fucking foxes.

      — Черт, — он зажимает рану на ноге ладонью, но кровь хлещет без остановки, огибает его пальцы, заливает кроссовки и остается разводами на асфальте, поблескивая в бледном свете выглянувшей луны.       Ночь выдалась прохладной, но по-своему красивой — не хватает лишь звезд, скрытых смогом большого города. Раньше у него был хлипкий пластиковый телескоп, подарок на день рождения от родителей, однако даже сквозь увеличивающую призму ему никак не удавалось рассмотреть далекие небесные тела.       Неудивительно.       Телескоп был детской игрушкой, фальшивкой, такой же, как и любовь отца к нему.       — Выходи, — кто-то милостиво советует ему, и он стискивает зубы и сглатывает отдающую кислинкой слюну. Все слегка двоится перед глазами, улица дрожит и коренится набок, и он моргает, две теплые слезы скатываются с уголков глаз. Это от боли, а не от страха, убеждает себя он, и на пробу прижимает ладонь к ноге сильнее, и едва не вскрикивает. — От нас еще никто не уходил. Ты же и сам это знаешь.       — Пошел нахуй, — ядовито выдыхает он, едва различимый шепчет, но не повышает голос. Они просто пытаются выманить его разговорами. Значит, они не знают, где он. Преимущество все еще на его стороне.       Ты в безопасности, пока луна за тобой присматривает, вспоминает он далекие, стершиеся со временем слова матери. В прохладном сентябрьском ветре он почти чувствует ее сухой поцелуй в лоб, краткое сжатие ладони поверх его пальцев, сомкнутых вокруг блестящего телескопа, и шелест шагов, когда она вернулась в дом, оставив его на заднем дворе вместе с новой игрушкой.       Дрожащими окровавленными пальцами он повязывает рваную штанину вокруг зияющего пулевого отверстия, покрываясь холодным потом от обжигающей боли, и встает на колени, поправляя трясущимися руками рюкзак за своей спиной. Еще чуть-чуть, убеждает себя он, до границы рукой подать, и если бы они не подстрелили колеса угнанной им машины, он бы уже прошел контроль.       Еще чуть-чуть. Луна присматривает за ним. Он будет в порядке.       Он сжимает зубы и спотыкается о собственные непослушные ноги, когда пытается встать. Колени впечатываются обратно в жесткую землю с тихим стуком, лодыжка мажет по асфальту, и он утыкается ладонями в грязь, безмолвно всхлипывая.       Еще чуть-чуть, напоминает себе он, шевелит губами, но так и не произносит эти слова. А там никаких долгов, никаких наркотиков, никаких банд. Новая жизнь.       Щелчок.       — Попался.       Выстрел.       Глухой звук упавшего тела.       — Крысы бегут с тонущего корабля первыми, а?       — Тонущего? Мы выходим в открытое море, брат. В гребаный океан. Наконец-то все возвращается на круги своя, — он взвел курок.       — Кто дальше?       — Ублюдки, не прочитавшие предыдущую главу.       В предыдущей главе: Нил пытается понять, что означает для него влечение к Эндрю, но не слишком преуспевает в этом. Тем временем Ваймак предлагает Тее, лишенной родительского крова, остаться в их доме, но это предложение встречает негативную реакцию со стороны Элисон, и в ходе ссоры она собирает вещи и покидает дом. Нил дерется с Сетом, обвиняя его в нынешнем положении дел внутри дома. Эндрю бросает прием таблеток и временно находится в отвратительном расположении тела и духа, из-за чего доверяет Нилу ключи от своей машины, а также просит дать ему — им — время, пока Эндрю не выведет препараты из крови и сможет мыслить более трезво. Нил соглашается подождать. Тея, оставшаяся в доме вопреки конфликтам, из мести Элисон, Сету или Кевину делится с Жаном информацией в последний раз, после чего удаляет его номер, остро осознавая последствия своего выбора… ***       — Нил!       Его пульс подпрыгивает, и Нил едва сдерживает дрожь. Он не оборачивается и не замирает, не выдает никакой реакции, слыша топот шагов за спиной, но вскоре голос повторяется, и Нил облегченно выдыхает, узнав его.       Мэтт, красный от бега и с резко вздымающейся грудной клеткой, нагоняет его спустя минуту, глотая ртом воздух на манер выброшенной на берег рыбы.       — Черт, а ты быстрый, — одобрительно отмечает он, прислонившись к плечу Нила, из-за чего сам Нил лишь чудом не падает под его весом, оступившись на шаг. Мэтт смеется, заметив то, как он пошатнулся, и выпрямляется, все еще держа руку на его плече. — Прости. Не хотел раздавить тебя. Откуда ты?       — С работы, — расплывчато отвечает Нил, и Мэтт, хоть и слегка прищуривается, будто чувствует, что где-то между выверенных слов скрывается ложь, понятливо кивает.       Нил невольно слегка опускает плечи; это же Мэтт. Не стоило опасаться, что он накинется с расспросами.       — Я тоже. Тренер позвонил мне. Попросил помощи в магазине, сказал, что-то сломалось.       — Надеюсь, калькулятор, — фыркает Нил, вспомнив потрепанный черный аппарат, полный стершихся со временем цифр и смазанных отпечатков пальцев.       От упоминания магазина Ваймака его накрывает неясной тенью, чем-то отдаленно похожим на тоску. По вкусу напоминает легкую горечь, пахнет дымом уже отгоревшего костра. Он все еще носит ключ от магазина, на связке вместе с ключом от комода, но с тех пор, как Ваймак вынужденно уволил его, он так и не возвращался: не было ни причины, ни желания. Отчего-то ему претит эта мысль: зайти внутрь и делать вид, будто не он несколько месяцев стоял за прилавком, расставлял крупы на полках и заставлял детей выворачивать карманы у кассы, пока они в ответ дразнили его за низкий рост.       Наверное, это глупо. Также глупо, как носить голубой браслет рядом с оранжевым — мечта напротив судьбы. Также глупо, как прятать взятую из библиотеки книжку под подушкой и читать по ночам, под блеклым светом фонарика, одолженного из сумки с инструментами под раковиной в ванной. Также глупо, как расспрашивать Ники.       В последнее время Нил делает много глупых вещей.       Мама убила бы его, мелькает короткая, обрывочная мысль, и она уходит также быстро, как и пришла, и Нил не пытается удержать ее между слабо сцепленных пальцев. Страх не приходит на ее место, и сожаление тоже, лишь глухое осознание, что он… размягчился. Расслабился. Забыл выражение ярости на лице Мэри.       Забыл ее лицо, с внезапным чувством потери понимает Нил. Некогда самое отчетливое и настоящее, что у него было, стерлось до примерных черт, предположительных изгибов — еще немного, и сотрется в пыль.       Нил прижимает кулак к груди и массирует, вжимая костяшки в ребра.       — Эту развалюху починит разве что чудо, — Мэтт широко ухмыляется, и Нил моргает, пытаясь вспомнить, о чем они говорили. Магазин Ваймака, калькулятор, думает он, а следом Мэри и блеклая вспышка того, что однажды представляло из себя ее лицо. — Пойдешь со мной?       Он пожимает плечами, хотя все еще испытывает странное нежелание идти туда, но Мэтт благодарно ударяет его в плечо, заставляя поморщиться, и утягивает в сторону магазина за локоть, будто сомневаясь, что Нил не бросит его, если только его не держать. С бега они переходят на спокойный шаг, которого недостаточно, чтобы выжечь беспокойство в ногах Нила, готовых сорваться с места в любой момента и унести его за собой.       — Элисон не связывалась с тобой? — спрашивает он в слабой попытке цивильного разговора, отвлечения от мрачных мыслей внутри собственной черепной коробки.       Мэтт тут же едва заметно хмурится, и Нил в ответ поджимает губы.       — Нет, — вздыхает Мэтт, проводя ладонью по всклоченным шипам на голове, упругим и почти угрожающе острым на кончиках. Они слегка помялись от капюшона, и напоминают больше согнувшиеся под гнётом сильного ветра деревья, уныло склонившие ветви поближе к земле. — Она упрямая. И часто совершает глупости, когда злится. Или говорит глупости. Ну, ты видел. Дэн до сих пор на нее обижена.       — Она тоже упрямая, — отмечает Нил, и Мэтт кивает.       — Знаю. Но она также переживает об Эл. Мы все переживаем. В конце концов, она — лиса, — он одаривает Нила выразительным взглядом, значение которого проясняют его следующие слова. — Она имеет право находиться в доме также, как и другие. Если Эндрю все еще здесь, то почему не может быть Элисон?       