Волчья шкура

      Замкнув за собой дверь квартиры, Ольга Петровна сбросила туфельки, размяла затёкшие за день усталые ноги, пальцами перебирая по плетёному коврику, и только после этого окликнула:       – Эй, кто дома?       – Привет, мам! – отозвались из гостиной голосом Юрки, и она пошла на звук, обнаружив сына за письменным столом: склонив голову над книгой, он что-то быстро царапал ручкой в тетради, изредка сверяясь с напечатанным в потрёпанном томике.       Сняв пиджак и бросив его поперёк диванной спинки, Ольга Петровна подошла к столу и весело заглянула сыну через плечо:       – Что пишешь?       – Ничего, - запросто откликнулся он, рукой ненавязчиво закрывая написанное, но всё же решился попросить помощи и окликнул: – Мам, глянь, пожалуйста. Тут симпл или всё-таки нет?       С удивлением обнаружив, что перед Юркой распахнут учебник английского языка за десятый класс – до сих пор она подозревала, что он опять занят превращениями, – Ольга Петровна вгляделась в написанное и отточенным педагогическим жестом указала в нижнюю часть тетрадного листа:       – Вот тут «эс» удваивается, а тут убери. – Юрка поспешно принялся вымарывать написанное с ошибками, а Ольга Петровна вкрадчиво поинтересовалась: – Ты с чего это за английский засел, Юрик?       – Ну и засел, - уклончиво ответил он, но всё же поднял на мать страдальческие глаза и пожаловался: – Димка вон, четыре языка знает, не считая русского матерного, а я что, хуже?       Умилённо улыбнувшись, Ольга Петровна приобняла его за плечи, поцеловала в доверчиво подставленную макушку и успокоила:       – Конечно, не хуже... Он тебе не писал?       – Нет ещё. Я только в среду ему ответ отправил. – Бросив ещё один взгляд на написанное, Юрка закрыл тетрадь и, подперев подбородок кулаком, задумчиво протянул: – Понимаешь, мам, он хороший, только... Ранимый очень. Хотя и забавный.       Усмехнувшись каким-то своим, не до конца оформленным мыслям, Юрка спохватился и предложил:       – Ты соус будешь? Женька сварила. Я пробовал, есть можно.       – А сама-то она где? – удивилась Ольга Петровна, потому что, если дочка была дома, это было понятно сразу по чуть приметной вибрации воздуха вокруг, и Юрка неопределённо махнул рукой:       – Да на почту побежала – Серёже письмо отправлять.       Коротко вздохнув, Ольга Петровна снова прошлась ласковой рукой по родным вихрам и, наконец, тихо окликнула:       – Юрик... У меня для тебя тоже письмо.       Достав из кармана пиджака, она протянула ему сложенный вдвое конверт, и Юрка, взглянув на написанный уверенной твёрдой рукой обратный адрес, болезненно нахмурился.       – Только что из почтового ящика достала, - пробормотала Ольга Петровна, словно извиняясь и, очевидно, жалея, что вообще донесла письмо до квартиры. – Прочтёшь?       Прикусив на мгновение губы, он кивнул, и мать заторопилась:       – Я на кухне подожду, мешать не буду.       – Да ты не помешаешь, - попытался протестовать Юрка, но она не послушала и, поцеловав его в лоб, быстро вышла за дверь, не оставив даже щели.       Осторожно надорвав конверт, Юрка помедлил, чувствуя, как содрогается в заполошном припадке сердце, но тут же сам себя отругал и, достав письмо, расстелил на столе поверх тетрадки и принялся читать.       Дорогой Юра!       Прости за это письмо и за то, что не решился сказать тебе всё лично. Говорят, будто бумага всё стерпит, и остаётся только надеяться на то, что и тебе достанет терпения дочитать моё послание до конца.       Весь этот год я не мог понять, как стоит общаться с тобой. Всё-таки известие о том, что у тебя есть ещё один сын – не то, что можно принять вот так просто, по щелчку пальцев. Быть может, мне стоило не приглядываться издалека, а сразу же поговорить с тобой, спросить, о чём ты думаешь, что чувствуешь, но для этого я оказался слишком малодушен.       Представляю, что ты можешь обо мне думать, но уверяю тебя – я никогда не желал тебе зла. То, что ты, возможно, принял за агрессию и высокомерие в самом начале нашего знакомства, было лишь попыткой отгородиться от напоминаний о грехах прошлого, но мне это так и не удалось. Лишь теперь я понимаю, насколько глупо было вести себя подобным образом и искренне прошу у тебя прощения за то, что был настолько близорук.       Ты вырос достойным человеком, очень смелым и сильным, и благодарить за это нужно исключительно твою мать и Григория. Мне искренне жаль, что я не сумел поучаствовать в твоей жизни до сих пор и я очень хочу это исправить.       Я не рассчитываю на сиюминутное прощение, но надеюсь, что ты ответишь на письмо и пожелаешь изредка со мной общаться.

