Волчья шкура

      Разумеется, обещанной экскурсии Ника ждала, но только никак не могла представить, что она начнётся вот так сразу, да ещё и с лазарета.       Помимо медицинского пункта тут же, на первом этаже, обнаружился небольшой стационар, куда недружную толпу пострадавших и впихнули, не особо разбирая, где свои, где чужие. И если девчонок успели растащить раньше, чем они сумели нанести друг другу и окружающим серьёзные увечья, то с парнями всё оказалось не так просто, поскольку Юрка вцепился в добычу бульдожьей хваткой и молотил без разбора всех, кто под руку попадётся, а таковых оказалось немало.       После такого приветственного выпада оставалось только молча дожидаться ответного шага директора, и он не подвёл – вопил, брызжа слюной, так, что о былом наигранном радушии больше не могло идти и речи. Пока вокруг вконец фраппированного Каркарова плясали сразу отец и дочь Галлер, Шахлин и, что не особо удивительно, Плетнёв, школьные медсёстры со свойственной их профессии невозмутимостью пытались подлатать раненых вне зависимости от степени тяжести ущерба, между делом обмениваясь фразами на незнакомом Нике языке, чего она категорически не одобряла.       – Цветана, невежливо говорить на языке, которого пациент не понимает, - раздалось откуда-то из глубины вытянутого как поездной тамбур помещения, и Ника обернулась, пытаясь определить источник звука.       Он обнаружился практически сразу: из двери, расположенной в дальнем конце лазарета, быстрым деловитым шагом вышел высокий и довольно молодой целитель. То, что это не очередной медбрат, каковые в наличии тоже имелись, Ника поняла сразу по тому, как дружно боязливо присели остальные служители Гигеи, в том числе провинившаяся Цветана, которая вдобавок ещё и пролепетала:       – Простите, я забылась...       Кивнув в ответ, целитель достал из глубокого нагрудного кармана совершенно простацкого белого халата палочку и резко взмахнул, раздвигая ширму и таким образом скрывая условных пациентов от глаз остальных присутствующих. Должно быть, на стойки и ткань были наложены дополнительные Заглушающие чары, и в этой части помещения установилась благостная тишина, но ненадолго, поскольку между туго натянутыми белыми полотнищами тут же просочился Каркаров, всем своим видом обещавший возмездие виновным.       Внутренним чутьём Ника поняла, что сейчас её отправят домой, невзирая на приказ князя. Возможно, Одинцову тоже. И этого Морозова до кучи.       – Директор, - кивнул целитель Каркарову, от которого, кажется, даже исходил физически осязаемый жар, как от натопленной печки. В отличие от руководителя, он сохранял полнейшее спокойствие и, повернувшись к вцепившейся в край матраса Нике, которая сидела ближе всех, с мягкой улыбкой уточнил: – И кто наша прелестная пострадавшая валькирия?       В ответ на такое живописное сравнение Ника лишь сверкнула глазами, так что взгляд вышел бритвенно-острым, и отвернулась, но искоса продолжила наблюдать за местными.       - Вот, пожалуйста, - махнул рукой Каркаров. – Не успели приехать – уже две драки!       Чуть приподняв соболиные брови, целитель вполоборота бросил:       – Если не ошибаюсь, директор, Вы сами настаивали на привлечении массовки. О качестве вопрос не стоял.       На такую характеристику Ника имела полное право разобидеться, но озвученное замечание настолько совпадало с её собственными мыслями, что она попритихла и взглянула на молодого целителя с вкрадчивым интересом.       Ситуацию неожиданно спас Эрик, которому в драке тоже крепко досталось, поскольку разнимал девчонок, а затем и мальчишек он активнее многих.       – Качество отменное! – воскликнул он, картинно всплеснув руками. – Если победу у Хогвартса в Турнире не получится получить мирными путями, в массовой драке перевес точно будет на нашей стороне!       В ответ на это обманчиво простое замечание Каркаров разразился очередной порцией гневного клёкота и исчез за ширмой столь порывисто, что полой плаща едва не снёс одну из опор.       Чуть слышно цокнув директору вслед, целитель перевёл строгий взгляд на Эрика и пригрозил:       – А с тобой мы ещё отдельно поговорим, балагур.       Нахмурившись, тот с обидой в голосе выпалил:       – Я-то что? Это вон, мне самому глаз подбили! – ткнул он пальцем в наливающуюся синевой отметину и красноречиво поморщился.       – Это хорошо, что ты у нас косорукий от рождения, - с сарказмом протянул целитель, - а так вообще бы грохнули!       – Ну Раду!       – Ой, молчи, ишак и сын ишака! – отмахнулся тот. – Не до тебя сейчас, ей-Богу.       Надув губы, Эрик обхватил руками собственные рёбра и плюхнулся на свободную койку, дожидаясь своей очереди, но всё же перехватил Никин взгляд и подмигнул ей непострадавшим глазом.       Благодарно кивнув, Ника с усмешкой уточнила у целителя:       – За что ты его так ругаешь?       – Это я себя ругаю – отец-то у нас один, - запросто откликнулся тот и коротко попросил: – Ну-ка...       Повернув лицо Ники к свету, он присмотрелся к глубокому следу от ногтя, проходившему ровно по линии подбородка и расширявшемуся ближе к осязаемо острой челюстной косточке, где не хватало узкого треугольника кожи.       Досадливо цокнув языком, он посоветовал:       - Если планируешь продолжать в том же духе, милая, то лучше нам познакомиться поближе. Раду Сарбаз.       – Как?.. – переспросила Ника, и он с пониманием усмехнулся, растягивая губы, после чего едва ли не по слогам повторил:       – Ра-ду. Можно на «ты».       Сообразив, наконец, что только так к нему и обращалась до сих пор, Ника опустила ресницы и даже слегка отвернулась. Не в её стиле было краснеть и смущаться перед представителями противоположного пола – благо, Смольных институтов не кончала, – но теперь отчего-то иначе не получалось, потому что Раду...       Он был такой красивый, что на него нельзя было смотреть дольше нескольких секунд, как на солнце: сразу начинала кружиться голова и мир шёл огненными, долго остывающими пятнами. Приходилось довольствоваться малым – тёмными завитками волос над смуглым высоким лбом, чередой плоских родинок на левом запястье, манерой во время разговора слегка приподнимать брови. Брови были шёлковые, с искрой, как полушубок из норки, а вот глаза…       Тут Ника запнулась в собственных мыслях и вздохнула, как можно старательнее отворачиваясь к тёмному окну. Какого цвета глаза у солнечного бога, она не знала. Не смела узнать.       – Ника, - пробормотала она, представляясь и отвернулась, предоставляя возможность осмотреть глубокий порез на собственном левом плече.       – Хорошо, что осколков в ране нет, - обрадовался Раду, удивительным образом найдя в ситуации что-то хорошее. – Ты сиди смирно, а я промою. Будет немного неприятно.       – Давай уже, - поторопила Ника и, протянув незадействованную в целительских манипуляциях руку, подняла с койки то, что осталось от фотоаппарата. Корпус по большей части не пострадал, но крохотные стёклышки от удара разлетелись вдребезги, так что теперь Алику о фотосессии можно было только мечтать.       Хотя попробовать всё же стоило, и Ника, извернувши запястье, неловко достала из-за пазухи палочку и приказала:       – Репаро!       – И не мечтай, - протянул Раду, осторожно обтиравший край пореза на плече ватным тампоном, который слегка дымился. – С техникой такие заклинания не работают.       – А ты что, во всех областях специалист? – парировала Ника, хотя за честно добытый трофей было очень и очень обидно.       Впрочем, сдаваться так просто она не собиралась и, дождавшись удобного момента, когда Раду отвернулся, ища что-то в навесном шкафчике на стене, с усилием провела подушечкой большого пальца по вновь ставшему целым, но помутневшему объективу. На секунду у неё даже перед глазами потемнело, но зато стекло стало таким, каким и было до драки, а может, что и лучше.       