Глаза Мэтта все еще прикованы к его щеке. Кожа кажется непривычно обнаженной без слоя бинтов и тонкой нити швов, и Нил сдерживает порыв обвести пальцами шрам, еще насыщенно розовый, как неоновый знак на его щеке. Вывеска для людей отца, указывающая направление стрелка.       Нил молчит.       — Ты… он хоть извинился? — неожиданно спрашивает Мэтт, и Нил не сразу понимает, что он спрашивает, извинился ли Эндрю.       Отчего-то мысль об этом заставляет Нила сухо усмехнуться.       — Нет. Но мы все уладили, — он оборачивается к Мэтту, недоверчиво рассматривающему пострадавшую часть его лица. — Он не тронет других лисов, если они не тронут его первым. Это больше не повторится.       Мэтт выгибает бровь. Сомнения все еще мелькают в его глазах, но Нил не знает, что он должен сказать, чтобы убедить его, и не находит нужным пытаться. Он верит Эндрю и его сделкам, и уверен в том, что пока Эндрю не втянут в драку, никто больше не пострадает от его ножей. Возможно, Мэтту поможет поверить в это время или, что более вероятно, он так и будет сомневаться в том, насколько разумно оставлять в доме Эндрю. Это не относится к Нилу. Это не относится к Эндрю. И это даже не относится к Элисон — у Нила было несколько мучительно долгих дней на то, чтобы остыть в своем гневе к Ваймаку и осознать, что он никогда бы не выгнал Элисон специально. Она не заслуживала услышать то, что он сказал, но за его словами не было прямого приказа: Элисон выбрала уйти сама, и попытки остановить ее силой, вероятно, закончились бы еще большей катастрофой, чем отступление.       Она вернется, глухо думает Нил, она вернется. Ей просто нужно время. А Ваймаку нужно прекратить подбирать бездомных животных.       — Ладно, — не убежденно протягивает Мэтт. — Посмотрим. В любом случае.       Он замолкает, и хотя Нил чувствует, что сам частично виноват в тишине между ними, он не пытается ее нарушить. Он никогда не был хорош в пустых разговорах.       Вскоре они подходят к магазину. Что-то в районе груди начинает тянуть еще издалека, стоит только увидеть знакомую дверцу, обклеенную флаерами и обещаниями скидок, увидеть урну, мимо которой вечно пролетает мусор, засоряя подбитый асфальт, увидеть табличку «Открыто», перевернутую чужой рукой.       Колокольчик такой же звонкий, каким Нил его запомнил, а цвет стен перенял тоску осени, вновь став неприветливым, отталкивающим. Нил запомнил его совсем другим: с солнечными лучами, перепрыгивающими с одной стены на другую, мимо полок, вдоль окон и поперек его лица, заставляя поморщиться и прижаться подбородком к сложенным на столе рукам в жалкой попытке укрыться от жара.       Нил запомнил его теплым.       — О, — Мэтт спотыкается на пороге, и Нил, разглядывающий стены, с тихим выдохом впечатывается в его спину. Синяки на лице пульсируют от тупой боли, когда он отодвигается и выглядывает из-за его локтя, потирая собственный нос. — Привет.       Нил невольно напрягается.       — Привет, — Тея вяло взмахивает ладонью, наградив их обоих поверхностным взглядом. Она опускает голову, бессмысленно нажимая кнопки калькулятора, пока сидит на стуле. На его стуле, с неизвестным чувством, не имеющим под собой логического основания, внезапно думает Нил, а после одергивает себя. Конечно, стул ему не принадлежит. Ничто в этом магазине ему не принадлежит, разве что ключи, и Нил нащупывает их в кармане и сжимает в ладони так крепко, что кожу жжет.       — Тренер пристроил тебя сюда? — голос Мэтта смягчается, и он проходит глубже, ближе к кассе с неторопливой дружелюбной улыбкой. Тея слегка сжимается под его взглядом. Раньше, когда она носила короткие юбки и не оставляющие места для воображения топы, она никогда не стеснялась, броско привлекала к себе внимание и делала все, чтобы его удержать. Нил до сих пор помнит ее ненавязчивые попытки подкатить к нему и морщится.       Ему не слишком интересно, заставила ли беременность ее измениться или внезапно подавшие голос зачатки стыда. Он смотрит ей в лицо и видит, как вкладывает в его руку браслет Элисон, а затем исчезает в конце коридора.       — Ага, — она продолжает истязать калькулятор, суетливо, почти нервно. — Подкопить немного денег.       — Они тебе понадобятся, — просто и искренне говорит Мэтт, и Тея издает неясный звук, что-то между согласием и желанием закончить этот вынужденный диалог как можно скорее. Нил обходит их обоих, свободной рукой проводит по знакомым полкам, собирает пальцами пыль и вытирает руку о джинсы. — Тренер попросил меня прийти и что-то починить. Не подскажешь, что именно?       Тея едва заметно ослабляет защиту, когда тема уходит подальше от нее и ее проблем. Нил отмечает это краем глаза, прислонившись к приятно теплому холодильнику, забитому дешевыми рыбными палочками и фаршем.       Тея умножает двести семьдесят девять на тринадцать и кивает в сторону потолка.       — Камеры. Они не работают. Красный огонек не горит.       — Может, сели батарейки, — предполагает Мэтт, и вскидывает голову, усиленно глядя в сторону записывающего устройства. Нил тоже одаривает его взглядом, но мимолетно, ему хватает нескольких секунд, чтобы понять, что Тея права, и камеры действительно не работают. О, как бы повернулась история, если бы они сломались, когда Ваймак только привел его сюда, с немой то ли досадой, то ли усмешкой размышляет Нил. Он бы действовал в согласии со своим первоначальным планом и покинул бы лисов через пару дней, обобрав неприметный магазинчик. Сейчас он бы был так далеко, как только смог бы, и лисы и их большой оранжевый дом остались бы не примечательным росчерком чернил, расписыванием ручки на страницах его книги. — Я сниму их и посмотрю, но лучше, конечно, вызвать настоящего мастера для такого. Все-таки я больше по части вбивания гвоздей и закрутки болтов.       — Двусмысленно, — комментирует Тея, едва заметно вскинув бровь, и Мэтт смеется.       — Это тоже, — он оборачивается к Нилу. — Поможешь мне достать стремянку? ***       — Ты — гребаная сучка.       Нил фыркает.       — Это сомнительная мотивация.       Роб пожимает плечами и перекатывает сигару во рту, прикусывая кончик, влажный от его слюны.       — Чтобы нанести хороший удар, надо злиться, — он вальсирует мимо Нила, и Нил, следящий за ним глазами, ловит момент, в который Роб дергается к нему, и уклоняется в сторону, оказываясь у него за спиной. Позиция хорошая для удара, но Роб понимает это тоже, и крутится на месте, пытаясь его схватить прежде, чем Нил успеет воспользоваться преимуществом и нанести удар. — Чтобы нанести я-ебал-твою-маму удар, надо думать трезво.       — И ты учишь меня первому?       Он приседает, уклоняясь от кулака Роба, и делает шаг в сторону, медленно огибая его по кругу.       — На самом деле, второму. Смотри, я называю тебя сучкой, а ты все еще продолжаешь холодно мыслить. Это урок, — Роб самодовольно ухмыляется и шевелит пальцами, призывая Нила подойти ближе, дразня его нарочито небрежным выражением лица. Нил не ведется, но он понимает, к чему клонит Роб. У него нет причин злиться на него, и оттого Робу сложнее вывести его на эмоции, на непродуманный бросок или неудачное уклонение. Нужно думать о ком-то, кому он действительно хочет врезать, и в голове Нила без колебаний появляется Сет, их стычка в коридоре. Удар Нила тогда был хорошим, но точно не я-ебал-твою-маму.       Он дергается вперед, но Роб ловко отступает. Проклятый старик, рассеянно думает Нил, когда тот отвечает ударом на удар и едва не сбивает его с ног. Нил в последнюю секунду успевает дернуться, и кулак задевает его плечо, заставив неизящно покачнуться и пригнуться, когда Роб, не медля, наносит еще один удар. О том, что поединок дружеский, говорит только легкая ухмылка в уголке его губ, там, где зажата сигара, и Нил целится ровно туда и издает тихий довольный звук, когда сломанная сигара падает на пол между ними.       — Кусок дерьма, — выдыхает Роб, и пытается взять его в захват, но Нил ужом выворачивается из его рук и грязно бьет ниже пояса, заставив Роба охнуть и согнуться. Еще удар, в грудную клетку коленом, и Роб падает на задницу с хриплым смехом. — Ладно. Ты не безнадежен.       Нил против воли улыбается, едва заметно на фоне вспотевшего и покрасневшего лица, и делает шаг ближе, протягивая руку. Роб нарочито кряхтит, хватает его за пальцы, а затем с неожиданной силой тянет на себя. Раз — и Нил оказывается на спине, а бедра Роба удушающе обхватывают его плечи, кулак занесен ровно над левым глазом.       — Кусок дерьма, — повторяет Нил его слова, но это не слишком похоже на оскорбление.       Вместо заплывшего глаза Роб дарит ему щелбан, быстрый и болезненный, а после скатывается с него, с кряхтением поднимаясь с пыльного пола мастерской. Кто-то слабо аплодирует ему, один или двое механиков, оставшихся на ночную смену, и Роб движением ладони указывает им вернуться обратно к работе.       — Ты неплохо справился. Когда-нибудь, лет через двадцать, когда я постарею, ты точно превзойдешь меня.       Нил фыркает на такое утешение. Он не хочет портить момент и намекать, что может попросту не дожить до установленной Робом отметки, и поэтому поджимает губы, но тот, видимо, уловив недосказанность, неожиданно напрягается и одаривает Нила пристальным взглядом, в котором нет и следа недавней игривости. Нила пробирает легкой дрожью, скорее рефлекторно, чем из настоящего страха, и внезапно он видит перед собой того же незнакомого мужчину, что и в первый день здесь, незнакомого мужчину чуть старше своего отца, он видит своего отца, и Нил застывает, не решаясь сдвинуться, отползти подальше. Его отцу не нравится, когда он показывает страх, когда отступает, когда позорит его, и Нил задерживает дыхание, чтобы нечаянно не вдохнуть слишком быстро или слишком шумно.       — Ты же не думаешь сваливать, правда?       Нил удивленно моргает, и голос Роба, совсем не похожий на голос его отца, лишь слегка помогает ему вернуться в настоящее, в действительность мастерской, а не темного подвала. У него создается ощущение, что они уже вели похожий разговор, но это не помогает: напряжение остается камнем в плечах и комком в горле, когда он уточняет тише обычного.       — Сейчас или через двадцать лет?       Это неправильный ответ. Роб хмурится. Нил вцепляется неподатливыми пальцами в пол, беззвучно скребет ногтями по нему, надавливает до легкой боли, хотя знает, знает, что опасность ему не грозит.       — Ни сейчас, ни тогда, — его голос звучит неожиданно твердо, почти жестоко, и Нил вздрагивает, прикусывая щеку изнутри. Заживающий порез тихо протестует, но Нил не обращает на него никакого внимания, осторожно глядя в лицо Роба. Его отец не позволил бы ему отвести взгляд. Его отец дал бы ему за это пощечину, такую сильную, что он упал бы к его ногам и получил бы еще удар за то, что посмел сдвинуться без разрешения. — От нас не уходят, Нил.       Знакомые слова напоминанием отдают в висок. Роб сказал то же самое, когда принимал его на работу, вспоминает Нил, но тогда он лишь смутно придал им значение — угроза казалась слишком далекой и неясной, а перспектива хорошо оплачиваемой работы слишком соблазнительной, чтобы вчитываться в детали договора и колебаться перед тем, как его подписать.       Сейчас это звучит не как угроза. Это звучит как обещание, и Нил прижимает язык к неожиданно пересохшему небу и отвечает:       — Я не собирался, — слабо говорит он, не слишком убедительно, и Роб делает шаг вперед. Нил не успевает скрыть то, как подпрыгивают к ушам плечи или то, какой резкий скачок делает пульс; он невольно дергается назад, на считанные сантиметры, и Роб останавливается.       Долгие три секунды ничего не происходит, совсем ничего, даже механики, занятые работой, кажется, замирают, но Нил знает, что это лишь в его голове. Реальный мир продолжает двигаться, планета — вертеться, а Роб, словно приняв какое-то решение, протягивает руку Нилу.       Он не хочет ее брать, не хочет подпускать взрослого мужчину так близко, однако предыдущие колебания привели к тому, что у них начался этот разговор.       Нил хватает его ладонь и позволяет подтянуть на себя на ноги, а сразу после отклоняется, делает гладкий шаг назад.       Роб не сводит с него взгляд, но покорно отпускает его руку.       — Пойдем, — он кивает в сторону своего офиса, и Нил поджимает губы, чтобы скрыть опасение, немой стук нарастающего страха в костях, по всем параметрам знакомое ощущение, но такое старое, оставленное без присмотра на слишком большое количество дней, чтобы он почти позабыл — каково это, сжимать зубы изо всех сил в слепой попытке не трястись, не двигаться, не привлекать внимания и точно не кричать.       Он послушно следует за ним в кабинет и замирает лишь на секунду, когда Роб пропускает его внутрь первым, а сам оказывается возле двери, закрывая, пусть и не запирая, ее на замок.       Нил отступает ближе к окну, болезненно напряженный, и замирает возле стены словно в ожидании приговора.       Роб не спеша проходит вглубь кабинета, обходит свой стол, пока не доберется до кресла и не отодвинет его в сторону, вместо этого наклонившись, чтобы заглянуть внутрь полок.       Шелест бумаги перемежается с грохотом откатывающихся в сторону болтов. Нил смотрит вперед, прямо и без уклона, ногти оставляют бледные полумесяцы на ладонях.       — Я не должен тебе говорить об этом, — Роб выпрямляется, держа в руках ламинированный лист, нет, несколько листов, понимает Нил, когда тот делает шаг к нему навстречу.       Нил старается скрыть то, как рефлекторно приподнимаются его плечи, но внимательный взгляд Роба подсказывает ему, что все равно заметил. Роб останавливается в двух метрах от него и вытягивает листы.       — Конкретно мне? — уточняет Нил, с опаской принимая их.       Роб качает головой.       — Кому-либо. Это не касается вас, — он грубо обозначает ладонью пространство за пределами своего офиса, и Нил предполагает, что он имеет в виду других механиков и прочих рабочих мастерской. Это могло бы быть оскорбительно, если бы не крохи облегчения, закравшиеся в тело Нила при осознании, что то, что Раб дал ему, не относится к нему напрямую — это не угроза для него конкретно, но предупреждение, понимает Нил, когда переворачивает первый лист и видит мертвое тело.       Фотография четкая, сделанная со вспышкой, и мужчина на снимке ему незнаком. Почти идеально ровный след от пули украшает лоб, словно лениво приоткрытый третий глаз, которому доступно нечто, что простыми глазами человеку увидеть не под силу. Брызги крови ореолом солнца украшают его лежащий на грязном асфальте затылок.       На второй фотографии человек уложен не так изящно, не так красиво — одна рука сломана, светлая кость торчит из локтя, живот, наполовину скрытый неудачной постановкой кадра, кровит и изрешечен пулями. В центре — его лицо, бледное, с синеватым подтоном, остро выделяющемся на фоне яркой вспышки. Тоже мертв. Тоже незнаком.       Нил с тихим звуком помещает фото вниз стопки и замирает на долгую, долгую секунду, увидев третий снимок.       Пуля вошла в висок, не совсем ровно, но определенно смертельно, и темные волосы спутались от крови, неровными кольцами украшая знакомый лоб, все еще открытые глаза, будто подернутые сонливостью. Нил помнит в них улыбку — яркую, озорную, с налетом смелой игривости и притупленной временем боли.       Нил помнит глухое раздражение, заблокированный номер телефона, простую уверенность в том, что у него больше не возникнет нужды звонить, а человеку по ту сторону доверять что-то настолько личное, как возможность связаться с собой, он не хочет.       Нил помнит его имя, конечно, помнит — он в этом хорош. Нельзя придумать новое имя, предварительно не убедившись, что ты его еще не использовал, а значит нужно хранить старые внутри своей головы.       Нил, вероятно, смог бы скороговоркой перечислить их даже в обратном порядке, но отчего-то горло сводит, когда он пытается представить, как произносит это одно, чужое, бесполезное и никчемное, ведь человек, носивший его, уже мертв.       