Величайшие из Османов

      Гнетущее ощущение собственной слабости поглощало Сулеймана. Даже Эдирнский воздух в славных садах его предков не мог его успокоить. Он опять проиграл. И кому? Торгашам и наёмникам! Казалось, будто сам Аллах против взятия Корфу. Беспрерывные дожди, шторма и неуступчивость осаждённых заставили Сулеймана сдаться. Он не войдёт в Рим, не исполнит свою мечту.       «Как же горько… — проронил про себя падишах, — есть же этому причина? Или тот, кто виновен?»        Обойдя цветочные кусты, он услышал нежное журчание фонтана. Легкий звук помогал сосредоточиться.       «Флот не смог помочь из-за шторма, армия — из-за дождей, — размышлял султан, — а мои сыновья… Они проявили невероятное усердие, смекалку и храбрость».       Перекладывание ответственности на природу не помогло. Колющее в районе сердца чувство не уходило. Глубоко вздохнув, Сулейман продолжил:       «Если бы мы не тянули с осадой, то успели бы взять крепость до осени. Если бы армия была лучше подготовлена, снаряжена и обучена, то защитники Корфу бы не выдержали их натиск. Если бы послушал Айяса, то войны бы не было, и я бы не покрыл себя таким позором!»       Нет ничего более мерзкого для победоносного владыки, чем осознание своей слабости. Сулейман завоевал Родос, что казалось многим невозможным, покорил Венгрию, поставив себя в один ряд с другими завоевателями. Но мелкий остров с крепостью ему не поддался. Венецианский Корфу, подобно кости в горле, мешал Османам пересечь Адриатическое море. Мечта всех мусульманских правителей — завоевать Рим — так и осталась мечтой, и даже столь великий правитель, как султан Сулейман Хан, не в силах это изменить.       «Кто же тогда сможет? Мой славный предок захватил Новый Рим, возвысив Османов на небывалый уровень. А что сейчас? Что Вена, что Корфу не сдались моим армиям»       «Может, что-то стоит изменить? Как когда-то султан Мурад Хан основал янычарский корпус, стоит реформировать их? Или пойти по пути итальянских княжеств и пользоваться услугами наёмников?» — от последней мысли Сулейману стало тошно. «Никогда!» — крикнул он, что вспугнуло слуг, стоявших чуть поодаль.       Глубокий вдох и выдох. «Аллах послал эти испытания, дабы научить меня смирению. Я не всемогущ. Возможно, сам Аллах и ослепил меня, из-за чего мне и не видны истоки поражений. Но мои сыновья и верные слуги способны увидеть их», — направил Сулейман свои мысли в положительное русло.       «Надо будет устроить церемонию вручения меча Абдулле. Он достойно сражался в походе. Потом нужно найти ему хороший санджак. А Мехмеду… Мехмеду лучше остаться в столице подле меня. А Абдулле стоит отправиться пораньше. Его идеи не смогут реализоваться, если он будет жить в гареме Топкапы», — планировал падишах.       Вдали раздался гром. Сулейман посмотрел на серые тучи, покрывшие всё небо. «Будет дождь, пора возвращаться», — подумал султан. Развернувшись, он пошёл из сада во дворец.       