Усмехнувшись с самым довольным видом, Ника вскинула фотоаппарат и, задумавшись на мгновение, направила его на стоявшего вполоборота Раду и пару раз на пробу щёлкнула.       – Работает, - объявила она, когда он удивлённо обернулся. – А ты говорил...       Ответить что-то на это потрясающее заявление он попросту не успел, потому что и без того шаткая многострадальная ширма вновь пришла в движение, и Марина Максимовна, ещё минуту назад готовая грозно отчитывать собственных воспитанников, расцвела широкой улыбкой.       – Сарбаз, чтоб у тебя усы не росли! – со смехом воскликнула она и, протянув руки вперёд и вверх, крепко обняла целителя. – Ой, соскучилась – сил нет...       – Вернулась, блудное дитя. - укорил он, ответив на приветственные объятия. – Слушай, ты кого мне привезла? Я на отсутствие работы никогда не жаловался.       Покачав головой, Марина глазами красноречиво указала куда-то себе за спину, после чего поинтересовалась:       – Ну что, отдашь мне моих подопечных?       – Если обещают больше не безобразничать. Нику можешь забирать хоть сейчас, - прибавил он для полной ясности, - а второй сейчас плечо вправим и тоже отпустим... О, уже, - спохватился он, когда из того угла, где хлопотали над Ксюшей, раздался громкий обиженный вопль. – Юношей, я так понимаю, передать Максиму Юрьевичу?       Коротко оглянувшись на Юрку, который угрюмо таращился на девчонок, Марина снова покачала головой и с заминкой ответила:       – Да, лучше уж действительно Максиму Юрьевичу. Ох, Юра, что ж нам с тобой делать...       Он даже не дёрнулся в ответ, продолжая – и она только теперь поняла – во все глаза смотреть на Нику. Точнее – на след от неудачной трансгрессии у неё на руке, совсем ещё свежий, потому что залечивать его чарами в суматохе сборов было попросту некогда. Были и ещё отметины, и теперь, впервые за всю свою жизнь, она осознанно устыдилась того, что кожа местами неестественно белеет и бугрится.       – Чё пялишься? – огрызнулась она, натягивая джинсовку и скрывая предмет Юркиного интереса от глаз.       Стоило контакту оборваться, он, наконец, отвернулся, а там и Марина ушла, забирая обеих фурий с собой и оставляя лазарет в безраздельное пользование сильному полу.       Залечив Диме Полякову основательно деформированный нос и вручив пострадавшему пакет со льдом, Раду буднично поинтересовался:       – Пашка где?       – Спит, - буркнул он сквозь лёд, старательно хмуря белёсые брови, но Раду на этот раз от порицаний воздержался и в качестве воспитательного компромисса уточнил:       – Не на спине хоть?       – Да нет, я его подушками подпёр, - заверил Дима с плохо скрываемым возмущением, и целитель махнул рукой, безмолвно давая отбой.       Он как раз планировал заняться мелкими синяками и ссадинами, доставшимися очередному гостю замка, как ширма, ведомая заклинанием, переместилась в сторону, и в образовавшийся проём беспрепятственно прошёл тот, кого Раду меньше всего ожидал и желал теперь видеть.       – Какими судьбами? – уточнил он в порыве дёшево разыгранного благодушия, и визитёр, обведя всё помещение светлыми глазами, взглядом остановился на склонённой Юркиной макушке и без излишней вежливости попросил:       – Раду, позволь мне переговорить с пострадавшим.       Поскольку угрозы для жизни не было, тот легко согласился, получив, наконец, благовидный предлог заняться Эриком, потому как долг долгом, а инстинкт сродни материнскому призывал сперва позаботиться о брате.       Дождавшись, пока он отойдёт на достаточное расстояние, посетитель присел на придвинутый к койке стул со спинкой, расстегнул пуговицу серого пиджака, спокойно откинулся и взглянул на Юрку с неожиданным интересом, так что у того зародилось очень нехорошее предчувствие касательно того, что сейчас может произойти. Дима, заметил он, ничего не понимал, как и следовало ожидать, а только, поднявшись со своего места, приблизился к мужчине и вкрадчивым тоном окликнул:       – Может, не надо? Мы сами как-нибудь разберёмся, ну правда же...       – Речь здесь, Дима, не о тебе, - оборвал он с явной прохладцей, после чего повернулся к Юрке и уточнил: – Не так ли?       Тот лишь нахмурился ещё сильнее, глядя в сторону, и он с коротким неглубоким вздохом признался:       – Зовут меня Дмитрий Иванович Поляков. Думаю, тебе это имя знакомо.       Обернувшись, Юрка напряжённо замер, потому что так оно и было.       Иногда, глядя в зеркало и выискивая схожие черты с матерью, он вдруг внутренне запинался и понимал, что на первый взгляд они не очень-то сильно и похожи. Нет, если приглядеться, то можно было насчитать с десяток крохотных чёрточек, роднивших образы матери и сына, но остальную-то физиономию никуда не денешь. Теперь истоки этих несоответствий были ясны как никогда прежде.       – Знакомо, - подтвердил он, и Поляков кивнул, словно на другой ответ и не рассчитывал. У него была манера чуть приподнимать внешний конец брови при разговоре, и от этого простого жеста Юрка почувствовал, как у него разом заломило все зубы.       Между тем Дима, так и оставшийся стоять столбом, перевёл быстрый взгляд с отца на Юрку, ощетинившегося как за секунду до крепкой драки, и окликнул:       – Вы друг друга знаете, что ли?       – Теперь выходит, что да, - отозвался Дмитрий Иванович, забрасывая ногу на ногу и сплетая пальцы на собственном колене. – Понимаешь ли, до того, как мы с твоей матерью поженились, я уже был женат.       Он замолчал, словно не знал, как объяснить невольно связывавшую его с Юркой близкородственную круговерть, или просто не пожелал ничего прибавить, так что Дима, озарённый пока ещё сумрачной внезапной догадкой, недоверчиво протянул:       – Ты... ты что... В смысле?       Порывисто обернувшись к Юрке, он понадеялся было, что тот его разубедит, но нет, глаза его не обманывали – слишком сильно было сходство, чтобы просто так отмахнуться. Но ведь и совершенно чужие люди бывают между собой похожи... Да ну нет... Не может этого быть...       – Это как же... - начал он, медленно беря разгон, но Дмитрий Иванович оборвал зарождающуюся тираду и, подняв сухую узкую ладонь, указал:       – Иди, Дима. Мы после обо всём с тобой поговорим.       – Но я...       – Дима, иди, - с нажимом повторил он.       На секунду Юрке показалось, что он ослушается, останется и снова начнёт задавать никому не удобные вопросы, но в конце концов Дима ушёл, оставив их практически наедине, если не считать всего медперсонала и оставшегося по ту сторону ширмы народа.       – Как получилось так, что ты колдуешь?       Юрка застыл на месте, как парализованный. Положа руку на сердце, он и не ожидал радушного приёма и даже представить не мог, что найденный родственник бросится к нему с распростёртыми объятиями. Но та холодная отстранённость, с какой Поляков сейчас смотрел на него, вышибла из него дух. Потому что из всех вопросов он выбрал только один и именно этот.       – Как-то так, - отозвался он, едва шевеля онемевшими губами, и Поляков, качнув ногой в остроносой туфле, с неудовольствием протянул:       – Морозов, значит... Как тебя?       – Юрка, - напомнил он и тут же исправился: – Юрий Григорьевич.       Его вдруг разобрала такая злость, что приступ, послуживший началом драки, показался невинной детской шалостью. Но раньше, чем случилось непоправимое, в их кособокий диалог вмешался Раду, безапелляционно заявивший:       – Извините, профессор, но я просто запрещаю. Покиньте лазарет немедленно.       Возражать ответственному в данной области он не посмел и удалился, а Раду обернулся к Юрке, который так и остался сидеть ни жив, ни мёртв.       – Всё в порядке? Слишком больно?       Подняв голову, он лишь непонимающе нахмурился, потому что сейчас все чувства будто атрофировались, раз и навсегда отпав за ненадобностью.