Коб.       Джейкоб.       Нил незаметно поправляет маленькую стопку, переворачивает фотографии лицом к полу и протягивает обратно Робу.       — Кто эти люди? — спрашивает он слегка хрипло, и ему остается только надеяться, что Роб не заметил его заминки, что он спишет низкий тон на удивление, отвращение, а не на узнавание.       Роб со спокойным выражением принимает фотографии, откладывает их чистой стороной вверх на стол, прислоняется к нему бедрами, пристально глядя в глаза Нилу. Кажется, он остается доволен тем, что находит в глубине его зрачков, и Нил с горькой нотой отчаяния хочет спросить, что же это, что он там видит и почему ему было так важно заставить Нила это испытать.       — Те, кто попытались уйти, — он небрежно окидывает фотографии взглядом. — Или сбежать. Или уплыть. Или скрыться. У всех свои методы. Как видишь, ни один из них не рабочий.       — Я понял, — Нил сглатывает.       — Точно? — Роб прищуривается, будто сомневаясь в его искренности, и Нил насильно запихивает внутрь все, кроме простого кивка.       Конечно, он понял. Намек Роба был настолько прозрачным, что яснее могло бы быть только в том случае, если бы он приложил дуло пистолета к его виску.       — От нас не уходят, — вместо прямого ответа цитирует его же Нил, и это, как ни странно, заставляет Роба ухмыльнуться.       От этого по предплечьям Нила пробегают маршем мурашки, оставляя после себя непроходящее ощущение холода, озноба — может, это просто ветер, задувающий из окна рядом с ним, а может это равнодушие в темных глазах Роба, то, как мало его волнуют участи людей на фотографиях, как небрежно он подпирает ими свой кулак.       Нилу не чуждо насилие. Наоборот, порой ему кажется, что это единственное, что передалось ему и от матери, и от отца, единственное, в чем они были единодушны и согласны. И уж точно ему не чуждо наказание за побег, смерть. Затхлый запах догорающей машины подтвердит это. Так почему так неприятно скручивает живот?       — Почему у тебя эти фотографии?       Нил прочищает горло, но голос все равно звучит слишком натянуто, слишком тихо. К счастью, Роб не акцентирует на этом внимание.       Он пожимает плечами.       — Удобнее преследовать кого-то на машине. Я предоставляю транспорт, они — отчет о выполненной работе.       Работа. Отчет. Как все просто.       — Не думал, что ты достаточно высоко в пищевой цепочке, чтобы тебе отчитывались головорезы.       — Я контролирую, чтобы они не брали машины для личных целей. Кусая руку, что тебя кормит, можно обломать зубы и подавиться своим же языком.       Очередное напоминание, непрямое предупреждение, и Нил проглатывает его, не сказав ни слова.       Роб приподнимает бровь.       — До завтра? — вопреки вопросительной интонации, в его взгляде нет ни намека на неуверенность в том, что Нил не явится завтра. Наоборот, кажется, Роб искренне доволен тем, что показал ему эти фотографии, указал на неочевидную угрозу, заставил отказаться даже от случайных мыслей о том, чтобы уйти.       Нил не поправляет его. Он прикусывает щеку изнутри, чтобы не выдать облегчения, и лишь наклоняет голову набок. Пальцы двигаются сами по себе, когда он прикладывает их к виску и салютует, беззастенчиво украв жест у Эндрю.       — До завтра, — подтверждает он. От своеобразной шутки скорее кисло, чем смешно. — И до следующих двадцати лет.       Роб одобрительно хлопает его широкой ладонью по лопатке, когда Нил проходит мимо него, и Нил стискивает зубы, чтобы не вздрогнуть.       Он уходит неспешно, хотя чувствует немой зуд в лодыжках, потребность бежать, очистить голову несколькими милями, и чем дальше они заведут его от передряги, в которую он впутался сам, тем лучше он себя будет чувствовать; но бежать нельзя.       Бежать нельзя, ведь он пообещал Эндрю остаться. Он пообещал Эндрю подождать.       Когда здание мастерской исчезает из виду, Нил достает телефон из широкого кармана джинсов и привычным движением проводит большим пальцем по сколотому углу, притупившемуся от его касаний. Экран, темный и неприветливый, оживает от давления на кнопку, и Нил прислоняется к стене незнакомого здания, заходит в телефонную книгу и рассматривает номера, хотя знает, что из всех его интересует только один — тот, что сложнее всего набрать сейчас.       Наверное, отчасти потому что Нил не сомневается, что он возьмет трубку, и отчасти потому что Нил не уверен, что ему хватит сил солгать.       Вместо этого он листает ниже, в самый конец, и не сразу находит, как разблокировать контакт. Он колеблется, прежде чем нажать на вызов, и подносит телефон к уху с глухим чувством, будто подносит пистолет к собственному виску в надежде выиграть в русской рулетке, надежде такой явственной, что она не покидает его, даже когда пуля пробивает череп.       «Абонент недоступен»       «Абонент недоступен»       «Абонент недоступен»       Нил не пытается в четвертый раз. Затылок сталкивается со стеной с тем же немым звуком, что и тело с асфальтом. Рассеянно, почти мечтательно он пытается представить, о чем думал Коб за секунду до выстрела, знал ли он, что умрет в эту секунду, или его смерть была милосердной от незнания и жестокой от невозможности вознести последнюю молитву.       Невольно он задумывается, о чем сам бы думал в такой момент, и не может найти ответ. Дышать становится отчего-то сложнее — воздух кажется тяжелее, более увесистым, и Нил давит свободной рукой на грудь и подносит телефон ближе к лицу.       Пальцы вновь зависают над номером Эндрю.       Три недели, попросил он, и Нил пообещал ему их дать.       Он убирает телефон в карман со вздохом и накидывает капюшон на голову, когда мелкий дождь неприятно бьет по бровям и шее. Если перейдет на бег, то, возможно, успеет добраться до дома до начала полноценного ливня, проскальзывает мысль, и следом за ней дождь, словно назло, набирает обороты и стучит по спадающим на лоб волосам все более резво.       Через десяток шагов капюшон насквозь мокрый.       Нил, оглянувшись по сторонам, узнает перекресток и поспешно сворачивает в другую сторону.       Магазин оказывается открыт, и Нил заливает кафель водой, ворвавшись внутрь и закрыв за собой дверь. Тея вздрагивает и сжимается, но, узнав его, выпрямляется обратно, будто ничего и не произошло, и поджимает губы, словно обвиняя Нила в том, что она испугалась.       Он не извиняется. Нил проходит внутрь магазина и морщится, когда замечает, что одну из ламп слегка коротит — вероятно, дело в ливне. Стоило бы сказать Мэтту, но Нил сомневается, что у него выйдет справиться с электричеством, раз уж он не смог разобраться со сломанными камерами. Ваймак хотел сегодня сам посмотреть их, но, видимо, пока так и не дошел сюда.       — Кхм.       Нил вскидывает мокрую голову, когда Тея прочищает горло, и вопросительно смотрит в ее сторону. Часть его, очень маленькая, но всегда предусматривающая всё, опасается, что она будет приставать к нему снова, теперь, когда они вновь наедине друг с другом, но выражение лица Теи ближе к чему-то упрямому и настороженному, будто ей и самой не нравится, что она собирается произнести, но сказать это необходимо.       — Раз уж ты здесь… — она медлит, а Нил невольно морщится в ожидании того, что она скажет. — Я хотела бы извиниться.       Он моргает.       — Что? — переспрашивает он, и тут же меняет вопрос. — За что?       Тея отвечает не сразу, и если бы не она только что начала разговор об этом, Нил бы заподозрил, что отвращение в ее взгляде обращено к нему, однако кажется, что целью этой неприязни является она сама же, в своих же глазах.       — За то, что приставала к тебе. Я… — она прерывисто вздыхает и отворачивается в сторону. — Я не могу тебе этого объяснить и не буду пытаться. Мне казалось, что так будет легче, чем…       Она качает головой, и Нил понимает, что больше она ничего не добавит — как и сказала, не станет пытаться объяснять. Ему это и не нужно, и не интересно, но что-то останавливает его от того, чтобы напрямую заявить ей об этом.       — Хорошо, — просто говорит он, и что-то ослабевает в плечах Теи, напряжение, о котором он и не подозревал, не спадает полностью, но становится легче. — Мне тоже жаль. То, что я сказал тогда, было грубо.       Ответное извинение звучит и вполовину не так искренне, как-то, что подарила ему Тея, и Нил не пытается это исправить. Не то чтобы он в самом деле сожалел, что так беспринципно отстоял свои границы, но ему нетрудно соврать. Может, внезапная смерть Коба что-то размягчила в нем, думает Нил, и поспешно добавляет, возвращаясь к привычной резкости:       — Тебе стоило бы извиниться перед кем-то другим.       Он не уточняет, перед кем именно, и оставляет выбор за Теей. Людей, которым она так или иначе причинила боль, в списке предостаточно, и Тея проводит пальцами по запутанным темным кудрям и пригибается ближе к стойке, будто не в силах выдержать невидимый Нилу вес.       — Да, — соглашается она, прижимая подбородок к сложенным рукам, и Нил не может отделаться от вспышки перед глазами, короткого фрагмента лета, где на том же самом месте и, вероятно, с тем же тяжелым выражением лица сидел он сам. — Я… понимаю, что виновата. И знаю, перед кем. Я просто хочу разобраться с этим прежде, чем начну новую жизнь.       Одна рука смещается, и хотя из-за стойки этого не видно, Нил более, чем уверен, что Тея прижимает ладонь к животу. Часть его задается вопросом, как это вообще ощущается: знать, что внутри тебя растет нечто, живой человек, и нести ответственность не только за себя, но и за него тоже.       Внезапно он снова думает о Мэри, о маме. Он никогда не спрашивал, хотела ли она ребенка, но если немая смесь гнева, боли и бессилия в ее поджатых губах и говорила о чем-то, так это о том, что он предпочел бы не знать ответа на этот вопрос.       И все же она пошла на это, на побег ради кого-то, кого изначально не желала, также как и Тея сейчас идет против всех, заботясь о том, кто внезапно влез в ее жизнь и обрел первостепенное значение.       — У тебя есть время, — более искренне в этот раз говорит Нил, и Тея слабо дергает уголком губ и выглядит так, будто хочет поспорить, но в итоге лишь качает головой. Это заставляет его усмехнуться — у кого здесь нет времени, так это у него, и каждая секунда кажется проигранной чему-то неизбежному и неотвратимому.       Он оглядывается на дверь и поток воды, непрерывно бьющей по стеклу.       — Мне надо домой, — внезапно вырывается из его рта, и если Тея подозревает, насколько клокочуще-острым кажется ему на вкус последнее слово и как сложно его обычно произнести, она этого не показывает. — Ты не пойдешь?       — Я подожду, когда дождь закончится.       Уголок губ Нила криво поднимается.       — Конечно. Ведь у тебя есть время.       Тея с недоумением оглядывается на него, но Нил прижимается все еще мокрым плечом к двери, накидывая капюшон на голову, и вздрагивает, когда крупные капли стремительно разбиваются о его щеки и нос. Это почти щекотно, а Коб все еще мертв, Элисон так и не вернулась, и Нил понятия не имеет, увидит ли он ее до того, как его прошлое его нагонит, и это заставляет его глупо усмехаться, его улыбка тонет в плеске воды и завываниях ветра. ***       Он промок вплоть до нижнего белья.       — Чай. Срочно, — заявляет Дэн, когда он входит в дом, оставляя с каждым шагом все больше влаги на ковре.       — Пожалуйста, — кивает Нил, голос слегка сиплый, а от контраста холодного ливня и теплого дома его едва заметно бьет дрожь.       — И горячий душ не помешает, — добавляет Мэтт.       Он ждет третий комментарий, и только когда ловит себя на этом, понимает, что тот так и не придет — Элисон ушла, напоминает себе Нил, и разворачивается к лестнице.       Он достает сухую одежду из ящика в комнате Ваймака, морщась, когда пол становится скользким от капающей с него воды, и спешит в ванную, но дверь туда оказывается закрыта.       Нил прислоняется к стене и стискивает зубы, пока терпеливо ждет. Влажное пятно у его ног разростается с каждой секундой, а холод пробирается так глубоко внутрь него, что, кажется, украшает морозными узорами сами кости.       Три минуты, пять, десять. По ту сторону никого не слышно.       Не выдержав, он коротко стучит костяшками по деревянной поверхности.       — Есть кто?       В ответ не раздается ни звука, и Нил колеблется между тем, чтобы надавить на ручку и проверить и тем, чтобы вернуться в комнату Ваймака и просто переодеться в сухую одежду, натянув ее поверх влажной кожи, когда раздается короткое приглушенное:       — Входи.       Голос Эндрю заставляет его помедлить еще немного, опустить внезапно потяжелевшую ладонь на металлическую ручку и сжать несильно, после чего опустить ее вниз и все же толкнуть дверь.       Вопреки опасениям Нила, он находит его не за шторкой душа, а возле унитаза, буквально на полу около него. Голова Эндрю со спутанными слипшимися волосами привалилась к бачку, обнажая уже знакомую Нилу родинку, упрямую линию челюсти, шею, переходящую в широкие плечи. На подбородке Эндрю блестит слюна, а перед кофты испачкан чем-то желтым; рвотой, предполагает Нил.       Он закрывает за собой дверь и, позабыв о мокрой, еще капающей одежде, подходит ближе, медленно, будто к дикому животному, а после приседает на корточки напротив Эндрю. Тот едва ли реагирует на его присутствие, смазано моргает и прижимает трясущиеся пальцы к виску, массируя его.       — От тебя воняет, — прямо говорит Нил, и Эндрю издает тихий звук, очень отдаленно похожий на его обычное фырканье.       — Я знаю, — не сразу выдавливает он, и когда все же делает это, то выходит размеренно, почти лениво, и Нил бы счел его сонливым, если бы так отчетливо не понимал, что Эндрю отдал бы многое, чтобы сейчас спать, а не бодрствовать, переживать это наяву. — Ты капаешь.       — Я знаю, — Нил наклоняет голову набок, разглядывая щеку Эндрю, переносицу, нос, испачканный подбородок. Вместо ожидаемого отвращения его внутренности сдавливает что-то другое, очень хрупкое, такое ломкое, что Нил не доверяет это даже себе и аккуратно прячет поглубже, понадежнее, боясь разбить. — Помочь?       Губы Эндрю изгибаются в форме вопроса, который он так и не произносит, устало прислонившись затылком к стене позади себя. Должно быть холодно сидеть на голом кафеле — Эндрю дрожит, не слишком крупно, но достаточно, чтобы было заметно несмотря на стиснутые зубы.       — Душ.       Нил наклоняется ближе, не до конца поняв, что он имеет в виду. Эндрю награждает его коротким расфокусированным взглядом и медленно, едва волоча языком добавляет:       — Я пытался. В душ.       — Отнести тебя?       Вопрос вырывается легко, почти против воли Нила или, вернее, вопреки любым мыслям, еще до того, как те успеют сформироваться, и кажется будто нет ничего естественнее, чем перекинуть предплечье Эндрю через свое плечо и помочь ему устроиться в ванной.       Эндрю вновь моргает. Нилу кажется, что он замечает отблеск насмешки в его тусклых глазах.       — Серьезно.       — Серьезно, — слабым тоном передразнивает его Эндрю, и закрывает глаза вновь.       Нил не торопит его.       Мокрая одежда неприятно липнет к каждому сантиметру кожи, до которого только может дотянуться, однако за всю свою жизнь он был покрыт жидкостями и похуже, чем обычная дождевая вода. Нил слегка отодвигается, чтобы не задеть Эндрю руками, и стаскивает с себя мокрую толстовку, бросая ее на батарею — та удачно цепляется капюшоном за полотенцесушитель и повисает, заставив Нила почувствовать легкое довольство.       Без тяжелой от влаги кофты дышать становится легче, и по рукам бегут мурашки, когда теплый воздух наконец добирается до них. Нил проходится ладонями по плечам и ниже, пытаясь согреть их, когда слышит ответ.       — Да.       Нил прикусывает здоровую щеку изнутри, чтобы скрыть усмешку, и ставит одно колено на пол, придвигаясь ближе, когда бледная ладонь Эндрю перегораживает ему путь, упершись в грудь, ровно посередине. Что-то внутри Нила вспыхивает незримыми искрами при контакте, даже таком незначительном, и его второе колено подкашивается, тоже падая на пол, совсем неизящно, и Нилу остается только надеяться, что Эндрю спишет его неловкое приземление на инерцию прерванного движения.       