***

      «Удивительное это место, Едикуле, — размышлял Абдулла, — главные ворота города, но сотню лет как замурованы. Важная крепость, но при этом у неё не так уж и много защитников. И только мечеть во внутреннем дворе позволяет понять, что это место — не руины».       Он выбрал это нетипичное для прогулки место не без умысла. В тех словах, что сказал ему Георгий, имелся невероятный потенциал. Очень долгое время Абдулла не мог выбрать, по какому пути должна двигаться империя. Имелись у него разные мысли на этот счёт: уподобится индийским Великим Моголам, чья власть и богатство вызывают трепет у окружающих, либо строить нацию с нуля, взяв за основу верность и подчинение династии Османов, дабы объединить многочисленные народы империи.       Но оба варианта казались Абдулле проигрышными. Первый из-за того, что Османские владения — не Индия, которая обладает огромными ресурсами. А второе, по мнению шехзаде, являлось слишком рискованным.       А нацию всё равно строить нужно.       «Необходима какая-то глубинная основа для государства. То, что сплотит народ, упростит управление и позволит претендовать на нечто большое. И Георгий мне это дал».       Абдулла подошёл к обвалившейся мраморной колонне, которая некогда украшала ворота. В нескольких местах камень потрескался, а сама она наполовину оказалась под землёй. И всё равно шехзаде видел в этом отполированном куске мрамора что-то прекрасное. Он заметил в ней будущее Османов. То, что может наступить через сто-двести лет. «Я этого не допущу», — дал себе обещание Абдулла.       Но в тоже время он находил в ней и другой смысл. Шехзаде рассмотрел не только будущее, но и прошлое. Могучее прошлое, что могло связать и Абдуллу, и Георгия вместе.       «Я расскажу Азизу и Ферхату об этом. Они меня поймут, если я дам хорошие аргументы. Но они почему-то опаздывают», — заметил шехзаде.        «Отец уже и церемонию вручения меча начал готовить, а значит не за горами и мой отъезд из столицы. Хотя мама, возможно, будет против, — думал Абдулла, — она, может быть, гарем уже подготавливает. Как и Мехмеду когда-то».       Мысли шехзаде прервал стук копыт — его сподвижники приехали. «Вот он — будущий высший свет моей империи!», — подумал Абдулла. Тем временем они спешились и передали коней слугам. Абдулла обратил внимание, как Азиз осторожно осматривает серыми глазами внутренний двор крепости. В них горели огоньки интереса. А Ферхат спокойно глядел на шехзаде. Его лицо не выражало чёткой эмоции, но Абдулла чувствовал, что за этим стоит твердость, а не переменчивость.       — Шехзаде, — Ферхат и Азиз поклонились наследнику, когда приблизились к нему. От них не скрылась колонна, подле которой стоял Абдулла.       — Доброго дня вам, — начал говорить Абдулла. Его голос слегка подрагивал от волнения — то, что он собирается сделать, перевернёт мир. — Не буду от вас долго таить. Во время итальянского похода нам попался один юноша — Георгий.       Азиз и Ферхат переглянулись. Уже прошло несколько месяцев после той встречи, а эта тема так и не всплывала. Абдулла тем временем перевёл дыхание, дабы продолжить:       — Есть у наших подданных легенда о «мраморном царе». Вот о ней мне и поведал Георгий, — увидев непонимание друзей, он начал пояснять, — около восьмидесяти лет назад Мехмед Фатих завоевал Константинополь. Последний император римлян — Константин Палеолог — пал в битве у ворот Святого Романа. Но, согласно легенде, Бог решил спасти своего помазанника, потому и перенёс его в одну из пещер рядом с Хрисопортой — главными воротами города. Там его превратили в мраморную статую, и, однажды, ангел спустится и оживит Константина, и тот поведёт войско на столицу. В легенде сказано, что он пройдет через Золотые ворота, после чего вновь станет императором. Поэтому Мехмед Фатих и замуровал вот эту арку. — Абдулла показал рукой в сторону, где некогда находились ворота Стамбула.        — Это же обычный миф неверных, — нахмурился Ферхат, — мертвые не восстают из могил. Мертвые не руководят войсками и мертвые не становятся тенями Аллаха на Земле.       — Я согласен с Ферхатом, но… — почесав подбородок, задумался Азиз, — ведь ты не только это хочешь нам рассказать?       Абдулла, ухмыльнувшись, кивнул. Он доволен ответами друзей.       — Вы оба, безусловно, правы. Константин Палеолог мёртв, а легенда — просто вымысел. Вымысел, что цветёт в умах подданных. — Шехзаде сделал паузу, дабы глубоко вздохнуть. — Мы проиграли в войне. Пока что мы ничего не лишились, но это показатель. Османы построили могучую державу, но я четко вижу её недостатки. Народы империи ничто не сдерживает, кроме страха перед янычарами. Но янычары проиграли под Веной, не смогли взять Корфу и утратили контроль над Джазирой. Все народы помнят и об природных господах, что построили былой мир. Рим и Константинополь — бывшие центры этого мира. Власть над одним из них позволило Мехмеду Фатиху стать падишахом и кайсером-и Рум. Но это лишь формальность — Мехмед уничтожил Римскую империю, построив на её руинах Османскую. Но мы уже не справляемся с управлением и контролем, и вы оба этому свидетели.       Ферхат нахмурился ещё сильнее, поняв, куда клонит шехзаде.       — Вы к чему стремитесь? — напрямую спросил он, — Османская империя и есть Рум, пускай только на бумаге. Та империя умерла.       — К чему стремлюсь? — переспросил Абдулла, — что есть Рим? Военные победы? Эффективная администрация? Полторы тысячи лет истории? Империя мертва, но, по иронии судьбы, погибла она только на бумаге. Пока в головах населения есть вера и мифы о реставрации, жива и империя. Я хочу, чтобы вы поняли самое важное: я желаю восстановить Рим. Но не для своей славы, а потому что это — самый лучший способ объединить народы, дабы они процветали.       — Это невозможно, — отрезал Азиз, — все это — мечты. У нас нет таких возможностей. Я знаю, что необходимы перемены, но они должны быть осуществимыми.       — Вы забыли о главном. Мнимость возможностей не стоят внимания, ибо подданным важно другое, — Абдулла говорил как можно четче и более размеренно, — регалии превыше всего. Люди сражаются и умирают ради условных крестов и полумесяцев, что олицетворяют собой идеи. Эти идеи и есть основа для всего. Но для народа имеют равное значение и символ, и сама идея, а для большинства так вообще между ними нет разницы. И будьте уверены, римский орёл — лучший символ, а императорская диадема — лучшая регалия.       Шехзаде дал пару минут Азизу и Ферхату обдумать услышанное. Абдулла знает о своей правоте — опыт из прошлой жизни ему подсказывал, что он не может заблуждаться.       — Я понимаю, что подобный переворот требует огромного количества сил и времени. Потому и хочу знать: вы со мной? Победа на этом поприще принесёт пользу всем. Борьба между наследниками неминуема, а потому просто ждать удобного случая или отсиживаться где-либо — идея неудачная, — Абдулла взял паузу, чтобы его сторонники подумали, — да и к тому же, разве вам самим не хотелось бы приложить руку к столь великому делу?       — Но вы сказали, что делаете это не из честолюбия, — обратил внимание Азиз.       — Верно. Но моё стремление вести подданных к процветанию никак не мешает нам достигать величия, — ответил шехзаде, — я бы сказал, что скорее наоборот — благополучие жителей империи будет показателем нашего могущества.       Ещё одна пауза. Отчасти Абдулла признавал, что выбора у Азиза и Ферхата в общем-то и нет. И него самого тоже. Он — третий в очереди на престол, а они не более чем его свита и друзья. Такие, в условиях вечной борьбы, либо падают с пьедестала, либо возвышаются.       — Я буду с тобой, — довольно быстро ответил Ферхат, — это наилучший шанс из тех, которые Аллах мог мне предоставить.       Абдулла выразительно посмотрел на Азиза, ожидая его ответа.       — Не знаю… Так много работы… Но наш путь изначально опасен, — размышлял вслух албанец, — я, конечно, буду подле вас, но…       — Но?.. — спросил Абдулла.       — Будет ли у нас план работ? Бездумные преобразования разрушат то, что и без нас едва работает, — задал рациональный вопрос Азиз.       — Хм… Ты прав. Кое-какие наброски у меня имеются, но без вашего согласия создавать нечто большее не стоило, — признался Абдулла.       — Я буду рад служить благородной цели, — заявил Азиз. — Как мы эту идею назовём?       Ферхат недоумённо поднял брови.       — А смысл в этом-то какой?       Абдулла хмыкнул, вспомнив из своего прошлого подходящее выражение:       — «Как корабль назовёшь, так он и поплывёт». Есть что-то дельное?       Азиз покачал головой. «Что же, тогда возьму кое-что» — подумал шехзаде.       — Я предлагаю назвать это «Базилеей». Или «Реставрация Базилеи».       Азиз на мгновение прикрыл глаза.       — Да, это прекрасно подойдет.       Гром, что раздался над Босфором, резко ввёл юношей в реальность.       — Осенние грозы… — тихо констатировал Ферхат.       — Сейчас ливень начнётся, — предположил Азиз.       Абдулла поднял глаза на сереющее небо. «И вправду, скоро дождь», — подумал он.       — Пора бы нам возвращаться, — сказал шехзаде, а затем крикнул конюшему, — Ага, подготовь лошадей.       Направившись в сторону деревянных строений внутреннего двора, Абдулла чуть отдалился от своих друзей. Но до него донеслись слова Ферхата:       — Похоже, мне всё-таки придётся учить греческий.       Хмыкнув, Абдулла начал седлать коня.       