***

      Тем временем Дима, миновав полудюжину лестничных пролётов и пройдя длинным коридором, ворвался в спальню, где были заняты всего две из трёх кроватей, и, подлетев к той, что стояла у окна, дёрнул на себя свисавший угол одеяла и потребовал:       – А ну, просыпайся, полудурок нескладный!       Обнаружившийся под одеялом Пашка поднял голову, щурясь против света, и попенял:       – Ты чего, с дуба ру... А фингал откуда? – оборвал он собственный бубнёж, поднялся на локте и, с усилием протирая левый глаз, высказал предположение: – Чего, уже русские приехали?       – Ты ж знал, что так и будет, - упрекая, отчеканил Дима, но Пашка в очередной раз прикинулся валенком и промолчал, оглядывая пол в поисках собственной футболки, заставив друга горько всплеснуть руками: – Ну, спасибо, дорогой мой человек! Ничего, придёт война – попросишь каску.       – Да ладно тебе, - обиженно протянул Пашка, переворачиваясь набок и подпирая голову рукой, при этом даже не пытаясь сдержать поистине богатырский зевок. – Ты же знаешь, мне в такие дела вмешиваться – себе дороже.       Трезвым умом Дима это понимал, потому что разговоры, подобные этому, они вели друг с другом годами, понемногу увязывая в единый узор все малочисленные имеющиеся в наличии факты и досужие домыслы, не все из которых по итогу оказывались верными. Но дело-то было в том, что ещё никогда проблема не затрагивала его настолько лично.       У него есть брат. С ума сойти! Да не какой-то там, а самый что ни на есть единокровный. Судя по всему, ещё и старший... Что там папаша говорил? Был женат... А развёлся почему? А мать знает, выходит? Или нет?       – Паш...       – Иди в баню, - беззлобно отозвался тот, с надрывным охом садясь. – Ни слова не скажу.       – Тогда на дальнейшие поставки антипохмельного можешь не рассчитывать, - отозвался Дима с поистине ангельской улыбкой, и лицо Пашки, и без того помятое, укоризненно скукожилось. – И нечего на меня так смотреть! Если ты не хочешь мне помочь в таком щекотливом деле...       – Да рассказывать там нечего! – отрезал Пашка, тряхнув взъерошенными со сна тёмными волосами, и тут же схватился рукой за мерно гудящую голову, набатный гул от которой расходился, кажется, по всему крылу. – Была жена, а потом заболела – колдовать разучилась, понимаешь? На том и разошлись...       Тут у Димы вырвался далёкий от рамок приличия протестующий возглас, и Пашка, нахмурившись, попенял:       – А чего ты удивляешься? Будто так не бывает. Ну вот... А потом этот родился, и тоже сквиб. Но это уже потом, - прибавил он справедливости ради и махнул рукой, тут же схватившись за противно занывшее плечо. Заглянув себе за спину, он скосил глаза и обнаружил расцветающий на левой лопатке синяк. – О... Это где я так?       – С кровати навернулся, - машинально отозвался Дима, болезненно хмурясь.       Лишь бы чем занять руки, он подошёл к стоявшему в дальнем углу серванту, присел на корточки и, стукнув палочкой, вытащил на свет резной сундучок. Открыв приятно округлую крышку, он почти бездумно, не глядя, достал пару пузырьков, намешал в призванном сюда же гранёном стакане, после чего вернулся к Пашке и протянул другу пойло.       Тот без сомнений выпил, даже не поморщившись от прогорклого вкуса, а Дима, сев рядом с другом на край кровати, потерянно прошептал:       – Это он что, беременную её бросил?..       Пашка пожал плечами, воздерживаясь от субъективных оценок, и Дима глубоко вздохнул, чувствуя, как под рёбрами завязывается унизительный холодок. Нельзя сказать, чтобы он был так уж сильно шокирован – папаша никогда о себе не рассказывал, словно и не существовал до Диминого рождения, а потому такие вот истории были всего лишь вопросом времени. В куда большее смятение его поверг не сам факт наличия брата, а то, что он совершенно не мог понять, что по этому поводу чувствует. Вроде бы стоило огорчиться, ведь знакомство у них произошло не лучшим образом... или радоваться надо? Или вообще никак не реагировать?       Пашка молчал, честно предоставляя другу возможность прежде самому прийти к выводам, и Дима не подвёл – поскрёбывая гладкий подбородок пальцами, он, наконец, протянул, обращаясь словно к самому себе:       – Мне, наверное, теперь не стоит ехать в Хогвартс, да?       – А вот это фиг тебе удастся, друг мой, - справедливости ради заметил Пашка, свесив тощие босые ноги через край кровати. – Если уж сам выразил желание, с тебя теперь школьное руководство, сильно и взаимно нами обожаемое, с живого не слезет. Поедешь как миленький.       – Но Каркаров...       – Каркаров может хоть трахнуть своего Виктора от большой любви, - объявил Пашка, особо не церемонясь, в ответ на все гипотетические возражения. – Всё равно из одного человека делегацию не составишь. Так что не выпендривайся и начинай уже паковать чемоданы, не на неделю ведь едем.       Он плямкнул губами на последнем слоге, потому что после зелья во рту был такой привкус, будто всю неделю носил одни и те же носки, а потом ещё неделю их жевал, но Диму такие мелочи не интересовали, так что он всплеснул руками:       – Да какие нафиг чемоданы, Паш! У меня брат есть, понимаешь ты? Вот как ты, только родной, кровь от крови!       – Ну ты совсем уж в ажитацию не впадай, - воззвал он, хотя и был вскользь брошенным замечанием польщён до глубины души. – Этот брат, между прочим, тебе одним ударом нос сломал.       Дима в ответ горько насупился, машинально тронув кончик собственного носа, который Раду залечил одним прикосновением палочки. В ушах до сих пор стоял омерзительный хруст ломающегося хряща, и звук это был самый отрезвляющий, потому что до сих пор ему не приходила в голову мысль о том, что общение – процесс как минимум двусторонний. Вдруг Юрка с ним и говорить-то не захочет?       В попытке загладить вину за собственную необходимую грубость и за то, что не может помочь большим, Пашка подсел ближе.       – Ну прости, - повинился он, ткнув Диму кулаком в колено. – Знаешь ведь, что я не мог всего рассказать.       – Знаю. – Дима кивнул и снова потёр пальцем саднящую переносицу. – Ты меня тоже извини. Просто я... Блин!       На секунду уронив лицо в ладони, он тут же с усилием распрямился и пробормотал, бессильно свесив сплетённые ладони между колен:       – Чего делать-то теперь, а?..       – Подожди, - озвучил Пашка старый как мир и самый добрый совет. – Ты постарайся пока сильно с родственными объятиями не соваться.       Такая формулировка была вовсе не в духе его приятеля, так что Дима, повернув голову на многообещающий посул, тихо уточнил:       – Пока?..       – Пока, - подтвердил Пашка, и он вздохнул с немалым облегчением.       С трудом, но всё же вернув себе вертикальное положение, он некоторое время смотрел в стену, по периметру украшенную чёрно-красным рунным орнаментом словно кантик рушника, после чего вспомнил, о чём ещё смолчал, и равнодушно объявил:       – Серёга здесь.       – Видел, - подтвердил Пашка, глядя в ту же сторону и болезненно хмурясь.       – Чего делать-то будем? – уточнил Дима, скосив на друга голубые глаза. – Ему Эрик своё «фи» уже высказал.       – А мы пока подождём, - философски протянул Пашка и с тоской взглянул на опустевший стакан из-под зелья. – Там-то виднее будет.       В тех случаях, когда друг начинал говорить вот таким полуабстрактными фразами, пытаться выудить из него хоть чуточку больше информации было не только совершенно бесполезно, но зачастую ещё и довольно унизительно, так что Дима в ответ лишь вздохнул, роняя напряжённо взведённые плечи.       – Темнишь ты, Пашка, - привычно укорил он, но развивать тему дальше не стал.