Эндрю едва заметно отталкивает его.       — Сними футболку, — коротко говорит он, и Нил вскидывает голову так быстро, что шея протестующе хрустит. — Ты холодный.       Нил невольно фыркает.       — А ты в рвоте, — несмотря на возражение, его пальцы уже держат край собственной футболки и он почти не колеблется, прежде чем потянуть его вверх. Это должно быть нервно, страшно или будоражаще, думает Нил, но не находит в себе ничего из этого. Его шрамы все также уродливы, как и в тот день, когда он показал их Эндрю, и не стали приятнее на ощупь, но взгляд Эндрю, не столько равнодушный, сколько спокойный, будто сглаживает их, заставляет казаться маленькими и незначительными по сравнению со всем остальным, что представляет из себя Нил, и Нил молчаливо выдыхает. Он оказывается без мокрой футболки до того, как успеет это обдумать, и отбрасывает ее в сторону, просто на пол, и уточняет. — Все еще да?       Эндрю издает неясный звук в ответ.       Нил придвигается ближе, но не касается, и наклоняет голову набок, когда знакомые слова сами по себе приходят ему на ум и ложатся на язык:       — Вслух, Эндрю.       Эндрю награждает его тяжелым взглядом, от которого Нилу почему-то хочется улыбнуться. Он этого не делает, и вскоре Эндрю выплевывает:       — Да.       Нил аккуратно приподнимает руку Эндрю за запястье, стараясь избегать слишком затяжных касаний несмотря на прямое разрешение, и перекидывает через свое обнаженное плечо. Пальцы Эндрю, почти такие же холодные, как и кожа Нила от мокрой одежды, впиваются в край его ключицы почти болезненно, но Нил его не одергивает; он напрягается и тянет Эндрю на себя, что оказывается тяжелее, чем он ожидал. Эндрю не слишком помогает, и Нил сомневается, что это потому что он этого не хочет — скорее, у него совсем нет сил, и эта мысль только подтверждается, когда Эндрю, едва поднявшись на ноги, приваливается к груди Нила, заставив его пошатнуться, но не уступить под его весом.       — Я тебя держу, — зачем-то говорит Нил, невольно понижая тон до чего-то среднего между шепотом и бормотанием, и аккуратно просовывает ладонь под локоть Эндрю с другой стороны, бережно прижимая пальцы к его талии.       — Я в курсе, — сухо отзывается Эндрю, и его сарказм обманывает Нила настолько же, насколько легкое вздрагивание, рывок в сторону, рефлекторная попытка уйти от касания.       Нил тут же разжимает пальцы.       — Выше?       Эндрю молчит.       Если бы он так отчаянно не боролся со своим телом в эту секунду, Нил бы предположил, что он ведет еще одну битву, незримую и только в своей голове.       — Выше, — соглашается Эндрю спустя несколько ударов сердца, и Нил на пробу прижимает ладонь к низу его ребер. — Еще. Все.       Нил издает тихий звук, показывая, что понял, и дает Эндрю привыкнуть к его руке — отчего-то это кажется важным, даже необходимым, и только когда Эндрю едва заметно обмякает, Нил вжимает пальцы в ткань его кофты сильнее, немое предупреждение.       Эндрю кивает, и Нил делает первый шаг вперед, несколько шаткий, но он вовремя ловит себя и не дает весу Эндрю уйти в сторону. На это уходит какое-то время — понять соотношение пропорций, наклониться так, чтобы было удобно идти, поравняться с бортиком ванны и мягко подтолкнуть Эндрю к нему, заставляя сесть на тонкий край.       Эндрю вцепляется одной рукой в бортик, с трудом удерживая равновесие на нем, а другую все еще держит на плече Нила, уже другом и не так сильно, как раньше.       — Помочь с… — Нил прикусывает кончик языка, боясь, как может быть воспринято такое предложение, такое предложение от него, как раз когда он пообещал дать Эндрю время, оставить его в покое. — С одеждой?       Эндрю дергает головой, неясный отказ или согласие, и наклоняется вперед, с закрытыми глазами, будто плохо себя чувствует. Нил тут же делает шаг вперед, зависает совсем рядом, готовый поймать, но Эндрю не падает. Он отпускает плечо Нила и опускает пальцы к собственному запястью, под ткань кофты, и Нил не сразу понимает, что он избавляется от повязок.       — Сколько у тебя их? — невольно фыркает Нил, когда Эндрю протягивает ему четыре ножа, а следом и повязку с правой руки, пустую и легкую без остро заточенных лезвий.       — На всех хватит.       Нил принимает вторую повязку и складывает обе на крышке бака с грязным бельем, рядом с ножами. Ткань на удивление приятная наощупь, и Нил, не сдержавшись, провожает ее касанием, прежде чем повернуться обратно к Эндрю. Тот дышит тяжелее и накоренился опасно близко к полу, но что-то в выражении его лица подсказывает Нилу не пытаться перехватить его поперек груди и выровнять его положение.       — Подойди.       Нил послушно делает шаг вперед и замирает напротив, когда Эндрю, наклонившись еще немного, упирается потным лбом в его обнаженный живот.       Мышцы невольно напрягаются, и Нил сдерживает удивленный вдох крепко сцепленными зубами, и точно не пытается запомнить то, как ощущается шелк чужих волос напротив его кожи. Это неожиданно, но еще больше удивляет то, что Нил не чувствует и следа того пожара, накрывшего его, когда Эндрю водил пальцами по его шрамам. Вместо этого его вены тонут в чем-то тихом, почти умиротворенном, и Нил стискивает кулак, чтобы не провести по спутанным прядям Эндрю, аккуратно расплести завитки узелков и поиграть с тонкими концами светлых волос. Не так часто, но время от времени он помогал матери укладывать волосы в простые косы или не особо изящные пучки, и хотя длина волос Эндрю и вполовину не соответствует той, что была у Мэри, Нил не может удержаться от глупой слепой фантазии: волосы Эндрю в его руках, маленькие, совсем короткие косички, торчащие в разные стороны как залитые гелем шипы Мэтта.       Нил щиплет себя за бедро, прогоняя ничтожные мысли. Он тщательно сглаживает выражение своего лица до чего-то нейтрального, проверяя, не понял ли Эндрю, о чем он думает, но Эндрю явно не до него.       Обретя новую опору, Эндрю освобождает руки, медленно и осторожно отцепляя их от бортика ванной, прежде чем поднести к своему поясу и не с первой попытки дрожащими пальцами расстегнуть штаны. Нил поспешно отводит взгляд в сторону, когда понимает, что тот пытается сделать, и только шорох и то, как неровное дыхание Эндрю касается его пупка, говорит ему о том, сколько сил у Эндрю уходит на попытку избавления от штанов.       Спустя несколько минут он справляется с этим и отстраняется вновь, и Нил старается не хмуриться из-за отсутствия контакта; Эндрю болен. Он выглядит просто ужасно, пахнет кислым потом и рвотой и чувствует себя соответствующе, судя по излому сведенных бровей. Было бы не просто эгоистично, было бы по-настоящему отвратительно настаивать на прикосновениях в такой момент. Нил бы скорее отрубил себе пальцы. Или сломал, мелькает случайная мысль вместе с короткой вспышкой искаженного болью лица Фрэдди.       Эндрю тыкает его пальцем в живот. Нил морщится и опускает взгляд, но смотрит в лицо Эндрю и не сантиметром ниже.       — Душ, — напоминает Эндрю.       Нил не указывает на то, что он все еще в кофте и, кажется, боксерах.       — Выше талии?       — Под плечами.       Нил спокойно принимает новые инструкции и наклоняется, помогая Эндрю привстать и разворачивая его лицом к ванне. Нога Эндрю, непривычно бледная без извечных черных штанов, стукается о бортик трижды, прежде чем ему удастся удачно ее перекинуть, ступив внутрь ванны. Нил стыдливо отворачивается, заметив россыпь едва заметных веснушек на его бедре, и складывает эту информацию туда же, где хранит краткую сводку о родинках, татуировках и шрамах Эндрю. Почти как его папка, посвященная Кевину и Рико, но без физического воплощения, любые доказательства его одержимости — только в его голове.       Нил надеется, что там их никто никогда не отыщет.       