***

      Эбуссууд-эфенди любил ухаживать за цветами, что росли в саду у его дома. В последнее время, из-за его назначения на пост кадиаскера Румелии, возможности так гулять и отдыхать у клумб почти не оставалось. К нему стекалось всё больше дел со всех Балкан. Жалобы, апелляции… Но Эбуссууд всегда стремился изучить каждое дело и вынести по нему справедливый вердикт, соответствующий нормам фикха.       Ему повезло с тем, что большинство населения Румелии — христиане, принадлежащие Рум-миллету. Сложная юридическая система миллетов позволяет империи управлять огромным населением, не принадлежащей к мусульманской вере. Хотя изредка глава миллета — патриарх Константинопольский — передаёт дела ему, кадиаскеру Румелии. Такое случается, если в судебном деле участвуют представители разных общин. Но обычно суды происходят в соответствии с законами, что сложились в той или иной общине. В Румелии огромное значение играют старые римские постановления, которые поддерживаются христианской церковью. Тем не менее, количество дел в густонаселенном регионе от этого не убавляется.       Но Эбуссууд всегда стремиться урвать пару свободных минут, чтобы посмотреть на его цветы. В такие моменты очень немногим позволено нарушать покой верховного судьи.       Сейчас к нему приехал тот, кто это право имеет.       — Повелитель… — кадиаскер поклонился султану Сулейману.       Падишах, одетый в простой серый плащ, с улыбкой поприветствовал судью.       — Ходжа Челеби, твой сад вновь цветёт, — оглядев сад, сказал Сулейман.       — Верно, повелитель. В этом году это будет последний месяц, когда некоторые сорта расцветают. Потом станет слишком холодно, — рассказывал Эбуссууд, — вот, например, герань. Она сейчас благоухает, но это последние разы. Зима превратит это место в бледное подобие того, что было, пока весна не вернёт краски. Но вы, повелитель, приехали не за цветами, я полагаю?       — Мне необходим совет мудрого человека, — начал пояснять Сулейман, — относительно моего сына, Абдуллы.       — Что-то случилось, повелитель? — насторожился кадиаскер.       Про Абдуллу он знал немного. Только то, что он хорошо образован и что он смог разгромить отряд венецианцев. Кадиаскер-эфенди вместе с падишахом прогуливались между клумбами в саду. Тут никто не мог услышать то, о чём говорит повелитель.       — Порой мне кажется, что моё правление не несёт с собой благо. Аллах показал свою немилость, а потому я хочу решить, что будет дальше.       — Хм, — задумался Эбуссууд, — было бы неверно считать, будто каждое поражение является доказательством гнева Всевышнего.       — Но каждое действие, совершенное мной, влияет на будущее державы, — сказал Сулейман, — а значит, что поражения по своей сути являются результатами моего правления и моих предшественников. Я стремлюсь искоренить всё зло в государстве, ибо таков мой долг. Но Ходжа Челеби… Я не вижу пути исполнения своего долга. Потому я решил, что стоит отправить Абдуллу в санджак раньше, чем планировалось. Он — не по годам разумен, и, я надеюсь, он изыщет проблемы моей державы.       — Повелитель, не в моей власти решать судьбы наследников, — начал рассуждать Эбуссууд, — но почему вы хотите отправить его, а не шехзаде Мехмеда? Более взрослый юноша поможет вам в вашем деле.       — Мехмеду лучше оставаться в столице, — твердо сказал падишах, — а для Абдуллы я не могу подобрать нужный санджак. Он должен быть достаточно населённым, иметь связь с другими регионами страны, но при этом в нём не должно быть сильной оппозиции, будто туркмены-кочевники или родовитые беи.       Кадиаскер-эфенди впал в раздумья. Для шехзаде нет чётких ограничений в выборе санджака. Есть устоявшиеся традиция, что Маниса, которой ныне управляет шехзаде Мустафа, является санджаком наследника престола. Сам Эбуссууд так не считал. «Только Аллах избирает своего наместника на Земле. Это не зависит от того города, где обучался шехзаде», — такого мнение улемы. Также есть правило, согласно которому шехзаде не назначается санджак-беем в Румелию. Таким образом половина страны исключается. Но опытный Ходжа Челеби имел на примете одну область, которая прекрасно бы подошла.       — Повелитель, есть один санджак, который вам хорошо знаком — когда-то и вы были там беем. Он подходит под ваши требования.       — Санджак Болу? — определил падишах.       — Верно. Он недалеко от столицы, но на расстоянии. В нём живёт большое, но разное население, что напоминает Османскую империю в миниатюре.       Сулейман, осмотрев сад, кивнул.       — Решено. После церемонии вручения меча, Абдулла отправится в Болу. Я отдам необходимые распоряжения.       — Надеюсь, ваше решение будет иметь положительные результаты, — сказал Эбуссууд, — таким способом вы стремитесь добросовестно исполнять свой долг халифа и повелителя. Я уверен, что Аллах будет милостив к вам и вашему сыну, так как вы смогли отречься от своей гордыни.       После этих слов кадиаскер и падишах начали выходить из сада. Судье пора возвращаться к своим делам, а повелителю — во дворец.       — Спасибо вам за совет, Ходжа Челеби, — на прощание сказал Сулейман. Затем он, покинув дом судьи, оседлал коня и направился в сторону Айя-Софии.       

