Сколы твоей души

Серёжа тонул. Вязкая горькая муть пеленала его руки, оседала в лёгких придонным илом, обжигала гортань и корень языка тошнотворной мерзостью. И тот, второй, стоящий на краю болота, бесконечно, невыносимо далёкий — не подал ему руки. Никогда не подавал. Серёжа резко сел на постели, сгибаясь в надрывном кашле. По его щекам текли слёзы, а короткие ногти раздирали шею до крови. Дьявол. Тот, второй, нарочно скинул его в трясину. Водил кругами по зыбкому болоту сна, взмахивая длинными рукавами, как лиса хвостом, манил насмешливым «копуша», дразнился. Тот, второй, ненавидел Серёжу яростно и жгуче, как можно ненавидеть только самого близкого, но смертельно ранившего человека. Серёжа не понимал его. Не знал, отчего тот, второй, злится, почему терзает душу несмолкаемыми кошмарами, отчего змеиным шёпотом обещает убить. Серёжа не чувствовал себя виноватым. Ни в чём. Но, видимо, был. — Эй, Серый, дай поспать уже, — проворчал с соседней кровати Мишка, самый чуткий в их комнате. И самый злой, если не удавалось нормально выспаться. — Заебал. Серёжа свернулся под одеялом калачиком, прижал ледяные пальцы к груди. Горло сдавливало рыданиями и незаслуженной обидой, голову распирало от мыслей. За что тот, второй, его ненавидит? Они ведь не просто так друг другу снятся, они ведь… пара, верно? Или станут ей. Возможно. Не хотелось бы. Серёжа поёжился, вспоминая обидные слова реальности: «девчонка», «слюнтяй», грубые руки, хватающие за отросшие волосы, «хороша принцесска». Вспомнил глаза мягкой и понимающей Марии Витальевны, когда спросил у неё о том, почему ему снится мальчик, желающий убить. Глаза, полные жалостливого отвращения. На периферии сознания ещё плескалась сонная страшная муть, только и ждущая случая утопить. Сквозь неё виднелся тонкий силуэт с раскинутыми в стороны руками, похожими на обгоревшие крылья. Серёжа представил на миг, что этот силуэт — не тот, второй, а кто-то новый. Кто-то сильный и ласковый, верный и добрый, понимающий и родной. Кто-то любящий и действительно рождённый специально для Серёжи. Его, только его. У Серёжи ничего своего не было — даже тот, второй, оказался ничем не лучше окружающих в реальности идиотов. Серёжа сжал кулаки, вгрызся в губу до ноющей боли, и пообещал себе всё изменить.

***

— А она такая, — Мишка водил руками, рисуя в воздухе похожий на грушу силуэт, — такая классная. Весёлая, красивая… — Ты ж не мог её лицо увидеть, — бесхитростно удивился Вовка и тут же ойкнул, получив несильный удар кулаком в плечо. — Оно же размывается. — Не в лице дело, — надулся Мишка, став похожим на вусмерть обиженного кота. — И вообще, ты сомневаешься, что моя пара красивая? Она самая красивая, понял! — Не, самая красивая — моя, — мечтательно протянул Влад, лежащий на соседней кровати с закрытыми глазами. — Она такая… Мишка возмущённо запыхтел, но на Влада руку поднять не решился — тот, в отличие от незлобивого Вовки, вполне мог врезать в ответ. Серёжа полусидел на своей кровати, невидяще глядя в учебник, и пытался не слушать их. Не думать. Не представлять… Каково было бы ему — с девочкой во снах, мягкой и доброй, не стремящейся его убить. Пытался — и почему-то совершенно не мог представить. Будто не заслуживал такого. Или же… не хотел заслуживать? Он не мог понять. — Кстати, а ты этого видел… новенького? — Вовка почесал за ухом, как никогда похожий на большого добродушного пса. Серёжа дёрнулся, украдкой за ними наблюдая — да, ему тоже было интересно. О новеньком все столько говорили, что зацепило даже безразличного к окружению Серёжу. Мишка неуютно повёл плечами, скривился, точно сожрал килограмм лимонов, и неохотно протянул: — Ну видел. — Неосознанно потёр бок. — Пацан как пацан, злой только на всё на свете. Разговаривать ни с кем не хочет… Вот, Серого напоминает. — Тот опустил голову, остро жалея, что на прошлой неделе его заставили остричь волосы. — Только по ночам от кошмаров не орёт. Паша говорит, спит спокойно, будто мёртвый — не говорит, не шевелится. — Твоя потерянная пара, а, Серый? — хмыкнул Влад, садясь на постели. Смотрел он остро и зло, будто Серёжа нанёс ему несмываемое оскорбление, но сам этого не понял. — И парень, и характер говно. Мишка и Вова заржали. Серёжа до побелевших костяшек сжал учебник и стиснул зубы, чтобы не наговорить гадостей в ответ — ничем хорошим его приступ красноречия не закончится.