Эндрю опирается на холодный кафель, и Нил выпускает его из своих рук. Эндрю тяжело приваливается к стене плечом и медленно соскальзывает по ней на дно ванны, пока не сядет. Дрожь вновь пробегает по его телу, сильная и крупная, и Эндрю трясет, когда он упирается ладонью в дно. Нил тут же достает лейку для душа и, направив ее в противоположный от Эндрю угол, включает воду — сначала всегда идет холодная, и он регулирует ее до приятно теплой. Тыльная сторона его руки покрывается мурашками от тепла, и Нил позволяет себе поиграться с водой еще немного, слушая, как Эндрю выворачивает желудок в, вероятно, сотый раз за сегодня.       Когда звуки стихают, Нил придвигает лейку ближе к Эндрю, и тот слабо моргает в ее направлении, после чего берет трясущимися пальцами и смывает остатки рвоты в канализацию.       — Мне выйти? — уточняет Нил, и невольно удивляется, когда Эндрю качает головой.       — Нет, — повторяет Эндрю, уже вслух, возможно, вспомнив, как до этого Нил попросил прямо озвучить свое согласие, или как он сам просил его о том же, хотя вероятнее всего то, что ни вспомнить что-то, ни думать о чем-то конкретном сейчас Эндрю не может вовсе.       Нил послушно остается. Он закрывает тканевую шторку, предоставляя Эндрю слабое уединение, и вскоре Эндрю пользуется этим, избавляясь от одежды, в которой вошел в душ. Спутанный комок с шлепком плюхается на пол, недалеко от коврика для ног, и Нил, опустив голову, подбирает его грязные вещи и кладет их рядом с баком для грязного белья.       Прислонившись к стене, Нил следует примеру Эндрю и снимает с себя надоевшие промокшие джинсы и кладет их поверх вещей Эндрю вместе с футболкой, которую снял раньше.       Намочив край полотенце теплой водой из крана, он проходится им по своей обнаженной коже и надеется, что этого хватит, чтобы не слечь с простудой. После Нил, оглянувшись в сторону шторки и убедившись, что Эндрю не собирается в ближайшее время выходить, торопливо снимает с себя мокрые боксеры и заменяет их сухими.       Он облегченно вздыхает, надев сухие спортивные штаны и одну из своих старых футболок и, за неимением других занятий, сушит волосы феном, пока ждет, когда Эндрю закончит. От потока горячего воздуха он согревается почти полностью, и вскоре откладывает фен в сторону, встряхнув головой в надежде, что это поможет волосам лечь ровнее.       — Нил.       Нил тут же оборачивается, услышав хрипловатый голос Эндрю, и делает шаг в сторону ванны, но все еще держит дистанцию.       — Да?       — Закрой глаза.       Что-то внутри Нила настороженно оскаливается от такого приказа, но Нил силой загоняет недоверие обратно и послушно закрывает глаза.       — Мне подойти?       — Да.       Он выставляет руки вперед и подходит ближе, остановившись, когда пальцев касается шторка. Поколебавшись, он одергивает ее в сторону, медленно, чтобы Эндрю мог остановить его, если захочет, но Эндрю не останавливает.       Вместо этого он вкладывает нечто продолговатое в руки Нила, и Нил, покрутив это и тщательно пройдясь пальцами по выпуклым углам, понимает, что это одна из бутылок, стоящих на краю ванны.       — Это… — Нил подносит бутылку к носу, но не узнает запах.       — Шампунь.       — О, — выдыхает Нил, и несколько заторможенно повторяет. — Шампунь.       Внезапно его мысли о волосах Эндрю возвращаются, нет, нападают с новой силой, и Нил стискивает бутылку в своих руках до легкого скрипа прежде чем понимает, что делает, и заставляет себя отпустить.       Нил медлит, боясь, что не так понял то, о чем просит его Эндрю.       — Что я, м, — Нил тушуется. — Что я должен с ним делать?       — Много вариантов?       Нил поджимает губы. Он сдвигает пальцы выше и нащупывает клапан, поддевает его ногтем. С щелчком тот открывается, и Нил наклоняет бутылку, предварительно нащупав центр собственной ладони.       — Тебе придется направлять мои руки, — предупреждает он, и Эндрю издает неясный звук, который Нил интерпретирует как очередную саркастическую фразу, погибшую еще в зародыше.       Отложив шампунь на бортик, Нил вспенивает субстанцию в руках, а после вслепую подталкивает их в сторону Эндрю, пытаясь найти нечто похожее на мягкость влажных волос.       — Ниже. Левее. Опускай.       Нил опускает руки и первые секунды не двигает ими: сложно сказать, кому он дает время привыкнуть, Эндрю или себе. Может, им обоим. Нилу точно требуется время, чтобы осознать полноту текстуры под своими ладонями и мгновенно решить, что это ощущение может соперничать с весом ракетки для экси. Медленно, он надавливает кончиками пальцев на волосы Эндрю, едва заметно раздвигая пряди, проникая внутрь и пробиваясь к корням аккуратным скольжением.       Эндрю молчит, а Нил не видит, куда бредут его руки, и может только надеяться, что делает это правильно, что это приятно, и что Эндрю не заставляет себя терпеть его неуклюжие касания только потому что сам не в силах вскинуть руки достаточно высоко, чтобы заняться этим.       — Можешь выдавить еще? — Нил опускает одну ладонь и, кажется, оставляет след из пены на кончике носа Эндрю.       Он отдергивает пальцы, чувствуя, как Эндрю фыркает.       Теплые пальцы смыкаются на его запястье и тянут ниже, и вскоре он возвращается к нанесению шампуня, в этот раз переходя к затылку. Здесь волосы у Эндрю короче, не набралось бы даже на самую крошечную косичку в мире, и Нил с тщательно скрываемым удовольствием проходится кончиками ногтей по ним, массируя кожу. Эндрю не одергивает его, и Нил продолжает, пока не спустится вплоть до шеи — он проводит ногтями и там тоже, и внезапно чувствует легкую дрожь, не ту, что говорила о холоде и предвещала рвоту, а совсем другую.       Нил, заинтригованный, повторяет движение, но его прерывает голос Эндрю.       — Хватит.       Нил отнимает пальцы и застывает с неловко занесенными руками, пока Эндрю не вложит в его ладонь лейку и не постучит по ней с, как предполагает Нил, очень выразительным выражением лица.       Напор привычно слабый, и несколько минут уходит на то, чтобы тщательно вымыть все остатки мыла из волос Эндрю. Нил старается не давить ногтями, как делал раньше, и вместо этого упирается в пряди подушечками пальцев, наклоняясь вперед чтобы промыть волосы и с другой стороны тоже. Эндрю молчаливо опускает голову, облегчая ему задачу, и если Нил случайно попадает ему в лицо пеной, он этого так и не упоминает.       Зато внезапно начинает говорить о другом.       — Ты не носишь мою футболку.       Руки Нила замирают всего на секунду. Эндрю этого точно не заметил.       Нил продолжает неторопливо перебирать мокрые волосы.       — Она мне большая.       Как и большинство других его футболок, не уточняет Нил.       Он не признается, что хранит футболку Эндрю в целлофановом пакете на дне своей старой потрепанной сумки.       Эндрю мычит нечто невнятное, возможно, из-за того, что Нил случайно или нет направляет воду прямо ему в лицо, стараясь замять тему.       Нил издает удивленный звук и едва не выпускает лейку, когда Эндрю, воспользовавшись его временной слепотой, осыпает его брызгами в ответ.       Нил хмурится в его сторону или, вернее, в ту сторону, где почти наверняка сидит Эндрю, и выжидает несколько секунд, прежде чем вернуться на прежнее место и продолжить работу.       — Ты сам ее выбрал, — блекло отмечает Эндрю, и Нил не сразу понимает, что тот вновь говорит о футболке.       — Да, — соглашается он, признав, что ему не удастся уйти от этого разговора. — Я хотел эту футболку, и хочу сейчас.       Эндрю качает головой, будто с недоверием или негодованием.       — Это дерьмовая футболка.       — Это твоя футболка.       Это заставляет Эндрю смолкнуть, но ненадолго. Хотя он звучит четче, чем раньше, Нил всё еще чувствует то непомерное количество усилий, которое он вкладывает в формирование полноценных предложений, и поджимает губы, чтобы не попросить его поберечь себя и помолчать.       — Она из комиссионного магазина. Ее носили другие. Она грязная.       Нил выключает воду.       — Мне она нравится, — более твердо, чем ожидал от себя, говорит Нил. Некая защитная реакция активируется не столько из-за футболки, сколько из-за слов Эндрю, таких простых и таких острых одновременно, явно направленных не против вкуса Нила в одежде. — Теперь это моя футболка, а мне принадлежит не так много вещей. Я никогда от нее не избавлюсь.       Если у Эндрю есть какие-то возражения, он так их и не озвучивает. Нил протягивает лейку ему и делает шаг назад, когда Эндрю принимает ее.       — Не выходи. Я принесу тебе одежду. Неясный звук свидетельствует о том, что Эндрю плевать, что он будет делать, и Нил разворачивается.       Он открывает глаза только с щелчком закрывшейся за ним двери. Нил невольно выдыхает. В коридоре не так влажно, слегка прохладно после тепла душной ванной комнаты. Нужно найти Эндрю что-нибудь потеплее, думает он, и перешагивает ноги Кевина, полуразвалившегося на кровати.       — О, ты вернулся. Тренировка? — он заинтересованно вскидывает голову.       Нил бегло осматривает его и приходит к удивительному выводу, что Кевин трезв. Возможно, идея Ваймака пристроить Тею в магазин на полный день была не такой уж плохой.       — Может, позже, — отмахивается Нил, хотя знает, что не станет даже пытаться уговорить Эндрю поехать с ними в таком состоянии, а без себя Эндрю едва ли отпустит Кевина.       Кевин хмурится.       — Ладно, — явно не убежденно тянет он, и хмурится еще больше, когда Нил распахивает дверцы шкафа. — Это полки Эндрю.       — Я знаю.       Нил ничего не добавляет, и Кевин ни о чем не спрашивает, хотя Нил не сомневается, что он молчаливо делает выводы.       Мягкие спортивные штаны, теплые носки. Нил находит необходимое почти сразу же: вещи Эндрю аккуратно сложены, стопка за стопкой, и оттого еще больше в глаза бросается смятый уголок чего-то бордового среди черных рядов.       Нил, поддавшись любопытству, тянет за него, и из стопки выпадает футболка. Она кажется Нилу вполне обычной до тех пор, пока он не развернет ее полностью.       Дыхание Нила сбивается, а сердце отстает от привычного счета всего на шаг.       Пальцы впиваются в ткань на рукавах, растягивая перед футболки.       Так и не скажешь, что некогда он был запачкан кровью.       Единственное, что выдает его — аккуратные стежки в цвет футболки, один за другим, где нож Эндрю порезал и ткань, и грудь Нила.       Нил отпускает футболку, оставив ее висеть в левой руке, а правую прикладывает чуть ниже ключиц, к выпуклому шраму, еще не до конца сформировавшемуся.       Должно быть больно, но вместо этого ровно под ним отчего-то тепло. ***       — Мы почти начали думать, что ты умер, — объявляет Мэтт, когда Нил все же спускается вниз и садится за стол. Ему не казалось, что прошло так уж много времени, но за столом помимо Дэн и Мэтта материализовалась Тея, открытая бутылка пива и Ваймак.       — Нет, — просто отвечает Нил. — Чай?       Дэн кривится.       — Мы грели его трижды. С тебя на тридцать долларов в коробку больше.       — Коробку? — уточняет Тея, и Дэн оглядывается на нее с чем-то средним между дружелюбной улыбкой и попыткой одним лишь взглядом спросить, что она вообще здесь делает и почему думает, что имеет право говорить.       — Мы скидываемся на оплату счетов, — коротко поясняет она, и чувство неловкости такое осязаемое, что Нил почти может его потрогать.       — Коробка, — Ваймак дном бутылки указывает в сторону полки, где лежит коробка, и Тея понимающе кивает, проследив за направлением.       — Я… обязательно внесу свою часть, — скомканно говорит она, и Дэн улыбается еще более натужно. Мэтт сжимает ее бедро под столом, и она накрывает его руку своей, переплетая их пальцы. Нил отводит взгляд.       Он ставит чайник в четвертый раз, и тот шумит так яростно, что Ваймак не сразу замечает свой звонящий телефон.       Он тут же откладывает бутылку.       Дэн наклоняется ближе к нему и пытается заглянуть в экран.       — Элисон? — с поддельным равнодушием спрашивает она.       Ваймак качает головой, и что-то в его взгляде заставляет желудок Нила сжаться.       — Джереми.       Незнакомое имя заставляет Мэтта выругаться, а Дэн приподняться. Нил только спустя несколько секунд вспоминает, где слышал его раньше. И видел.       Джереми, коп. Так его записал Эндрю в его телефоне.       — Да, — Ваймак прикладывает телефон к уху.       Чайник неторопливо закипает и выключается с тихим щелчком, почти беззвучным.       Телефон Ваймака падает на пол с куда более громким треском.       — О господи, — Дэн хватает воздух ртом, а Мэтт роняет стул, когда бросается вперед и подхватывает внезапно пошатнувшегося на собственном табурете Ваймака. — Что там? Тренер, что там? Что случилось?       Губы Ваймака приоткрыты, но из них не вырывается ни звука, лишь глухие вдохи и выдохи. Его рука дрожит, когда он вскидывает ее и прижимает мозолистую ладонь к глазам, будто не в силах вынести желтоватого света лампы или того, что сказал ему Джереми по телефону.       Мэтт подбирает телефон с пола и ставит на громкую связь, случайно или нет.       — Простите, Ваймак. Я… я должен был предупредить вас. Я напишу вам адрес, они… Они еще не забрали тело. Сейчас приедут криминалисты, будут осматривать место. Пока… пока не ясно, но подозрения на самоубийство.       Мэтт подносит телефону к лицу.       — Кто, Джер? Кто?       Пауза совсем недолгая.       — Сет. Он мертв. Мне жаль, Мэтт. Мне так жаль. ***       — Спасибо, — Джереми хлопает того, кто придержал для него оградительную ленту, по плечу, но разглядеть лица сделавшего этого человека не может. Перед глазами стоит одна картина, одна из сотни, бывает и хуже, честно, но куда хуже, если он знал этого человека еще тогда, когда тот был жив?       Не то чтобы близко. Соседское дружелюбие, в основном простая вежливость, пару раз помогал вытаскивать из камеры предварительного задержания и приходил на щедрый шумный обед в качестве своеобразной оплаты.       А теперь Сет мертв.       И Джереми пытается не думать о Джошуа, той кровавой каше, оставшейся от него, и той кровавой каши, что осталась от него самого, когда он узнал, и не может.       Бедный Ваймак. Бедная семья. Бедные лисы.       Джереми прижимает ладонь к стене, опирается на нее всего мгновение, пытается набраться достаточно сил, чтобы выпрямиться и продолжить работу, когда замечает тень.       И тень замечает его в ответ. Нет, она наблюдала за ним еще до того, как в ее сторону повернулся он.       А теперь тень поспешно опускает глаза и исчезает за поворотом.       Джереми чертыхается. Он не колеблется, когда срывается с места, держа одну руку на закрытой кобуре пистолета.       — Жан!       Тень замедляет шаг, а затем останавливается вовсе, когда слышит звук снимаемого предохранителя.       — Стоять!       Тень вскидывает руки и медленно, неторопливо и почти поддразнивающе разворачивается на месте. Кривая ухмылка могла бы разозлить, если бы не стоящая в глазах пустота.       — Жан, — Джереми повторяет имя мягче, почти умоляюще, и опускает пистолет, но не решается убрать его обратно в кобуру.       — Да, Джереми?       Собственное имя с этим акцентом гарантировано немного сводит его с ума в хороший день, но сегодня от раскатистой «р» почти тошно, и Жан, кажется, понимает это без слов, потому что ухмылка срывается, и остаются только сведенные от напряжения скулы.       — Скажи, что ты не причастен.       Жан отвечает почти сразу.       — Я не причастен.       С горьким привкусом во рту Джереми качает головой; он хотел бы верить ему, но не может, не после того, что увидел, не со знанием, что Сет никогда не вернется домой.       Жан наклоняет голову набок, в его взгляде мелькает что-то почти задумчивое.       — Если хочешь найти виноватых, поищи среди лисов. Некоторые из них виноваты не меньше и не больше, чем я. Если бы не они, этот идиот никогда бы не оказался под ударом…       Сердце Джереми неприятно сжимается.       — Под чьи ударом, Жан? — шепчет он, чувствуя, что уже знает ответ.       Жан награждает его взглядом.       — Рико. Он вернулся.