***

      – Докатились, - на ходу ворчала Марина Максимовна, хоть такое поведение было ей по большей части не свойственно. – А ещё девочки!       Ксюша ещё что-то пыталась обиженно причитать в ответ, в то время как Ника предпочитала отмалчиваться, между делом прикидывая, что ей будет за устроенную драку. С одной стороны, не она первая начала, но горький опыт показывал, что учителей это не особо волнует. Хорошо ещё, что этот Морозов на местного с кулаками кинулся, подумала она и усмехнулась. На таком прекрасном фоне про них с дурой Одинцовой и думать забыли. Авось, пронесёт.       Между тем они поднялись на третий этаж и свернули в длинный узкий коридор, где стены были тоже серыми, но чуть светлее, и тут и там сквозь сыроватый холодный воздух пробивались запахи крахмального белья и цветов, так что было сразу понятно – здесь живут девочки. Третья дверь справа была открыта, и из-за неё в данный момент с любопытством и опаской выглядывали Женя и Алёнка. Остальные обитательницы крыла, если и не спали, потому как время было детское, предпочитали отсиживаться по кельям.       Остановившись в паре метров от учениц, Марина скрестила руки под грудью и обратилась к провинившимся с риторическим вопросом:       – Ну, и как мне вас теперь вместе селить? Вы ж поубиваете друг друга.       Именно таков был Никин первоначальный план, так что она благоразумно промолчала, но внезапно Женя, показавшись из-за двери целиком, подошла ближе и осторожно окликнула:       – Марина Максимовна, так может, пусть Вероника с нами поживёт? Тут ведь вон какие комнаты огромные, мы точно втроём поместимся.       Надо думать, формальным согласием Ники в данной ситуации никто бы и не подумал интересоваться, но тут Ксюша капризно фыркнула:       – Вот и живите сами с этой психованной, только потом не плачьтесь!       – Ну тебе-то точно не станем, - равнодушно бросила Алёнка, и Галлер с чувством махнула рукой.       – Иди. Вещи сейчас перенесут. И смотри мне!       Ничего не ответив на понукание, Ника шагнула через порог, не оглядываясь, и дверь за её спиной негромко хлопнула, отрезая все звуки внешнего мира.       Комната в самом деле была довольно просторной, так что между ней и девчонками из Северо-Кавказского филиала оставалось почтительное расстояние, что давало прекрасную возможность рассмотреть друг друга во всех подробностях.       Смерив Нику пристальным взглядом, Алёнка ограничилась тем, что коротко бросила:       – Срач не разводить, парней не водить.       Понимая разумность запроса, та откликнулась:       – Те же самые встречные требования.       Договорённость на этом можно было считать заключённой, но тут Женя встрепенулась и спросила:       – Это что же, Юрик теперь и в гости не зайдёт?       – Да его пока ещё даже из лазарета не отпустили, - справедливости ради заметила Ника. – Там к нему какой-то местный профессор припёрся – по ходу, папаша этого патлатого.       Несколько мгновений у Жени ушло на то, чтобы переварить информацию, но тут до неё дошло, и она, громко ахнув, зажала рот обеими ладонями. Однако ещё раньше Алёнка сообразила, что к чему и, сделав пару шагов спиной вперёд по направлению к двери, сбивчиво пробормотала:       – Женечка, ты... Ты как-нибудь сама тут, ладно?       Как она умудрилась запомнить дорогу к лазарету, она и сама не понимала, но, чуть не бегом приблизившись к смутно знакомой двери, увидела стоявшего посреди коридора Юрку и тут же почувствовала, как сердце сжалось в недобром предчувствии. И таким потерянным он был в эту секунду, что Алёнка едва сдержала рвущийся с губ отчаянный крик, но неимоверным усилием взяла себя в руки и бросилась ему навстречу.       Оттащив не сопротивляющегося Юрку по коридору до ближайшей скамейки, она силком усадила его, тихо и ласково скользя судорожными ладонями и приговаривая:       – Вот так... Ты только дыши...       Поняв, что в самом деле задыхается, пытаясь проглотить слишком большую порцию воздуха, Юрка отчаянно прижимал ладонь ко рту, но ничего не помогало.       – Юра, это был твой отец? – спросила она и, когда он не прореагировал, схватила его лицо в ладони, заставляя поднять голову, и с нажимом повторила: – Этот Поляков – это он твой отец?       Кивнув так, что это больше походило на последствия острого спазма, Юрка нелепо шлёпнул губами, пытаясь что-то сказать, но в результате лишь согнулся пополам, с тихим стоном обхватив голову руками.       Поражённая собственной догадливостью, Алёнка на несколько мгновений замерла, но тут же шлёпнула себя ладонями по щекам и мигом пришла в чувство. Речь сейчас была, конечно же, не о ней, а потому нужно было приложить максимум усилий и как-то вытаскивать Юрку из пучины отчаяния, куда он погружался всё сильнее, так что оставалось догадываться о степени отвратительности сцены, которая развернулась в лазарете после того, как Сатрап разогнал их по комнатам.       Сев рядом, она настойчиво притянула Юрку к себе, оплетая руками, жаля поцелуями его горько склонённую макушку и на все лады увещевая и уговаривая, невесомыми прикосновениями понемногу уводя его прочь от внезапно подкатившей со всех сторон черноты.       – Юрик... Юрочка... Хороший мой... Всё с тобой будет в порядке, я тебе обещаю... Заберу твои печали, заверну в платочек и снесу к колодцу, - посулила она, чувствуя, как собственное горло перехватывает. – Родненький мой, не плачь... Всё пройдёт.       Пусть не сразу, но понемногу словесное успокоительное подействовало, хотя поначалу Юрке казалось, что никогда уже ничего не будет в порядке. И дело было даже не в том, что ему было физически больно от встречи с собственным горе-родителем, а в том, что он сам теперь не понимал, с чего так рвался сюда. Что он хотел увидеть? Что, бросив их с мамой, он влачит жалкое существование, проводя дни в тоске и безнадёге? Ведь, рассуждая трезвым умом, можно было предположить, что есть здесь, по ту сторону, и новая семья, и жизнь, и перспективы... Но именно эта простая истина ударила по Юрке больнее всего, так что он просто не успел закрыться, хоть как-то сгруппироваться и ответить. Ещё и на Диму накинулся как бешеный, хотя он-то тут при чём...       Чувствуя, как кровь приливает к лицу стыдливой волной, он вздохнул и покачал головой, судорожно пытаясь понять, как теперь выкручиваться из некрасивой ситуации, в которую он сам себя вогнал по самую макушку.       – Я вообще не понимаю, как такое возможно. Жену и ребёнка бросить... – прошептал он, глядя перед собой пустыми от ужаса глазами. – Да какой бы он ни был, а я... Лёка, я же нормальным был. Ну не колдовал бы – ну так и что с того? Я был нормальным.       Последнюю фразу он выпалил, задыхаясь от обиды, и надолго замолчал, но, к его полному смятению, Алёнка вдруг покачала головой.       – Не был, - исправила она, прижимая ладонь к его щеке и нежно впиваясь пальцами в пылающую кожу. – Ты и сейчас нормальный, Юра. Пусть кто только посмеет поспорить – я тому такую лекцию по волшебной генетике прочитаю, что до конца жизни не оправится!       Она говорила с такой горячей убеждённостью, что Юрка неожиданно для себя почувствовал, как губы дрожат, силясь сложиться в слабую улыбку. Быть может, боль и не прошла без следа, но теперь, когда он большим пальцем осторожно обрисовывал уголок Алёнкиных губ, предательство чувствовалось не так остро – а ведь это было самое настоящее предательство, вот только он никак не мог понять, как человек в здравом уме вообще мог решиться на такой поступок. Единственное, что он понимал сейчас, так это то, почему мама так старательно избегала любых упоминаний о том, от чьей крови он родился. Теперь, наконец, понимал.       Алёнка, наверное, чувствовала, что с ним творится, потому что молчала, давая ему хоть немного прийти в себя. Всё время затишья она продолжала смотреть с каким-то странным выражением, и Юрка вдруг понял, что, постыдно разнюнившись, он каким-то непостижимым образом умудрился прибавить себе очков в Алёнкиных глазах, и теперь у неё во взгляде горело тихим светом такое беспримесное обожание, что он ощутил, как загривок под её ладонью искололо огненными мурашками.       – А родиться другим у тебя шанса не было, - с сожалением прибавила она, когда тишина вокруг взвилась до чуть слышного хрустального звона. – Когда мать заболевает во время беременности, особенно на ранних сроках, ребёнок всегда сквибом рождается, если только...       Она осеклась, отведя глаза, и Юрка, всем сердцем предчувствуя недоброе, окликнул:       – Если что?       – Если вообще рождается, Юра.       Об этом он как-то прежде не задумывался и теперь наморщил лоб, с запоздалым сожалением и новым приливом жгучего стыда осознав, что до боли мало интересовался маминой болезнью и её последствиями.       – И что, никак эту заразу вылечить нельзя? – с робкой надеждой уточнил он, глядя на Алёнку во все глаза. – Ну там, прививку сделать...       Она в ответ лишь печально усмехнулась:       – Эх ты, прививка... Тут даже сорока уколами, как от бешенства, не отделаешься.       В глубине души Юрка именно на такой ответ и рассчитывал, но всё же не планировал униматься просто так и окликнул:       – Лёка, а чё это вообще такое? Ты же всё знаешь.       Замявшись от неожиданного комплимента, Алёнка снова помолчала, без нажима водя ногтями по его ладони, но в конце концов заговорила вновь, тщательно подбирая слова, понемногу извлекая из памяти всё то, что знала:       – Ну-у... Мне бы, конечно, в карту твоей мамы хоть одним глазком заглянуть, но по рассказам Жени получается так, что это была дисниктия.       – Чего?       – Фениксово перо, - объяснила она, со вздохом поднимая голову. – Оно так правильно называется, если по-научному. Дисниктия. Нарушение магической функции. Есть ещё терминальная стадия, аниктия. Это когда... – Она снова споткнулась, запутавшись в словах, но всё же справилась с собой и огласила страшный приговор: – Когда магии совсем не остаётся.       Такого Юрка даже в кошмарном сне представить не мог, хотя чья бы корова мычала – как-то ведь жил он первое время без магии. Правда, было это настолько давно, что теперь уж он и вспомнить не мог, что тогда чувствовал. Но Алёнка его метаний, казалось, не заметила, полностью погрузившись в пучину внутреннего монолога, и, наконец, тихо-тихо, но отчётливо прибавила:       – Как у Гелы.       – Значит, правда? – уточнил Юрка, о чём-то таком уже догадывавшийся, и она виновато закивала, потому что до сих пор не была уверена, что имеет право делить чужой секрет, пусть даже с ним.       – Да. Горгасал рассказал. Юрик, такая это страшная болячка, ты себе представить не можешь... - пробормотала она, на мгновение прикрыв глаза и качая головой. – Лекарства нет, причины не известны – разгребайте, как хотите. Ты хоть знаешь, сколько человек по России и СНГ от этого страдают? Это страшные цифры, Юра, страшные, даже если мировую статистику в расчёт не брать... А сколько среди них женщин? А сколько из них родят потом сквибов? Тебе не просто повезло - тебя Падший спас, потому что всё могло обернуться гораздо хуже.       В своих жалобах, полных профессиональной горечи, она зашла слишком далеко и, наверное, сама это понимала, потому что вдруг осеклась, опустив ресницы. И тогда Юрка понял, какой будет его следующий шаг – рассказать, что тогда произошло, так было бы честно, так было бы правильно для них обоих, если бы только он мог поступить вот так, если бы чуть больше помнил и понимал.       Зажмурившись на мгновение словно для того, чтобы проверить, не осталось ли воды под веками, он гулко сглотнул и пожаловался:       – Он о маме даже не спросил. Словно её и не было никогда.       Она правильно тогда сказала – чужой он нам. Просто чужой человек, на которого он сам – вот уж нелепая усмешка судьбы! – очень сильно похож. Но ведь бывают же люди между собой просто так похожи...       Поняв, что ещё немного – и его окончательно занесёт в рассуждениях, Юрка тряхнул головой и неимоверным усилием сконцентрировал взгляд на Алёнке. Она его не торопила и не одёргивала, спокойно дожидаясь, пока он соберётся с мыслями, и Юрка, преисполненный благодарности, решил, что хватит уже говорить только о себе.       – Лёлик... – окликнул он, вновь с наслаждением пробуя нежное домашнее прозвище на вкус. – Почему ты согласилась со мной встречаться, а?       – А ты что, предлагал в надежде, что я откажусь? – уточнила она с усмешкой, и Юрка сконфуженно протянул:       – Ну нет... Просто... Я же тебе, вроде, даже не нравился.       Странно, но теперь уж Алёнка смутилась; опустив ресницы, так что на щеки плавно улеглось кружево тени и факельного света, она неловко помолчала, но, наконец, тихо обронила, словно речь шла о ничего не значащей мелочи:       – Ты всегда мне нравился... Ну, может, не всегда, - исправилась она и весело пожала плечами, - но очень долго. Я уже и не помню, как по-другому... Знаешь, как будет совсем честно? Я всегда испытывала к тебе привязанность. Сначала как к бессменному раздражителю, потом дружескую, а потом... вот.       Определившись, в конце концов, с формулировкой, она будто бы даже вздохнула с облегчением, и Юрка, не в силах оставлять подобную откровенность безответной, признался:       – Ты мне тоже всегда нравилась.       Алёнка внезапно тихо рассмеялась, тряся кудряшками, и Юрке хватило одного нервного спазма, чтобы понять, что смеётся она не над ним.       – Ну мы дураки, конечно, - протянула она, то и дело покусывая улыбающиеся губы. – Хотя, ты знаешь... Наверное, так правильно. В смысле, я не жалею, что всё происходит именно так и именно сейчас. А ты?       Она смотрела на него, широко распахнув глаза, и была в этот момент такая безбожно красивая, что Юрка не нашёл слов для ответа ей, а просто наклонился и прижался губами к губам, раз и навсегда ставя огненное клеймо.       Она не противилась, но спустя какое-то время со смешком увернулась, очевидно решив, что хорошенького понемножку.       – Чего ты смеёшься? – уточнил он, чувствуя, как собственные губы разбегаются в беспомощной улыбке.       Хмыкнув, Алёнка весело взмахнула ресницами, будто сомневалась, стоит ли рассказывать всю правду или повременить.       – Пытаюсь привыкнуть, - подытожила она, и Юрка недоумённо приподнял бровь:       – К чему?       – Ну, я же раньше не целовалась, - призналась она, в полумраке смутно розовея щеками. – Так что вот, нарабатываю практические навыки при твоём непосредственном участии.       – А, ну это-то я завсегда, - подтвердил Юрка свою полную готовность.       Мысль о том, что именно вместе с ним она пробует что-то новое для себя, причём в такой тонкой области, невероятно тешила до сих пор полуживое самолюбие, хотя Юрка сильно сомневался, что Алёнка стала бы для него хуже, будь у неё... Нет, не думать. Только не думать ни о чём таком, только не сейчас, когда его ладонь нежно и по-хозяйски охватывает её тонкокостный затылок, притягивая ближе.       – Ну ты глянь... Опять целуются!       Отстранившись, Алёнка смущённо хихикнула, а Юрка обернулся и с невыразимой словами благодарностью оглядел сестру и друзей, потому что в глубине души продолжал надеяться, что уж они-то не бросят – и они не подвели.       Остановившись рядом со скамьёй, Вахтанг оперся согнутой рукой о каменную кладку и повинился:       – Ты, братское сердце, прости, но нас Женечка немного в курс дела ввела.       Мельком взглянув на густо покрасневшую сестру, Юрка не стал возражать, потому что всё равно шила в мешке не утаишь и хоть как-то объясниться с друзьями было просто необходимо.       – Я... – выдохнул он и, решившись, пообещал: – Я всё расскажу. Вам – всё. Не могу больше в себе носить.       Глядя широко распахнутыми мокрыми глазами, Женя села с ним рядом по другую сторону, а парни остались стоять живым заслоном. Никто из них не опустился до никчёмных подбадриваний, потому что ситуация не терпела спешки. Просто для Юрки наступила пора рассказывать, а им - слушать, и теперь уж нельзя было так просто соскочить с неудобной решительно никому темы.       – Мы тогда... – начал он было, но поперхнулся собственными словами и глухо откашлялся. – К деду в станицу поехали. Лето, там хорошо. Я с пацанами к речке убежал, а там такая поляна – Кос, ну ты должен знать... С одной стороны спуск к реке пологий и вода всегда тёплая, а по той стороне дикая вишня растёт.       