***

Огонь лизал босые ступни и руки, гладил болезненной лаской шею и плечи, смыкал круг и отрезал любые пути к побегу. Серёжа тянулся к слабому дуновению воздуха, цеплялся за поваленные стволы, бежал, спотыкаясь, из огненной чаши — и никак не мог проснуться. Огонь выедал его глаза, жалящими поцелуями покрывал спину и грудь, давил в белом горле слабый ищущий скулёж. Серёжа проснулся от прикосновения. Ещё не осознав до конца, не сориентировавшись, он кинулся на того, другого, тугой пружиной взвился вверх. Но тот не ответил ударом на удар. Прижал к себе, брыкающегося, перехватил скрюченные, нацеленные в глаза пальцы, обнял за плечи горячими руками. Серёжа вскрикнул, ещё помня жалящие касания огня, и обессилел разом. Вцепился в чужую кофту, пахнущую чипсами и детдомовским порошком, и зарыдал. Тот, другой, гладил его по голове, смирно лежал на земле, будто вовсе не чувствовал ни Серёжиного веса, ни узловатых корней старого клёна. И молчал. Серёжа прорыдался до икоты, вымочил кофту нежданного утешителя насквозь и только после этого сумел поднять голову. Мифический новенький смотрел на него мягко и понимающе — как Мария Витальевна до того треклятого разговора о снах. Так, как на Серёжу больше никто не смотрел.

***

Серёжа гладил игривое рыжее пламя и улыбался. Его кошмары давно стали лишь декорациями, неспособными навредить. И тот, второй, больше не мог прийти — на границах сознания недрёманным стражем нахохлилась чёрная птица, косилась янтарным глазом, чистила угольные перья острейшим клювом. Вокруг расстилались сожжённые травы, больные деревья клонились к земле серыми лапами-ветками, скрипуче кричали от боли, когда рыжее пламя лизало их бока. Грозовые тучи висели низко, ворочались, неуклюжие и тяжёлые, готовые вот-вот пролиться дождём. Но дождь не шёл в этом мире с тех пор, как появилась птица. Будто боялся коснуться чернильных перьев, ранить капли об острую кромку клюва. И тучи ворчали друг на друга, огрызаясь робкими раскатами грома. Гром всегда сопровождал того, второго, как приветственные фанфары. Он топтался на краю болота, куда Серёжа добровольно себя заточил. Высокий и крепкий, с вечно сбитыми костяшками и пластырем на щеке. Неуловимо правильный, ершистый, в дурацкой огромной куртке, которая будто не менялась с ходом лет. Серёжа видел его глазами птицы, и будто не птица — он сам полосовал подёрнутые щетиной щёки и вскинутые руки когтями, метил клювом в карие глаза. Тот, второй, не оставлял попыток. Уверял, что был дураком, что убивался по умершему отцу, что больше он не хочет навредить, не хочет войны в собственном сознании. Серёжа смеялся ему в ответ: конечно, перехотел после того, как поменялся с жертвой местами! Ничтожный, жалкий, ущербный… Нет, Серёжа не хотел его знать. Не теперь, когда и детский дом, и школа остались позади, когда там, в реальности, его ждал лучший человек на свете. Только его, Серёжин. А мрачные сны и вязкие воспоминания — право, такая ничтожная плата за это.