***

      Арам очень долго просила Салиха-эфенди отпустить её в город. Не то чтобы Эрзерум её особенно привлекал. Но сидеть в караван-сарае она уже устала. Несмотря на всю его красоту, вновь сидеть в четырёх стенах она намерена не была. «Хорошо, — смилостивился купец, — возьмёте с собой Идриса. Он будет вас защищать и тащить тяжести».       Идрис — ещё один раб, но не из особняка в Трабзоне. Салих-эфенди купил его, дабы затем перепродать в другом месте, где за него больше дадут. Сам Идрис был смуглым армянином, который принял ислам в детстве. Юноша, лет двадцати трёх, одного роста с Арам, с смоляными короткими волосами, имел при себе кинжал, заткнутый за пояс. Последняя деталь для девушек была наиболее важной. «Мы защищены от других, но не от него», — тихо прошептала Ольга подруге.       Несмотря на это, они всё равно вышли из караван-сарая. Эрзерум — древний город, расположенный на важных торговых путях, а потому и многолюдный. Арам с Ольгой и Идрисом шагали по узким улочкам, в которых так и чувствовалось то, что в будущем назовут «восточным колоритом». Арам уже успела отвыкнуть от шума базара, но сейчас она была не товаром, а покупателем. И она знала, что ей нужно.       — Вон там лавка ювелира, — указал пальцем Идрис.       Арам, отказавшись от подарков Давуда, лишила себя большого количества красивых драгоценностей. «Символичный был жест, но пора восполнять потери». Подойдя к армянину-ювелиру, она принялась выбирать украшения.       — Вот эти кольца из серебра, вот эти — чисто золотые. Это, — ювелир взял серебряное с ярким изумрудом, — из далёкой Индии. Отдам за пятьсот акче.       — Боюсь, что не подходят, — ответила Арам, — покажите вон то…       Арам указала на серебрящуюся брошь с удивительным камнем, что казалось, искрился на свету.       — А-а-а… Ханым имеет прекрасный вкус, — доставая из небольшой коробочки, сказал ювелир, — это не моё творение, а моего родственника. Он привёз его из самой столицы! Этот камень… Алмаз. Его огранили самым современным методом! Такое делают только самые опытные мастера… Он прекрасно подойдёт вашим глазам!..       «Верно, ведь всё остальное закрыто никабом. Уж я-то знаю, как торгуют купцы, на их лесть реагировать не стоит», — подумала Арам. Затем она переключилась со слов ювелира на брошь в его руках.       Девушка долго смотрела, как играет свет на поверхности камня. Несмотря на небольшие размеры его и всей броши, которая полностью помещалась в ладони мужчины, Арам очень понравилось. Аккуратно огранённый алмаз прямоугольной формы был вставлен в серебряную форму, имевшей вид какой-то птицы. Отвлекшись от бриллианта, Арам обратила внимание на птицу. Она будто держала когтями камень в полёте, с распахнутыми крыльями, а в её глазах лежали небольшие янтари. «Наверно, это павлин, хотя…» — глядя на украшение, думала Арам. Из прошлой жизни она помнила, как выглядят павлины. Тут же крылья, покрытые эмалью, имели иные цвета — голубой, красный и жёлтый.       — А что это за птица? — спросила у ювелира Арам.       — Это симург, птица-покровительница людей. Так мне сказали, — ответил он.       — Сколько стоит?       — Две тысячи акче, — чётко сказал ювелир.       «Сколько?!» — пронеслось в голове Арам. Она переглянулась с не менее ошарашенной Ольгой.       — Возьму за тысячу пятьсот, — начала торг Арам.       — А я не отдам за столько. Две тысячи, — отчеканил ювелир.       «Придётся повышать», — поняла девушка. У Идриса было много денег, но Салиха-эфенди хватит удар, если узнает, что она взяла одно украшение за такие огромные суммы.       — Тысяча шестьсот пятьдесят, — как можно твёрже произнесла Арам, — иначе я ухожу. А в Эрзеруме ещё долго не будет тех, кто готов отдать такие деньги за драгоценность.       