Костик кивнул, припомнив, что такое место действительно есть, но Юрка этого даже не заметил, через силу заставляя себя вспоминать, как всё было на самом деле.       – В магазин играли, как сейчас помню. Я к кустам отбежал, чтобы ещё листьев нарвать, а тут этот старик. Я сначала и внимания на него не обратил – ну так, поздоровался и дальше о своём. Да ну мало ли, вдруг грибы собирал и вышел не на ту опушку? А потом сам смотрю, а он странный какой-то... Навроде бешеной собаки, - определился он и поёжился. – Вот когда смотришь на псину и сразу понимаешь, что она больная и надо подальше держаться. Я и шагу назад сделать не успел, как он кинулся и меня повалил. У него ещё изо рта хлынуло... Жижа эта чёрная...       Он явственно передёрнулся от омерзения и надолго замолчал, но тут в разговор неожиданно вступила Женя, которая до этого сидела тихо-тихо, сжав ладошки у груди.       – Тебя тогда папа домой притащил, - прошептала она так, что едва можно было разобрать слова. – Меня сразу к Ермаковым отправили вместе с бабушкой, а вы все остались. Я уже думала... Боялась, что...       Она замолчала, отведя глаза, и Юрка стиснул ей ладонь, словно для того, чтобы лишний раз доказать, что он живой несмотря ни на что.       – Дальше я и не помню ничего толком, - признался он, с усилием потирая лоб. – Очнулся весь в земле, мамка в крови рыдает, дед с посохом круги по хате чертит… Испугался тогда до икоты. А потом началось... всякое.       Что именно началось, можно было не уточнять. В кругу друзей они никогда об этом не говорили, но по брошенным вскользь замечаниям, по обрывкам фраз, по разговорам сквозь сон, когда ненароком выдаются самые сокровенные тайны, можно было понять одно: то, что Юрка тогда не погиб, иначе как чудом назвать нельзя. И хотя никто, кроме Жени, не видел, как его скручивало и выворачивало, как неожиданно прижившаяся сила пыталась найти выход или хотя бы место в тощем тельце, представить себе последствия судьбоносной встречи со стариком оказалось не так уж и сложно.       – В крови и в земле, говоришь? – неожиданно заинтересовался Вахтанг, и Костик, перехватив взгляд друга, со значением кивнул.       – Давай уже, темнила, - поторопил Юрка, и Ковалёв нехотя проговорил:       – Сложно сказать наверняка... Мне отец о таком рассказывал. Когда колдун или ведьма умирает, им нужно передать кому-то собственную силу. Обычно-то это незаметно происходит, потому что всё уходит на детей и внуков, но иногда бывает ведь так, что...       – Некому передать, - догадалась Алёнка, прижав ладонь к губам, и Костик понуро кивнул, а Вахтанг этим не ограничился и предположил:       – Наверное, тот старик нарочно искал кого-то, чтобы поделиться напоследок самым ценным.       – Хорош подарочек... – Юрка горько усмехнулся и взмахнул рукой, бездумно указывая туда, где осталась проклятущая поляна с зарослями вишни. – Там мальчишек была прорва, и все простаки – хватай любого!       – А любой ли подойдёт? – не остался в долгу Горгасал. – То, что ты до тех пор не колдовал, не значит ничего. Может, было в тебе что-то такое, Юрка, что его приманило.       Внезапно Юрка почувствовал себя неимоверно грязным и попытался отстраниться, но Алёнка сама прижалась спиной к его груди, так что он не стал упрямиться и снова обнял её.       Окинув друга пристальным задумчивым взглядом, Костик поскрёб переносицу и, наконец, протянул:       – Я так понимаю, народу об этом знает сильно немного, вот пусть оно так и остаётся. Всё равно информации у нас с гулькин нос, одни домыслы. Просочись что, неизвестно, как твоя новоявленная родня отреагирует, - прибавил он с чуть приметной беззлобной издёвкой, да ещё и попенял: – Кто ж знал, что у тебя брательник в заграницах имеется. Ты бы хоть предупредил!       – Да я сам охренел, Кос, - с усмешкой признался Юрка.       Понимая, что был кругом неправ, он между делом подумывал о том, что неплохо было бы при случае подойти к Диме и с ним поговорить, хотя бы извиниться за собственное поведение и нанесённый вред. Мысль была правильная, но совершенно для Юрки не свойственная, так что он даже удивился, но в конце концов пришёл к выводу, что это на него так благотворно влияет поддержка друзей в трудную минуту. Нельзя было сказать, что он совсем успокоился, но дышалось теперь легче, оттого и мысли в голове роились хоть и быстрые, но по большей части спокойные, не опаляющие подкорку паническим ужасом.       – И чего мы тут стены подпираем?       Мигом узнав голос, Юрка обернулся, бездумно сжимая ладонь на Алёнкином округлом плече.       Шахлин стоял чуть в стороне от лестницы, так что и не сразу разглядишь в коридорном полумраке, тем более что всегдашняя рубашка в полоску сейчас была скрыта пиджаком. Непонятно было, как много он успел услышать из их с ребятами разговора, так что Юрка пока что не вполне понимал, последует ли какая-то кара за содеянное.       – Извините, - на всякий случай пробормотала Женя, чуть приметно втягивая голову в плечи на каждом вздохе. – Мы уже хотели в спальни идти, честно.       Оправдание было такое себе, но Георгий Сергеевич, если и хотел отчитать подопечных, лишь махнул рукой и приказал:       – Здесь с комендантским часом строго, так что марш.       Ребята один за другим послушно потянулись в указанном направлении, а Юрка, шедший последним, чуть замешкался. Памятуя об озвученном Сатрапом обещании, он в ожидании насупился и хотел уже вкрадчиво поинтересоваться, не нужна ли тому лопата, но Шахлин, смерив его взглядом, ограничился тем, что поторопил:       – Спать иди. Завтра подъём в половине седьмого.       Строго кивнув, Юрка удалился, поскольку никогда ещё желание послушаться классрука не было у него таким острым.

***

      – Потрясающая сплетня, - оценил Раду, отправив в рот кусок малосольного огурца. – Местных кумушек просто порвёт по шву от восторга.       – Забавно, да не очень, - оценил Максим Юрьевич, наблюдая, как Настенька левитирует на стол широкое круглое блюдо с распространявшим дивный аромат курником. – Никогда бы не подумал, что Поляков может быть замешан в таких байронических страстях.       – А почему бы ему не быть замешанным? – осведомилась Настенька, перебросив с плеча на плечо пшенично-жёлтую косу с мужнин кулак толщиной. – Говорят же, Максик, что чем тише омут, тем профессиональнее черти.       При прозвучавшем ласковом обращении сидевший рядом с братом Эрик тихо хрюкнул в подставленную ладошку, за что тут же получил весомый снисходительный взгляд от хозяина дома, а устроившаяся по другую руку от мальчика Марина поспешила урезонить:       – Правда, папа. Кто там знает, что было по молодости? Да и потом, это ведь не делает его плохим учителем.       – Это верно, - согласился старший Галлер, задумчиво потерев подбородок ладонью. – Поляков – зельевар от Бога, и сын весь в него.       – Бери выше, Максим Юрьевич, - заметил Раду с не самой благодушной ухмылкой, с усилием откидываясь на спинку стула. – Дима своего папашу далеко позади оставил.       Не поддаваясь на провокацию, которым за прошедшие годы уже не было числа, тот ограничился тем, что чуть приподнял брови, после чего обернулся к дочери и коротко уточнил:       – А что второй?       Марина лишь со вздохом опустила глаза в тарелку, без аппетита ковыряя гуляш, хотя Настенька всегда готовила так вкусно, что пальчики оближешь.       Такие посиделки дома у отца и его жены были для них чем-то вроде доброй традиции, вот только сама Марина была на таких вечерах редким гостем, потому как государственная граница не просто так проведена по карте суровой рукой. И то сказать, волшебникам путешествовать было куда проще, чем простакам, но всё же она не слишком баловала отца и мачеху визитами – хотя назвать мачехой Настеньку, на пять лет старшую самой Марины, у неё язык бы не повернулся. Наверное, дело было всё-таки в Гео... не только, но всё же.       Он и сейчас остался в замке, сославшись на то, что должен хоть кто-то присматривать за от рук отбившейся ребятнёй, хотя Марина в этом плане была спокойна – после такой драки повторной нескоро ещё ждать. Сами собой её мысли вернулись к Юре Морозову, и она со вздохом протянула в ответ на отцовский вопрос:       – Второй ли... Ему первую категорию ставят.       – Даже так? – заинтересовался Максим Юрьевич, а Раду, отбросив салфетку прямо на тарелку, язвительно отчеканил:       – Первая категория, вторая... Это человек или яиц десяток?       Тема в их кругу была избитая со всех боков, и Настенька укоризненно сложила руки у полной груди, но Раду это не остановило, поскольку подобные разговоры его, полукровку по отцу, всегда цепляли за живое, нанося глубокие кровоточащие раны.       – Это всё мелкое жлобство, если хочешь знать, - оценил он, обращаясь непосредственно к Марине, и она вздохнула, запросто кивнув:       – Знаю, Радан.       Он с заминкой улыбнулся в ответ, растягивая губы, будто только теперь вспомнил, как она его звала, причудливо сливая воедино имя и такое домашнее прозвище bratan. Братишка, братец… Со временем такие приятные мелочи нередко стираются из памяти, так что, хоть они и выросли вместе, как сам он звал её в детстве, Раду уже не помнил.       – Но чиновников тоже можно понять, - неожиданно прибавила Марина, нахмурив тёмные брови. – Ordnung muss sein (1), так? А как ты объяснишь, если ребёнок, официально признанный простаком, о чём у родителей имеется соответствующий документ, вдруг ни с того, ни с сего начал колдовать – да ещё как колдовать! Вот и изгаляются, как могут. А как обозвать – МНП, ЗППП, ЦК ВКП(б)... Это дело десятое.       По тому, как надменно искривилось лицо Раду, было понятно, что он категорически не согласен с каждым словом, и Марина пошла ва-банк, бросив:       – Здесь, что ли, лучше? Как они их называют? А, маглорождённые... Или грязнокровки? Так ведь понятнее.       – Брось ершиться, - одёрнул разошедшуюся дочь Максим Юрьевич. – Как ни назови, а всё равно речь идёт об отщепенцах в числе ведьм и колдунов. Можно подумать, у вас отношение к студентам с отметкой намного лучше, чем к маглорождённым в Европе.       Противостоять отцу в полную силу она никогда не могла, вот и теперь пошла на попятный и протянула:       – Да нет, папочка, нет, конечно, но... Если уж выбирать, по какой статье классифицировать, то мне отечественный подход кажется честнее. «Магия неустановленного происхождения» – это хотя бы не про кровь и не про грязь, и границы у понятия шире.       – Ты так говоришь из-за того, что таких, как мы, у вас тоже клеймят, да? – вмешался в разговор старших Эрик, и над столом повисла неуютная тишина.       Чертыхнувшись про себя, Марина запоздало пожалела, что вообще начала этот беспредметный спор, а между тем её слова могли серьёзно обидеть Эрика. Маленький ведь, даром что вырос с колокольню... Не объяснишь и не докажешь, что волшебные существа – тот предмет беседы, об который многие философы и теоретики обломали зубы. Да что Эрик – и Раду вон, как смотрит. Как бы теперь ссоры не вышло из-за её длиннющего языка.       Подвинувшись ближе вместе со стулом, она всем корпусом повернулась к напряжённо дожидавшемуся вердикта Эрику.       – Не надо так, - упросила она, ласково пройдясь тыльной стороной ладони по его щеке. – Я не это имела в виду, а только то, что такие колдуны, как вы с Раду, априори сильнее и талантливее, так что окружающие должны быть начеку.       – Змея, - фыркнул Раду, но Эрика её ответ, кажется, успокоил.       Украдкой показав другу детства язык, хоть и не раздвоенный, Марина приобняла младшего из братьев за плечи и посетовала:       – Гео на этой почве уже на стенку лезет. Из-за приказа по составам делегаций. Князь не просто одобрил включение МНП, - объяснила она специально для бывшей не в курсе Настеньки, - а сделал его обязательным. Вот и пришлось брать Юру и ещё Веронику.       – А с ней-то что? – внезапно заинтересовался Раду, но Марина подвоха не усмотрела и уклончиво откликнулась:       – А то самое. Я в личное дело нос сунула и обалдела. Оно понятно, в каждой девушке должна быть изюминка, так у этой изюма как в редком куличе – хоть другим отсыпай!       Решив не допытываться на ровном месте, Раду чуть приметно качнул головой, а Эрик, до сих пор слушавший с небывалым интересом, выпалил:       – Я на ней женюсь.       – На ком? – не понял Максим Юрьевич и отставил рюмку с наливкой, которую только что поднял.       – На Веронике, - безапелляционно заявил младший Сарбаз, тряхнув волосами, после чего мечтательно протянул: – Такая она красивая... Раду, скажи?       Хоть и разделял точку зрения брата, тот в ответ вкрадчиво осведомился:       – Ты до окончания школы подождать в состоянии или сватов можно прямо сейчас засылать?       Поняв, что над ним смеются, Эрик насупился, но тут Настенька заклинанием приманила с кухни блюдо с ватрушками, так что вся его угрюмость быстро улетучилась.       До конца вечера им удалось не разрушить приподнятое настроение, вызванное долгожданной роскошью общения в приятной компании, но, когда отец вызвался её проводить, Марина всё же не выдержала и спросила, оборачиваясь на ходу:       – Папа, как ты намерен поступать с Гео?       – От меня требуется нечто конкретное или ты и впрямь интересуешься моим мнением? – уточнил Максим Юрьевич, и Марина, наконец, остановилась, так что её лицо оказалось точно в тени росшей у бокового входа старой пихты.       По напряжённой тишине ночного воздуха поняв, что на этот раз явно переборщил с сарказмом, старший Галлер совершенно откровенно признался:       – К Георгию у меня претензий никаких, если мы говорим об одном и том же. Разумеется, я предпочёл бы, чтобы вы официально зарегистрировали брак, и твоя мама, насколько мне известно, придерживается того же мнения, но вы оба люди взрослые и решать такие вопросы должны самостоятельно. Однако... Я предпочёл бы видеть твоим мужем кого-нибудь другого, если бы мои предпочтения по этому вопросу играли хоть какую-то роль.       – Это из-за того, что он старше, да?       – Конечно, нет, - заверил Максим Юрьевич, у которого с нынешней супругой разница в возрасте была поболее. – Не пойми меня неправильно, Мариша. Георгий – хороший человек, очень добрый и верный. Я бы даже сказал – благородный, и я искренне желаю ему счастья таким, каким он его себе видит... Но лучше бы не с тобой.       – Но почему?..       – Потому что моя дочь заслуживает большего, чем стареющий моральный инвалид.       Отвернувшись к каменной стене так, словно ей больно было даже смотреть на него, Марина проглотила обиду и только и смогла, что выдохнуть:       – Но я же люблю его... Разве этого мало?       Она была в этот миг такая растерянная и несчастная, что Максим Юрьевич не выдержал и, протянув свободную руку, обнял дочь, клоня растревоженную голову к собственному плечу. Она не противилась, доверчиво прильнув всем телом и душой, и только тихо-тихо попросила:       – Папочка, поговори с ним. Ради меня, пожалуйста...       Он в ответ лишь вздохнул. Сколько бы лет ни прожил на свете, противостоять дочери по некоторым вопросам он так и не научился. И то сказать, они ведь хорошо жили с Шахлиным, не ругались и не страдали от присутствия друг друга – это ли не главное? А случайным прохожим до этого дела быть не должно.       – Ладно уж, мартышка, - пообещал он. – Но только ради тебя.       Марина в ответ лишь с облегчением улыбнулась. Родившаяся в год китайской обезьяны неопределённого колера и агрегатного состояния, она никогда не обижалась на такое обращение. Марина, Мариночка, Маришка, Мартышка – тихие семейные прозвища, это был тот самый воркующий говорок взаимной любви и нежности, призванный показать, что никто и никогда не сумеет полюбить и вполовину также сильно, как тебя уже любят.       На цыпочках пробежав прекрасно знакомой лестницей и тёмным коридором, она шмыгнула в комнату, которую им после прений всё же предоставили с Гео одну на двоих. Вычистив зубы и для верности заклинанием разогнав остатки хмельных паров, она прокралась в спальню и сквозняком скользнула под одеяло, укутываясь поплотнее. Зима всегда наступала в горах раньше, если только вообще когда-то заканчивалась по-настоящему, но теперь холод ей точно был не страшен, потому что Георгий, до этого казавшийся крепко спящим, протянул руку и притянул её ближе, пальцами растирая остывшую на воздухе кожу.       – Как посидели? – пробормотал он, не раскрывая глаз, и Марина улыбнулась:       – Хорошо. Зря ты не пошёл, - укорила она, хоть и обещала себе этого не делать. – Было весело, а с тобой было бы ещё лучше.       На это потрясающее заявление он ничего не ответил, и она не стала настаивать, но всё же сохранить молчание не смогла.       – Гео... – позвала она, и он откликнулся невнятным мычанием, будто уже успел задремать. – Если папа попытается поговорить с тобой, ты не избегай его, ладно?       Наверное, этому вопросу тоже суждено было остаться без ответа, но всё же по прошествии немалого времени он открыл глаза, смерил её долгим пристальным взглядом без следа сонливости и пообещал:       – Ладно уж, не стану... Давай спать, Маринка. Завтра вставать рано.       – Спи-спи, - закивала она и, завернувшись в свой уголок одеяла, провалилась в сон, как засыпала практически каждую ночь, только быстрее и легче. Наверное, так крепко спится только дома.       А Шахлин долго ещё лежал без сна, размышляя... Нет, не так – вспоминая.       Помощь братскому народу, так это называлось – универсальный приказ, который буквально означал, что родной порог ты увидишь ещё ой как не скоро.       Он и по сей день не мог бы с уверенностью сказать, где и при каких обстоятельствах свёл знакомство с Максимом Юрьевичем. Педагог до мозга костей, гедонист и интеллигент, именно Галлер должен был ввести Георгия в курс дела, а дело-то было непростое, так что присутствие условного приятеля в дурмстрангском замке было чуть ли не единственным, чему стоило искренне порадоваться.       – На восточной стене опять знак начертали, - посетовал Максим Юрьевич, опустившись в широкое кресло и жестом указав гостю школы на место напротив, но тот вскинул ладонь, отказываясь, потому как на ногах ему соображалось куда лучше. Гриндевальдовских недобитков осталось в Европе с гулькин нос, но всё же они были, и именно с ними Шахлину было поручено покончить, чтобы не тиранили мирных студентов и педагогов своей фанатичной ересью.       – Палочки проверяли? Посохи? – уточнил он, и Галлер невесело усмехнулся:       – Обижаешь. Это первым делом, да только толку чуть. У меня есть пара-тройка вариантов на карандаше, - поделился он с почти физически ощутимым сомнением, - можно с них и начать.       Кивнув, поскольку иного не оставалось, Шахлин благодарно усмехнулся и тут же порывисто обернулся на пушечный выстрел распахнувшейся двери.       Подхватив полу развевавшегося плаща, в кабинет заместителя директора плавным вальсовым па влетела худенькая девочка-подросток и, кружась под собственное музыкально мурлыканье, таким образом пересекла кабинет.       – Vati, morgen fahren wir nach Varna! (2) – прощебетала она, приближаясь к столу и опираясь о край сразу двумя ладонями, будто для неё это был единственный способ затормозить, и, чуть отдышавшись, продолжила уже по-русски: – Отец Марыси уже заказал прогулочный катер, правда-правда!       – И что, я тебя отпустил? – вкрадчиво поинтересовался Максим Юрьевич, и она, мигом раскусив отцовскую уловку, всплеснула руками так, что ладони утонули в пышном подоле:       – Ну папа! Я ведь давно у тебя отпрашивалась, а ты разрешил!       Некстати разыгравшаяся семейная сцена была настолько умильной, что Шахлин, у которого дома осталась дочка, усмехнулся и позволил себе вмешаться, заметив:       – Так ведь опасно на воде. Говорят, будет буря.       Тихо охнув, Марина обернулась, так что стало понятно, что постороннего в кабинете она, окрылённая предстоящей прогулкой, попросту не заметила, и Максим Юрьевич с ласковым укором покачал головой.       – Познакомься, Мариша, - представил он, обернувшись к дочке. – Мой старый знакомый, Георгий Сергеевич.       – Ой... Я невовремя, да? – спохватилась она, прижав к губам музыкальные пальцы.       Коротко улыбнувшись, он склонил непокрытую голову в знак приветствия.       – Капитан Шахлин, в Вашем полном распоряжении, - и лицо Марины мигом просветлело во внезапном озарении.       – Так Вы и есть тот самый особист, который будет среди нас вести разъяснительную и профилактическую работу, да?       Старший Галлер от такой характеристики поперхнулся совершенно не педагогическим смешком, а Георгий, оторопело сморгнув, только и смог, что кивнуть. Впрочем, Марине подтверждение было не нужно, разве что формальное, и она продолжала рассуждать вслух:       – Так странно… Вас боятся, а мне почему-то совершенно не страшно. Ну вот ни капельки, правда же!       – Это кто же меня боится? – недоумённо выдохнул Георгий, адресовав вопросительно-беспомощный взгляд многоопытному отцу, но тот лишь пожал плечами, всем своим видом демонстрируя, что разбираться с не в меру любознательной мадемуазель гостю придётся самому.       – Все, - запросто ответила Марина и легко улыбнулась. – Кроме меня, получается.       Решив, что пора заканчивать досужий трёп, Максим Юрьевич приобнял дочь за плечи и, обращаясь к Георгию, уточнил:       – Понимаешь теперь, почему говорят, что красота – страшная сила?       Марина в ответ улыбнулась, чуть склонив голову, будто смущаясь собственной прелести. Она и вправду была красива – редко, небывало, почти что неописуемо, особенно в те моменты, когда сквозь лёгкий загар проступал на её щеках нежнейший, шиповниковый румянец. Невольно Шахлин задумался о том, какой она станет через пару-тройку лет, и с усмешкой пожалел старого товарища – выдержать натиск женихов такой силы будет непросто даже с его хваткой.       Кто же знал тогда, что вот так всё повернётся...       Что бы там ни думала себе Наталья, тогда у них с Мариной ничего не было да и быть не могло – он был женат, она была ребёнком, так что даже помышлять о какой бы то ни было романтике было очень глупо и пошло. Правда, иногда она так смотрела... Долгим таким взглядом, задумчивым, тяжёлым, так что Георгия до костей пробирала унизительная суеверная дрожь. Но Марина, тряхнув головой, быстро отворачивалась, и наваждение проходило, словно ничего и не было.       Те осень и зима, наверное, были самыми благополучными в его жизни. А потом всё закончилось.       Спроси его кто сейчас, он наверняка не сумел бы пересказать ту последовательность событий, которая в конце концов привела его в Колдовстворец, да ещё и на самый юг. Быть может, смог бы Женя Скибин, старый друг семьи, но он по большей части отмалчивался – наверное, потому, что просто слишком много знал. Конечно, душевные раны никогда не затягивались вот так просто, но всё же педагогика с её каждодневными радостями и горестями сделала то, от чего открестилась по итогу даже казавшаяся любимой и единственной жена. После смерти ребёнка у родителей всегда два пути – сплотиться ещё сильнее перед общей непоправимой бедой или позволить жизням друг друга течь своим чередом. Они с Натальей, не сговариваясь, избрали для себя второй вариант, и это было последнее, что оставалось для них общего. Всё остальное ушло в землю вместе с Верочкой.       И вот тогда-то, когда ему только-только начало казаться, что теперь жизнь будет вот такой – ровной, серой и тихой, в неё снова ворвалась Марина.       На этот раз она не вальсировала и не пела, а только смотрела от самой двери тем самым взглядом, который за прошедшие годы не изменился – наверное, единственное, что осталось в ней неизменным, потому что теперь это была молодая женщина, привыкшая управлять собственной жизнью. А ещё говорят, что первое впечатление обманчиво... Как бы ни был оглушён её присутствием в собственной комнате в пришкольном флигеле, Георгий понимал, что до сих пор она не вовлекла его в бешеный радостный хоровод лишь потому, что приценивается, планирует, с какой стороны ловчее подступиться.       Впрочем, переминалась она недолго; приподнявшись на цыпочки, чтобы не изорвать чулки и не занозить пятки, прошла через всю комнату, протянула лёгкую руку и, повоевав с щеколдой, распахнула присохшую оконную створку, так что внутрь со свистом понеслись острые морозные снежинки.       – Вот так и лучше, - оценила она, обернувшись поверх плеча. – А то ты у меня совсем зачахнешь.       И столько искреннего чувства и тепла было в этом бескомпромиссном «у меня», что Шахлин понял – на этот раз она никуда уже не денется.