Трудности перевода

Папа был прав — Нью-Йорк замело.  — Джолин, правильно будет «ikura», а не «ikara», — сонно поправил Эмпорио на заднем сидении.  — Да какая разница! Как будто я буду кого-то спрашивать «сколько это стоит»! Кассета снова включилась, и тихий, размеренный женский голос в динамиках продолжил повторять общие фразы на японском с переводом на английский. Папа молча сидел в водительском кресле, его хватка на руле переливалась золотисто-пурпурным на запястьях — Star Platinum был самым идеальным водителем на этих отвратных просёлочных дорогах в горах Адирондак. Машина ожидала их возле аэропорта под, наверное, трёхмесячным слоем снега. Было так приятно отморозить себе пальцы ко всем чертям, выкапывая эту махину вместе с папой и Stone Free, тем более, после тяжёлого перелёта. Теперь её руки были все красные, под мышками скопился водопад холодного пота, и даже так было легче, чем притворяться, что она вся трясётся от предвкушения будущего семейного воссоединения. Наверное, метель последние мысли заморозила. Она прижалась пальцами к пластиковой решётке, где из приборной панели выходило тепло, и мысли начали сливаться воедино. Она представила себе, как они будут написаны тем же почерком, как она передавала через Stone Free, но с каждым следующим словом осознавать было всё тяжелее и тяжелее.  — Где находится туалет? «Benjo wa doku desu ka»? Перевод: «где находится туалет?» Фыркнув, Джолин убавила громкость и прислонилась головой к холодному окну, созерцая сосновый лес, укрытый снегом. Левая нога болталась вверх-вниз, и её ботинок с неприятным звуком шуршал о бумажный пакет из Макдональдса. В зеркале заднего вида она видела, как Эмпорио закрыл глаза. Она не видела снега уже двенадцать лет. Обычно она сталкивалась с ним на Рождество, когда папа привозил её с мамой на Манхэттен, в пентхаус, чтобы навестить бабушек с дедушками. Там обычно была Холли-обаа, может, Софу, и кучка старых друзей семьи, которым было некуда податься в этот день. Она была единственным ребёнком в семье и бегала в своём зелёном платьице, подворовывала конфеты и пряталась по углам, чтобы посмотреть в высоком окне, как падает снег. Она не видела семью двенадцать лет. Максимум — получала пару звонков от обаа по праздникам и в день рождения. Они всегда были какими-то неловкими, начинались с японских фраз, а теперь аудио-учитель объяснял, как правильно произносить «dare ka, eigo ga hanasemasu ka». Было проще прослеживать ленивым взглядом падающие снежинки и игнорировать собственный нарастающий пульс, чем заново учить язык. Они уже час продирались по дороге через сосновый лес, прогибающийся под тяжестью влажного снега. Тишина была тяжёлой, напряжённой, и мир как будто полностью застыл, не считая заслоняющих обзор падающих снежинок. А следом она осознавала и движение машины, и папу. Она закусила ноготь и закачала ногой сильнее. Ей хотелось спросить папу, чувствует ли он то же самое, когда движется в остановленном времени, но он бы никогда ей на это не ответил, а она не знала, как правильно спросить. Ей хотелось убежать — слишком уж долго она просидела в этом салоне, душном и тесном, где повсюду пахнет мелом. Правая ступня упёрлась в пол.  — Может, я поведу? — спросила она, потому что папа вёл машину всё это время без перерыва.  — Не нужно. Вместо этого он чуть-чуть увеличил громкость, и Джолин откинулась в своём кресле.  — «Suki da yo», — произнесла женщина с кассеты. — Перевод: «я люблю тебя».