Дмитрий

      Царапнув ногтем по заглавной букве «дэ», Юрка опустил голову на сложенные руки и долго просидел так, не зная, что чувствует. Конечно, гораздо проще было сделать вид, что никакого письма он не получал, и вычеркнуть этот эпизод из собственной жизни раз и навсегда. К тому же, он был железно уверен, что, поступи он так, Дмитрий Иванович не стал бы настаивать... Но совесть велела иначе, и там, на том конце длиннющей чернильной линии, были тоже живые люди, со своими горестями и радостями, болью и стыдом, любовью и счастьем. От этого просто нельзя было отмахнуться.       Стоявший на столике за диваном простацкий телефон зашёлся радостной трелью, и Юрка, потянувшись, снял трубку с рычага.       – Да, счастье моё, - улыбнулся он, и Алёнка смущённо засмеялась в ответ:       – Как ты узнал, что это я?       – Не знаю, - честно откликнулся он и, чтобы сгладить неловкость, уточнил: – Я сегодня в шесть зайду?       – Заходи, - пригласила она и, понижая голос и прикрыв трубку ладонью, сообщила: – Папа передавал тебе привет, а мама сегодня ко мне приставала с провокационными вопросами.       – Это с какими же? – удивился Юрка, и она загадочно отозвалась:       – Вечером и расскажу. Ой, я чего звонила-то! – спохватилась она. – Звонил Вахо, просил уточнить, едем мы к ним в августе или нет.       – И мы едем? – осведомился в свою очередь Юрка, и Алёнка уклончиво ответила, не проговаривая, а почти пропевая каждый слог:       – Ну как скажешь. Кто у нас главный-то...       Юрка лишь улыбнулся про себя. Из открытого окна мощно и пряно тянуло разгаром лета, а из трубки – поздней весной, цветением и мёдом, так что он, закрыв глаза, мог ощутить на губах и языке эту невыносимую сладость. И не было на свете ничего нормальнее, яснее и проще этой любви, и вся эта любовь была свет, и верность, и желание оберегать и заботиться. Просто быть рядом. Любоваться. Слушать. Следить восхищенными глазами. Злиться. Ссориться. Обожать. Никому и никогда не отдавать.       – Лёлик, я тебя очень люблю, - повторил он, наверное, в тысячный и уж точно не в последний раз. – Правда.       – Очень? – проказливо уточнила она, и Юрка заверил:       – Осень-осень.       Алёнка на том конце коротко счастливо вздохнула и прошептала:       – Я тебя тоже... Ну, ты подумай тогда и Вахтангу скажи, - напутствовала она, возвращая себе всегдашний деловой тон, - он ждёт. До вечера?       – До вечера, - кивнул Юрка и бросил трубку на рычаг, попав с первого раза.       Подумал немного, приманил из тумбочки черновую тетрадь и карандаш и принялся писать ответ.