Ювелир несколько секунд колебался, а потом, глубоко вздохнув, согласился:       — Берите за тысячу шестьсот пятьдесят, ханым. Может ещё что-то возьмёте? — Девушка отрицательно покивала головой.       Рукой подозвав Идриса, Арам начала отсчитывать деньги. Это заняло немало времени, так как она не желала ошибиться. Оставив несколько мешочков, наполненных серебряными монетами, они пошли гулять по базару. Больше в лавки с драгоценностями они не заходили — у них просто могло не хватить денег на новое украшение. А вот фрукты, выращенные на склонах гор, подойдут.       Пока Идрис таскал небольшой мешок, куда девушки клали сладкие плоды, Арам с Ольгой весело смеялись, заражённые общим счастливым настроением. «И почему мне раньше не нравились базары?» — витало в голове Арам, которая получала удовольствие от покупок.       Неожиданно девушка оступилась и, схватившись за Ольгу, едва устояла на ногах. Виной был небольшой втоптанный след, походивший на ямку. Отряхиваясь, Арам осмотрелась.       Вдруг среди лавок показалась на мгновение чья-та рыжая голова. «Похожа на маленькую девочку…» — показалось девушке.       Иррациональное чувство тянуло Арам к девочке, которая уже скрылась вдали. «Я должна пойти за ней», — витало в голове рабыни.       Сделав пару резвых шагов, Арам перешла на бег. Ольга с Идрисом, замешкавшись секунду, рванули за ней.       Арам быстро вышла с базара и достигла жилых домов, где она, поворачивая голову в стороны, высматривала девочку. Ей кричал Идрис с Ольгой, но она всё равно шла, пока не остановилась у порушенного глинобитного строения, едва не врезавшись в него. Рядом с одноэтажным коричневым домом сидел уже другой ребёнок, одетый в грязную абайю.       Арам посмотрела на неё несколько секунд, изучая. Это была тоже маленькая девочка лет шести-семи, но с темными волосами, что были свойственны жителям региона.       Тут её догнали сопровождающие.       — Ты чего удумала, убежать?! — вспылил Идрис, из-за чего девочка испуганно отстранилась.       — Тише… — сказала Арам им, — девочка, что случилось?       — Дом сгорел, — безучастно ответила она.       — У тебя кто-то остался? — с надеждой спросила Арам.       Девочка лишь покивала головой. В её глазах начали наворачиваться слёзы.       — Эй, тише… Давай… Давай ты пойдёшь со мной? — предложила Арам.       — Нет! — громко ответила маленькая девочка.       У девушки защемило сердце. Переглянувшись с Ольгой, она поняла, что подруга думает о том же. «Ей вряд ли помочь, а Салих-эфенди и не подумает об этом».       — Я дам тебе деньги… Идрис! — обратилась она к рабу, — дай мне пятьдесят акче.       — Салих-эфенди не будет доволен, если узнает, на что ты потратила его деньги, — напомнила Ольга.       — Я скажу, что брошь стояла тысячу семьсот. Просто отсчитай пять монет из того мешочка, — сказала она Идрису, — или мне отдай.       Поджав губы, телохранитель всё-таки решился передать Арам мешочек, наполненный монетами номиналом в десять акче. Взяв пять монет, она отдала их девочке.       — Это меньшее, чем я могу помочь, — сказала Арам.       Последний раз взглянув на девочку, прижимающею к сердцу пять монет, Арам развернулась и пошла в караван-сарай. «На сегодня хватит гуляний».       Она понимала, что поступила правильно. Но в глубине души всё равно зарождалось чувство, будто она могла сделать что-то ещё.       «Нет, не могу, — резко сказала она в уме, — пока не могу. Однажды я стану достаточно богатой, чтобы обеспечивать не только себя, но и помогать нуждающимся. И не просто давать им пятьдесят акче. Я постараюсь действительно помочь».       Завернув за угол, она увидела стены караван-сарая. Обойдя их, она отыскала вход в сооружение, через которые и вошла.