***

 — Джолин, приехали. Она спросонья вздрогнула, прежде чем со стоном потянуться и стукнуть обеими ногами приборную панель. Она слышала, как Эмпорио позади делает ровно то же самое. Папа спускал рукава, а она не могла отвести взгляда от домика перед ними — почти что до пошлости богатого, оформленного под бревенчатую хижину, но даже издалека в нём чувствовалась привычная семье Джостаров роскошь. Как будто мини-особняк посреди лесной гущи, позади которого можно было рассмотреть замёрзшее озеро. На подъездной дорожке в тупике было припарковано три автомобиля, тут же ухватившие её внимание, особенно, тот кадиллак. В семнадцать она угнала такой же.  — Джолин? Джолин.  — Что? Она обернулась — оказывается, папа уже вышел на улицу и разговаривал с ней через открытую дверь. Он указал на заднее сиденье, и она обернулась — Эмпорио так и спал.  — Ну, и? Папа, ты сам можешь его разбудить, — сказала она и пожала плечами, натягивая флисовый пуловер, который до этого он ей дал. Ткань пропахла сигаретами, вязь покрылась катышками. Судя по вышитой на груди эмблеме с золотой рукой, обаа покупала эту одежду папе много лет назад. Она вылезла из машины, застёгивая молнию под самим подбородком, прежде чем заправить высокий воротник внутрь. Снег, крупный и колючий, так и продолжал идти, приземляясь на нетронутые сугробы во дворе с мягким шумом, и вроде бы этот звук должен был нарушать тишину, но наоборот — только подчёркивал. Длинная прямая дорога за ними исчезла в повороте за маленькими деревцами. Ей хотелось закричать во всё горло, чтобы её голос, не тронув вибрацией даже одной сосновой иголки, поглотило белое небо. Двенадцать лет — слишком долго, чёрт побери. В последний раз она была в Японии в возрасте Эмпорио, когда её привезли в Морио на свадьбу. Она помнила, как дядя Джоске смешно танцевал на цыпочках, и что мама рано увела её домой. Обаа туда не приезжала. Они виделись в её последний визит в Японию, перед кошмарным и резким разводом родителей — и с тех пор о прабабушке с прадедушкой ничего не слышала. Тишина, тяжёлая и влажная, оседала неприятным грузом в ушах. Её взгляд вернулся к тому кадиллаку.  — Джолин? Она подскочила на месте и резко обернулась, врезавшись ногой в сугроб. Оказывается, обувь промокла почти насквозь.  — Господи, твою налево, папа, ты чего?  — Эмпорио не может найти свои выходные ботинки. Так, куда она там их засунула?  — Они были с моей стороны, — сказала Джолин, прежде чем нырнуть на своё пассажирское сиденье. Она принялась рыться среди пустых пакетов из Макдональдса в поисках чего-то блестящего и лакированного, а потом выудила и перебросила отцу через крышу машины. Она засунула руки в карманы пуловера, чтобы нащупать там мягкий картон старой забытой коробки сигарет. Инстинкт не позволил вытаскивать их наружу. — Как тебе новые шнурки?  — Классные! — отозвался Эмпорио с другой стороны машины. Папа наблюдал, как он обувается. — Мистер Джотаро, вам нравится?  — Да-да, «мистер Джотаро», — упрекнула она. — Что думаешь? Папа странно поджал губы и потянулся обеими руками поправлять фуражку.  — Милые, — в итоге ответил он. Она чувствовала, что Эмпорио улыбается, даже если увидеть со своего места не могла. Опять воцарилась тишина, пока Эмпорио заканчивал обуваться. Она смотрела на папу, как снег собирается на его плечах и головном уборе, укрывая тёмно-синюю ткань. Шрам, рассекающий всю правую сторону лица, был розовым и мягким, как будто ещё свежим. Папа совсем легко подёрнул губами — еле улыбнулся, и Джолин отвернулась. Она так и не спросила, кто их ждёт. Их семья была не настолько большой, чтобы заполнить этот дом.  — Что, пойдём? — она посмотрела вниз, где Эмпорио тянул к ней ладошку. Папа был с другой стороны, молча принимая вторую его руку.  — Угу! — отозвалась она, хватая его ладонь. Они пошли вместе. Эмпорио старался ступать медленно — это первый раз в его жизни, когда он сталкивается с заснеженной дорогой. Она ждала, что он чуть подскочит на месте и уставится в небо, как он делал в аэропорту, но вместо этого он ухватился крепче за её руку и поднял к ней глаза.  — Всё хорошо? — спросил он.  — Что? Да пучко-о-ом, эта тряпка отменно согревает, — сказала она, щупая подол пуловера.  — Нет, я в смысле… ты нервничаешь? Она посмотрела на папу — тот смотрел перед собой, как будто совсем не обращал внимания на то, что под носом происходит. Его напускное безразличие ощущалось так же неприятно, как и искреннее волнение Эмпорио. Ребёнок, которого она любит, не должен был за неё переживать. Папа просто не знал, как беспокойство выражать. Так что, она посмеялась.  — Чего мне нервничать? Я в порядке. Эмпорио хотел сказать что-то ещё, но его перебил папа.  — Нонна Сьюзи не знает о твоих приключениях. Обаа в курсе.  — Разумеется, ты в своём сраном репертуаре, папочка, спасибо большое, что сказал мне это за минуту до того, как я переступлю порог!..  — Эй, Джолин… — тихо позвал её Эмпорио, впрочем, не испугавшись этой вспышки, и сжал её резко вспотевшую ладонь.  — Нонна будет спрашивать про тюрьму? — уже тише спросила она. — Или ты соврал, что я в колледж поступила? А потом кто-то случайно заикнётся про всё то говнище во Флориде, спросит нас, и что? Как мне на это отвечать?  — Все знают, что там произошло, кроме нонны Сьюзи, — объяснил папа. Они уже стояли на лестнице. Эмпорио застопорился перед заснеженной половицей, и папа поднял его руку, помогая подняться на ступеньку.  — У всех, кроме нонны, есть стенды.  — У кого «всех»? Он посмотрел на неё и нахмурился.  — У всех в нашей семье.  — Папа… Я не… не знаю, кого мне в принципе ожидать там встретить. Они так и застыли, она внизу, папа почти на самом крыльце, и Эмпорио посреди лестницы. Она абсолютно точно хотела сейчас отмахнуться, бросить «ну это всё нахер, и тебя в том числе», схватить Эмпорио, убежать к машине и ехать до самой Флориды, где осталась Эрмес. Она оглянулась через плечо в сторону леса, и её рука сжалась, как будто возвращая к людям, с которыми она сейчас была связана.  — Всё хорошо, — сказал Эмпорио. Папа, который хотел что-то сказать, только поджал губы и согласно кивнул. Она вздохнула. Их сцепленные руки вытянулись над лестницей, и её собственная ладонь, наверное, сейчас просто разорвалась бы от перенапряжения — с такой силой она удерживала себя на месте. Они вместе поднялись до самого крыльца, и папа постучал в парадную дверь, прежде чем войти. Просторная прихожая сразу давала понять, что и остальной дом будет таким же огромным. Папа тут же принялся отряхивать снег с плеч и стаптывать с ботинок, а Джолин повторяла за ним, как будто её тело само вспоминало, как она в детстве возвращалась после долгого зимнего дня. Из глубины дома навстречу веял тёплый воздух, приглашая снять верхнюю одежду, из кухни пахло мясом и чесноком, и бело-золотистый свет возвращал её мысли на Манхэттен. Её отвлёк звук лёгких, но напористых шагов по деревянному полу — всё громче, как будто приближался к ним, но потом ненадолго прекратился. А потом он унёсся куда-то вверх.  — Дядя Джотаро приехал, — услышала она голос вдали. Раздался визг, и теперь, слыша шаги, она точно знала, что это идёт Холли-обаа. Джолин улыбнулась и открыла рот, чтобы поздороваться, но не успела — бабушка сжала её в объятиях, как в тисках, крича японскую тарабарщину ей в уши. Обычно она так виделась с мамой — чувствуя её крепкие объятия, усиленные неизмеримой любовью, желанием быть ближе и печалью, потому что бремя всех совершённых ею ошибок в такие моменты оказывалось слишком тяжёлым. Она не всегда могла сдерживаться, и в итоге ныла маме в плечо, пока она её не успокаивала. Джолин не умела ныть по-японски. Разучилась много лет назад, когда дистанция от папы и боль от его отсутствия навсегда зажали ей язык. Она так сильно хотела понять что-нибудь, чуть больше банального «такая высокая, такая красавица, вся в родителей! Я так тебя люблю, милая!», но в голове и так задерживалось не больше глупых обрывков дежурных фраз. Она чувствовала, как лицо, прижатое к изгибу шеи обаа, горит, а глаза резко заболели от сухости. Когда она отстранилась, Джолин невнятно буркнула «аригато годзаимасу, обаа-чан», пока бабушка вытирала глаза кончиками пальцем, фыркая от лёгких смешков. Из её рта японский звучал отвратно, скованно, как будто в неё запихнули горсть шариков, перекатывающихся на языке.  — Привет, мама, — поздоровался папа по-английски. Обаа что-то защебетала, одарила Джолин двумя влажными поцелуями в щёки, и порхнула к сыну. Джолин оставалось только смотреть, как они обнимаются, папа нежно поцеловал бабушку в лоб, и они о чём-то заговорили по-японски. Она смогла расслышать своё имя, обаа резко на неё обернулась, и улыбка дрогнула, когда папа сказал что-то про «нихонго» и «английский».  — Ох, милая, прости, я не знала, — сказала бабушка, отстраняясь от папы и хватая Джолин за руку. В её глазах плескалась жалость. — Хочешь, подтяну твой японский?  — Нет, обаа-чан, спасибо. Я понимаю достаточно! Э-э-э, «sore waanata o mite yoi desu». Бабушка что-то весело ответила, но Джолин не поняла, и просто улыбнулась в ответ. Спасибо бабушке, она не стала наседать, но заметила мальчика рядом с Джолин, и тут же резко выдохнула.  — Ты, наверное, Эмпорио! Я столько о тебе слышала, — сказала обаа, опускаясь на колени, чтобы смотреть ему в глаза. А он прижался к ногам Джолин. Она сама не знала, зачем, но коснулась рукой кепки Эмпорио и заправила мягкие вьющиеся кудряшки ему за ухо. Её улыбка выглядела натянутой, но ей хотелось успокоить его хоть так, потому что он как раз поднял голову в поиске ободрения. Она любила Эмпорио, и хотела, чтобы остальные тоже его любили.  — М-м-м… Хаджимемащите, — проговорил он. Обаа расплылась в улыбке. Джолин могла поклясться, что слышала, как папа коротко, но явно хохотнул.  — Я тоже очень рада познакомиться! Зови меня «обаа», — сказала Холли, прежде чем о чём-то задуматься. — Или ты зовёшь моего Джотаро «джиджи»? Папа скривился и отвернулся, а Джолин засмеялась. Всё напряжение будто выходило изо рта вместе с этим громким резким смехом, заражая Эмпорио и бабушку.  — Думаю, всё же нет! Так что, зови «обаа»! — подытожила бабушка, прежде чем обнять Эмпорио и поцеловать в щеку. Эмпорио вытер щеку, пока бабушка поднималась и помогала Джолин раздеться. Она слышала, как Эмпорио хихикает при виде бабушки, расстёгивающей на ней молнию, как на маленьком ребёнке. Все смеются, все улыбаются. Всё хорошо. Всё нормально.

***

Воздух буквально пропитался запахом домашней стряпни, а тепло, исходящее из духовки, заполнило собой любой оставшийся в костях уличный холод. Бабушка тут же отправилась к оставленным на плите кастрюлям, чтобы помешать содержимое, и Джолин замерла на месте при виде тонкой лозы на её спине. Укрытая листьями и красными ягодами, лоза обвила пару ложек и принялась намешивать в других кастрюлях, пока у бабушки были заняты руки. Она глянула на папу — но когда тот просто кивнул, страх рассеялся сам собой. Нонна Сьюзи была тут же, на кухне, но её больше интересовали свои старые рецепты, чем смотреть, что там дочка у плиты делает. Она сидела на маленькой деревянной табуретке и по-итальянски повторяла слова, которые Джолин помнила, как слышала много лет назад. «Дай попробую», «здесь мало соли», «включи духовку». Между очередными слезливыми приветствиями и щипками за щёки нонна схватила Джолин за руку и постучала пальцем по татуировке.  — А это ещё что?! А что ты с волосами сделала? Джолин, сейчас что, такая мода? — спросила нонна. Stone Free тут же оказалась рядом, но Джолин мысленно отозвала стенд, борясь с собственным желанием отдёрнуть руку. У нонны были распухшие костяшки, вписывающиеся в щели между её пальцев, будто кусочки паззла. Большинство воспоминаний об этой женщине были связаны со скользящими в ладони тяжёлыми украшениями из золота и серебра, как будто полученная милостыня. Во рту пересохло. Это был не первый раз, когда она хотела стереть татуировку ко всем чертям. Она не знала, как положено вести себя правнучкам.  — Да, многие делают татуировки и красят волосы, — в итоге пожала плечами она.  — Правда? Ничего, дорогуша, ты всё равно у нас красавица, — проворковала нонна, поглаживая пальцами её лицо. — Думаю, у вас это семейное. Ты знала, твой папа тоже себе уши проколол? О, времена…  — Да, я иногда ему свои серьги одалживаю, — сказала Джолин, и нонна засмеялась, будто над самой смешной на свете шуткой. Джолин тоже улыбнулась. Знакомство прабабушки Сьюзи с Эмпорио оборвалось на середине — та улыбалась, но потом чуть поникла от замешательства и уточнила, является ли Эмпорио её правнуком, или ещё кем-то. Она бурчала что-то про «в этой семье слишком много внезапных внебрачных детей», и обаа поспешила вывести их с кухни. Папа проворчал излюбленное японское «yare yare», и они пошли искать деда. Прадед Джозеф сидел в гостиной, закутанный в толстое пальто и тёплую шапку на меху. Его инвалидная коляска была устроена рядом с креслом и диваном, а сам прадед смотрел в высокое окно, с зачарованной улыбкой наблюдая, как на улице пляшут снежинки. Он даже не замечал их, пока папа не сделал шаг вперёд, и прадед будто вернулся в реальность.  — Джотаро! — удивлённо признал он, и ухватился за подлокотники, чтобы подняться. Папа тут же положил руку ему на плечо.  — Не вставай, — сказал он.  — Да ничего страшного, — отмахнулся он, а потом поднял взгляд на своего внука. Каким бы ни было выражение его лица, прадеда это не устроило, и он нахмурился. — Ладно, тогда сам иди ко мне. Джолин была буквально в шоке при виде отца, вставшего перед прадедом на колени, чтобы его обнять. Она переглянулась с Эмпорио, и они друг другу улыбнулись. Папа что-то бормотал, пока дедушка гладил его по спине, и в конце встал, поправляя фуражку. Джозеф протёр глаза.  — Джолин здесь, — сказал папа. Прадед поднял глаза, замечая других людей в комнате. Он смотрел твёрдо, жёстко, и она не знала, как быть — наверняка он хотел видеть перед собой совсем не то, во что она превратилась.  — Посмотри на неё, она же твоя копия, — благоговейно прохрипел он, и папа на это только выпустил лёгкий смешок. — Господи, а высокая-то какая! Подойди ко мне, позволь старику на тебя посмотреть. Когда она подошла ближе, Джозеф тут же ухватил её запястья и улыбнулся. На его глаза навернулись слёзы. Джолин не смотрела — не могла смотреть на плачущего старика. Её собственные глаза болели от того, как он изучал её своими зелёными глазами, скрытыми за толстыми стёклами очков и морщинистыми веками.  — Спасибо, что приехала навестить, хотя прадед из меня был так себе. Столько лет тебя не видел, — сказал он и отпустил её запястья, чтобы раскрыть руки. Она, совсем как папа, встала на колени, чтобы принять мягкие объятия. Прадед был куда крепче, чем казался со стороны, и Джолин почувствовала, как воздух чуть не выбивает из груди, когда он гладил её по спине своим металлическим протезом.  — Спасибо, что позвал, старик. Рада тебя видеть.  — «Старик»? — хохотнул прадед и повернулся к Джотаро. — Она слишком много времени с тобой проводит. Совсем все манеры растеряла. Папа не ответил, и они рассмеялись. Прадед махнул рукой Эмпорио, чтобы тот подошёл.  — Это Эмпорио, — представил его папа, и мальчик под таким пристальным вниманием так сильно опустил голову, что уткнулся подбородком в грудь. Он сложил ладони, нервно заламывая пальцы — нервная привычка, которую он перенял у Джолин. Прадед смотрел на Эмпорио, а потом поднял глаза на Джотаро.  — Я его не помню.  — Вы не виделись, — сказала Джолин. Он поморщился, переводя взгляд с одного на другую, и снова на Эмпорио.  — Что-то он не из нашей породы.  — Так оно и понятно… Нет, стой, я не его мама! Ему уже двенадцать! Ты думаешь, я в начальной школе его родила? Эмпорио неслышно хихикнул, а прадед тупо сидел с открытым ртом и рассеянным взглядом. Ну что ж, папа всегда говорил, что дед у него идиот.  — Двенадцать, говоришь? Они с Шизукой примерно одногодки.  — С Шизукой? — переспросила Джолин.  — Кстати, я её не видел, — сказал папа, осматриваясь в гостиной.  — Наверняка где-то прячется. Она была так рада, когда услышала, что все приедут.  — Да… А кто приедет? — спросила Джолин. Она и сама осмотрела гостиную, примечая, что в пентхаусе всё даже стояло точно так же. А услышав возмущённый смешок от прадеда, она опустила глаза.  — Наша семья. Считай, большое воссоединение, — ответил он.