***

      Быстрой змейкой метнувшись по полу, Алехандро поднял с ковра оброненную яркую погремушку и, отряхнув заботливой лапкой, протянул хозяйке.        – Спасибо, Алик, - поблагодарила Ника и сунула погремушку племяннику, который тут же замахнулся и со снайперской точностью запустил игрушкой в домового. Тот, по счастью, успел увернуться.       – Лёнечка, нельзя Алика обижать! – поругала Машка, ненавязчиво отводя в сторону маленькую сильную ручку, и Лёнчик насупился, дрожа губёшками и готовясь вот-вот поднять рёв.       Ника только с улыбкой покачала головой. Лёнчик, за время её отсутствия превратившийся из орущего пелёночного кулёчка в крепкого розовощёкого бутуза, заставлял всю квартиру крутиться вокруг себя, но возражающих этому пока что не находилось. Машка, закономерно округлившаяся и тоже румяная, как и сын, порхала по квартире как сказочная фея, вылизывая каждый угол до кристального скрипа, а Володя даже помолодел, ежедневно по три раза таская коляску с третьего этажа на первый и обратно безо всякой магии.       Сама Ника пока что снимала комнату на соседней улице и считала дни до того момента, когда можно будет вернуться в школу. О том, чтобы снова жить у тёти Светы, и речи идти не могло, и, хотя Володя говорил, чтобы она не порола чушь и оставалась, Ника ясно чувствовала – она здесь лишняя. Может, пока у Злебога с Машкой ничего и не было, но что-то такое витало в воздухе, и мешать этому прекрасному новорождённому чувству было себе дороже.       – Ну вот, и слёзы в три ручья, - укорила она, укачивая Лёнчика, пока Машка на крейсерской скорости доготавливала обед, параллельно собирая стирку. – Какой же ты у нас славный!       Она поцеловала мальчика в круглую пламенеющую щёку, и он со счастливым писком увернулся.       Обернувшись на звук, Машка отложила поварёшку и коротко удовлетворённо вздохнула:       – Тебе своих малышей надо. Вон Лёнечка как тебе радуется.       – Потому и радуется, что не мой, - заметила Ника, играя с мальчиком в «лошадку», и Машка, сплетя руки на животе, тихо окликнула:       – Этот тебе не пишет?       – Нет, - честно ответила Ника, не уточняя, кого из её бывших ухажёров имеет в виду сестра. Могло статься так, что и Плетнёва – о Раду она дома почти не рассказывала, и даже фотографии из поездки нарочно не проявляла, так что его единственный снимок остался на плёнке, глубоко закопанной на дне чемодана рядом с кулоном.       Глянув на часы на противоположной стене, Машка охнула:       – А сахар-то! Никуша, сбегай в магазин, - взмолилась она. – Скоро Володя вернётся, а я пирог ещё даже не ставила!       – С чем пирог? – спросила Ника, поднимаясь с табурета и передавая Лёнчика матери, и Машка, краснея как девица, откликнулась:       – Вишнёвый, любимый у него.       На это она ничего не ответила и, коротко закатив глаза в лучших традициях Софки, отправилась одеваться.       Закупившись сахаром, Ника, однако же, не торопилась обратно. Она посидела на скамейке в скверике у соседнего дома, любуясь на то, как играет в листьях лёгкий ветерок. Но вечер был погожий, народу гуляло много, и вскоре Нике пришлось уступить место на скамейке шумной компании.       – Эй, красивая, оставайся! – махнул ей бритоголовый парень, державший в руках гитару. – Зачем одной гулять, давай знакомиться!       Она с усмешкой покачала головой:       – Извините, мальчики, мне мама не велит.       Мама-то, может, и велела бы – Ника этого не знала, только не хотелось ей ничего такого. Она надеялась, что тоска её временная, что скоро всё само пройдёт, но пока что в это слабо верилось.       Перепрыгнув меловые «классики» на тротуаре, она подошла к подъезду и ненадолго остановилась перед разлапистым кустом, раскинувшим ветви под окнами первого этажа. Она узнала это неприхотливое, полудикое растение по тугим ягодкам, пока ещё бледно-оранжевым, усыпавшим куст так густо, что он, казалось, пылал в тёплых летних сумерках.       – Все царицы в красном… – вспомнила она и грустно улыбнулась.       Ей вдруг отчаянно захотелось ощутить на языке колкую сладость этих целебных ягод, которые Машка иногда добавляла в чай. Подумав, что кусты эти общие, Ника решила, что ничего страшного не случится, если она сорвёт несколько ягод.       Куст утопал в каких-то сорняках, лианы которых, оплетшие розовые стебли, больно кололи руки, когда Ника гнула ветки, стараясь дотянуться до желаемого плода. Ей немного недоставало роста, поэтому она приподнялась на цыпочки, оторвав левую ногу от земли, и замерла так, пытаясь кончиками пальцев ухватить ягоду.       – Смотри, не уколись, blago.       Испуганно ахнув, Ника обернулась, и одна из веток хлёстко ударила её по щеке.       Как он здесь появился? Почему она не заметила раньше? Ника смотрела и не верила своим глазам. Раньше с ней не случалось галлюцинаций, но в её понимании именно так всё и начиналось – со зрительных образов, не имеющих ничего общего с реальностью. Иначе и нельзя было объяснить тот факт, что Раду стоял сейчас всего в нескольких метрах от неё, а на скамейке за его спиной виднелась битком набитая кожаная дорожная сумка.       – Слушай, ну тебя фиг найдёшь в этих каменных джунглях, - попенял он и даже позволил себе усмехнуться – совсем чуть-чуть, лишь нервно дёрнулся в сторону уголок рта. – Я уж два раза заблудиться успел! Хоть бы табличку какую повесили.       – Ты что здесь делаешь? – окликнула она, опасаясь, что он растает при первых же звуках её голоса, но Раду всё ещё был здесь и теперь, скрестив руки на груди, в прекрасно знакомом ей высокомерном тоне отчеканил:       – Ну ты ведь сама отказалась бросать школу и переезжать! А если гора не идёт к Магомеду, мне, как тому самому Магомеду, приходится срочно паковать чемоданы и идти. В нашем случае – добираться порталом, - прибавил он и чуть насмешливо приподнял брови.       Всё ещё не в силах поверить в реальность происходящего, Ника прикусила губу, но всё же взяла себя в руки и уточнила:       – Так ты приехал ко мне?       Тихо рассмеявшись, Раду покачал головой, не сводя с неё глаз и, внезапно дрогнув голосом, отозвался:       – Ну к кому же ещё, сокровище моё?..       Зажмурившись так крепко, как только могла, Ника прижала запястье к носу, пытаясь подавить рвущиеся наружу всхлипы. Порывисто шагнув вперёд, она крепко обняла его за шею, неловко ткнулась носом куда-то между ключицей и плечом так, что он почувствовал совсем близко, почти на коже, её нежные горячие губы.       – Не надо... Не плачь...       – Зачем ты это сделал?.. – прошептала Ника, не обращая внимания, что слёзы стекают ему на плечо. – Раду, ну что ты натворил… Почему?..       – Потому что я всего лишь человек, - шепнул он в ответ, - хоть и наполовину, и я не всегда поступаю правильно.       Он взял её лицо в ладони, губами бережно собрал со щёк слезинки, тронул веки, губы и долго смотрел ей в глаза, будто не верил, что она здесь, наконец рядом.       – Ника! – раздался с третьего этажа обеспокоенный голос Машки. – Ты что там делаешь?       Запрокинув голову, она рассмеялась и, схватив за руку, потащила хохочущего Раду в подъезд.

***

      Не было более глупого повода потерять покой и сон, так что Стас сам себе удивлялся, но всё равно ничего не мог с собой поделать.       На четвертый день после возвращения в Россию он сидел в собственном домашнем кабинете, наказав Клаве и родителям притвориться элементами интерьера и набросив крашеный лён на все отражающие поверхности в доме, чтобы бабка не трезвонила. Изо всех сил он пытался затолкать обратно в лёгкие многоугольный воздух, и, слава частному сыску и бабкиным знакомствам, знал практически всё, что ему было нужно.       На мгновение прижав кулак к отчаянно колотящему сердцу, он опустил ладони на стол и левой с нежностью провёл по выцветающим на бумаге буквам, складывавшимся в единую убористую строчку: «Добросоцкая Вероника Артуровна».