговор. — А Кеманкеш? — в надежде спросила Кёсем и её сердце бешено забилось в предвкушении ещё одной долгожданной встречи, но Касым отчего-то опустил глаза и замотал головой. — Он не приедет, мама. Его больше нет. Был шторм и корабль, на котором мы плыли, потерпел крушение. Было всего одно место в спасательной шлюпке, отец отдал его мне. Каждое слово, произнесённое Касымом, было подобно сильнейшему удару прямо в сердце. Кёсем стала задыхаться, будто до груди изнутри дотронулись раскалённым железом. Упала на колени и согнулась от невыносимой боли пополам.

***

Спустя год. На старом дубе у дома уже дважды облетели листья и дважды позеленели, но она всё ещё помнила тот его поцелуй. Тогда он не дотронулся до неё губами, лишь душой. В волосах появилась лёгкая проседь, а с лица не сходила бледность. Она болела. Долго, часто, непонятными недугами, сменявшими один другой. Чёрное платье, которое он просил когда-то надеть в память о нём на три дня, теперь она не снимала вовсе, выбросив все остальные. Все краски жизни померкли в один день. В день, когда она потеряла надежду, другие цвета, кроме чёрного, перестали существовать. Больше никто и никогда не посмотрит на неё так, как он, никто не произнесёт её имя, как оно звучало из его уст, не будет любить просто так, не за что-то, а вопреки. На память у неё остался лишь этот дуб, росший до них, дуб, который в будущем увидят их правнуки. Цепляясь пальцами на сухую кору, она могла часами ходить вокруг, что-то вспоминая, о чём-то жалея, чему-то радуясь. — Султанша совсем плоха. Иногда я думаю, что она так и умрёт стоя под этим дубом, как все деревья, не склонив ветвей. И мы даже не заметим, — печально произнёс Хаджи, наблюдая издалека. — Мама очень изменилась после смерти Кеманкеша. Её будто бы ничего больше не интересует в жизни. Только когда играет с моей Ясмин, иногда улыбка проскальзывает, — ответил Касым. — Даже власть перестала её интересовать, отдала все бразды правления Нехир Султан. — Да. Сестра меня удивляет. После того, как я отказался от права на трон и его занял Ахмед, я вижу в ней мою Валиде, такую же властную, расчётливую и бескомпромиссную. Если бы Мурад видел её сейчас, удивился бы, и может быть, даже полюбил. — У нас перед глазами два ярких примера, что может сделать с человеком любовь, равно как и равнодушие, — Хаджи замолчал. Вместе с Касымом они посмотрели вдаль, туда, где среди посаженных бабушкой и дедушкой роз и жасминов делала первые шаги маленькая Ясмин, придерживаемая своей красавицей-матерью. Гордый отец бросился к ним, чтобы крепко-крепко обнять и поцеловать.

***

Быстро идти мешала перебитая нога, волочившаяся по земле. С такой он вовеки не взобрался бы на лошадь. Впрочем, теперь ему было в тягость многое, о чём раньше вовсе не задумывался. Когда корабль стал тонуть, на него упала тяжёлая мачта, оставив навсегда инвалидом. Как удалось выжить — объяснить невозможно. Потом, уже на берегу, началось заражение, и местные лекари долго решали, что делать: резать или пусть так умирает. Снова выжил. Долго не ходил и даже не мог встать. Выкарабкался. Превозмог. Сначала полз по полу на животе, потом стирал колени до крови и только спустя год встал на ноги. «Кому я такой нужен? Не живой, не мёртвый», — воспоминания о жизни в Стамбуле как сон сменяли друг друга. Лица детей давали сил. И её голос. Немного грубый, властный, сводящий с ума. В конце он всё же решил проделать тяжёлый путь в сотни километров, чтобы в последний раз посмотреть на Нехир, на Касыма, на внуков, на НЕЁ. Хотя бы издалека. Чтобы потом исчезнуть навсегда. Он думал, что найдёт Кёсем в Топкапы, где ей ещё быть? Ведь она наконец получила то, чего желала всю свою жизнь — власть. Но её там не оказалось. Нехир долго плакала от радости, принесла внука, Султана Ахмеда Хана. Она же и рассказала про Кёсем, про её болезнь. Что-то сжалось внутри от тоски, от долгой разлуки. «Лёжа в бреду я видел сон, что она надела пожизненный траур по мне. Если это правда, значит любит, значит я останусь. И пусть ничего не говорит. Или даже отрицает. Не важно». Преодолев сад никем незамеченным, хромой мужчина взглянул в сторону старого ветвистого дуба. Она стояла там, на ветру, вся в чёрном, слегка промокшая от дождя. Одинокая. Родная. Услышала шорох листьев, обернулась, ничего не ожидая, застыла. — Я вернулся, Анастасия. — Мустафа, — скажет вполголоса, не закричав, не заплакав, словно не веря. И лишь прижавшись, закроет глаза. Значит любит.