fucking foxes.

      — Не делайте вид, что вам не плевать на то, что было в предыдущей главе, — он откидывается назад, сигарета свисает между губ — кажется, еще немного, и она сорвется, еще немного, и сорвется он.       Сет разжимает губы, и сигарета падает на темную плитку, так и не зажженная.       В предыдущей главе: Аарон переезжает в общежитие, с вещами ему помогают Эндрю, Нил, Кевин и Ваймак. Кейтлин удивляет его, появившись на пороге его комнаты и заявив, что выбрала этот университет, а не тот, что предпочли бы ее родители. Уже без Аарона, все остальные возвращаются домой, где Эндрю предлагает Нилу переехать в их комнату и занять освободившуюся койку. Нил соглашается, но чувствует себя странно смущенным, слишком взбудораженным. Он обменивает свои шрамы на татуировки Эндрю и понимает, что его влечет к Эндрю. ***       Темно-синие комбинезоны сидят свободно, пятна от машинного масла и грязи из-под колес автомобилей росчерками проходятся по ногам одних и по рукам других.       Большинство — мужчины сильно старше, и их животы выпирают из-под маек совсем не так, как жмется к ткани пресс Эндрю.       Нил все равно разглядывает их.       Это не дает никакого результата, ни намека даже на крошечный интерес в глубине желудка, никакой искры и уж точно нет пламени, что охватило его, когда он стоял напротив Эндрю без футболки.       Нил не сдается.       В мастерской почти нет никого его возраста, самому младшему члену коллектива механиков больше двадцати, и он по совпадению самый высокий в команде. Нил бы не назвал его привлекательным: это не та врожденная красота Элисон или Кевина, скорее простое, обычное лицо, на которое ты не посмотришь дважды в толпе.       Становится лучше, когда этот мужчина, Майк, улыбается: из-за его зубов, выступающих не ровным рядом, а в случайном порядке то позади, то впереди друг друга, это почти очаровательно; по крайней мере, Нил слышал, как другие поддразнивали его за «детскую» улыбку.       Сам он не находит ее ни очаровательной, ни детской, ни какой-то еще. Это просто рот. Форма лица и губ, изгибы ямочек и провалы зубов, ничего необычного, ничего цепляющего, обычная анатомия.       Нил пытается сильнее.       Он вглядывается в потные лбы и грязные руки, но в лучшем случае чувствует легкую брезгливость, не больше, поскольку сам частично покрыт маслом и пылью.       Если кто-то и замечает его пристальное внимание, никто не акцентирует на этом внимание. За те несколько недель, что Нил работает с ними, они привыкли видеть его рядом с Робом и знали, что тот обучает его обращению с машиной по собственной инициативе, в то время как его настоящие обязанности заключались в другом.       — Ты не слушаешь, — Роб хмурится и пихает его кулаком в плечо, грубо и беспощадно.       Нил хмурится, но его руки заняты, и он не может ответить на толчок, поэтому лишь одаривает его пристальным взглядом.       — Слушаю, — возражает он.       — Ты отвлекаешься, — он наклоняется, вглядываясь в лицо Нила, и тот, избегая чужого внимания, закатывается обратно под машину.       Ему не слишком нравится ковыряться в ней вот так, снизу — его не покидает тошнотворное ощущение, что кронштейн в любой момент откажет, и машина упадет, придавив его к полу, оставив лишь ворох еще горячих внутренностей и выпученные глаза. Действительно нелепая смерть.       Но Роб настаивает, что копаться под капотом далеко не так увлекательно, как заглянуть к тачке «под юбку», и Нил не решается спорить с ним. Он аргументирует это тем, что когда-нибудь ему обязательно понадобятся полученные в мастерской навыки, и это ужасно напоминает то, как он оправдывал себя, когда учился наносить удар битой Ваймака и когда согласился играть вместе с Кевином в экси.       — В чем дело? В этом придурке?       Нил выглядывает, чтобы понять, о каком придурке идет речь, и Роб без предупреждения тыкает пальцем в его перевязанную щеку. Нил шипит и прячется обратно, руки безмолвно ноют, когда он вновь поднимает их, возвращаясь к работе.       — Надери ему задницу, парень, — советует Роб. — Они никогда не ожидают, что ты будешь бить в ответ. Целься в яйца. У меня была девушка, которая пользовалась этим трюком при любой стычке. Работало безотказно и не в мою пользу.       Нил морщится.       — Мне не интересно. И дело не в нем, — он заминается, однако в итоге стискивает губы.       Дело не в царапине и не в шраме, появления которого не избежать, но Эндрю явно причастен.       Роб издает тихий звук, похожий на выразительный вздох, и скрежет свидетельствует о том, что он поджигает одну из своих толстых, увесистых сигар. Облачко дыма забирается вниз, к Нилу, когда Роб опускает руку.       Нил нарочито кашляет.       — Да? Ну ладно. Могу показать пару приемчиков. Такому тонкому, как ты, лишним не будет.       — Нет, спасибо, — вежливо отвечает Нил, хотя признает, что в целом это не такая уж и плохая идея. Нет, он бы не стал применять их на Эндрю; это кажется пройденным этапом между ними, пусть Нил и признает, что ему не хватает оптимистичного настроя на то, что вспышек насилия между ними не повторится вовсе. Что-то подсказывает Нилу, что чрезмерная откровенность, будь то о его родителях, о которых он ему соврал, или о его внезапном открытии относительно самого себя, не будет хорошо воспринята Эндрю.       Но помимо Эндрю в мире полно других людей, людей, действительно заинтересованных в причинении вреда Нилу.       — Может, в следующий раз, — в итоге соглашается он, и в хриплом выдохе Роба распознает скрытый смех.       — Что, какие-то грандиозные планы на сегодняшний вечер? ***       В библиотеке ужасно неуютно.       Слишком тихо, и это должно расслаблять и способствовать чтению, однако Нила только напрягает еще больше такая тишина: он замечает каждый скрип и хлопок закрытой книги, шелест перевернутых страниц, приглушенные голоса студентов, склонившихся друг к другу за широким столом. Мурашки бегают по коже, и Нил отворачивается, прячась за собственным капюшоном от всего мира.       До закрытия не больше часа, и многие расставляют ненужные книги по местам или безуспешно пытаются утолкать в сумки те, что хотят взять с собой. Людей немного, и Нил проходит мимо них, не оборачиваясь.       Его пальцы скользят по корешкам книг. Он пренебрег предложением ассистента библиотекаря помочь ему с поиском, и потратил около пятнадцати минут на то, чтобы найти раздел с мифологией. К счастью, книги расставлены по алфавиту, и Нил быстро перемещается к букве «Г».       Несколько полок забиты пересказами мифов Древней Греции: есть тонкие книжки с картинками для детей, и Нил пролистывает их и возвращает на место. Хотя с иллюстрациями было бы легче понять, о чем пойдет речь в истории, он сомневается, что миф наподобие того, о котором ему рассказал Эндрю, не будет подвергнут цензуре.       Есть и пугающе толстые книги, с потертыми корешками и мелким шрифтом. Нил пытается достать одну, но та плотно зажата с обеих сторон соседками, такими же крупными книгами, и он бросает попытки.       В итоге он останавливается на увесистой, пусть и не слишком большой книге с темной обложкой и приемлемым размером шрифта, и уносит ее к одному из столов с компьютерами. Неприятная нервозность заставляет его вытереть влажные ладони о джинсы, и с немой насмешкой над самим собой Нил вспоминает о том, как волновался сильно меньше, вломившись в комнату близнецов и воспользовавшись ноутбуком Аарона для поиска информации о своем отце.       На всякий случай он оглядывается, хотя знает, что выбрал место подальше от центра зала и оставшихся в библиотеке людей.       Никто не смотрит.       Медленно, очень медленно, будто внезапно позабыв алфавит, Нил набирает в поисковой строке:       «Я гей?»       Поколебавшись, он выдыхает через рот и нажимает на ввод.       Первый же тест заставляет его раздраженно закрыть вкладку. Кто, блять, начинает с вопроса «Испытываете ли вы влечение к мужчинам?»       Нет. Да. Эндрю же мужчина. Но только Эндрю. Ему не нравятся механики в мастерской Роба, и ему не нравится сам Роб, хотя для своего возраста он находится в неплохой форме, и ему не нравится Мэтт вопреки его впечатляющим размерам, и ему точно не нравится Кевин, Сет, или, боже, Аарон. Только не Аарон. Не Ники. Не Ваймак.       Но в тесте нет варианта «только Эндрю», лишь сухие «да» или «нет», и Нил возвращается на страницу с ссылками и пробует другой сайт. Он не знает, вызвано ли его упрямое желание разобраться в этом вопросе, разобраться в себе последней отчаянной попыткой доказать, что он ошибся. Он был взбудоражен из-за дальней поездки, слегка помутил сознание дым сигарет, он действительно очень хотел получить ту футболку, что была на Эндрю. Сыграли гормоны или, с некоторым смущением добавляет Нил, тот факт, что в единственный раз, когда он прикоснулся к себе за последние полгода, его прервали и он так и не закончил процесс. Это действие организма, простой ответ на незаданный вопрос, обычная реакция на близость и наготу чужого тела.       Но Нил был на взводе еще когда выходил из машины, еще когда Эндрю следовал за ним попятам внутри дома, когда наблюдал за тем, как он складывает вещи.       Нил поджимает губы и опускает взгляд.       «Представь самого горячего человека, какого только можешь. Кто это?»       Его взгляд цепляется за «кто-то, кого я хорошо знаю» и «не важно, как этот человек выглядит».       Он выбирает первое.       Этот тест нравится ему куда больше, чем первый, хотя бы по тому, что ни разу не встречается прямой вопрос о том, привлекают ли его мужчины. Если бы он знал, то разве проходил бы все это? Вопросы построены на гипотетических ситуациях, и Нил справляется с ними лучше, чем ожидал, в основном выбирая самые нейтральные варианты. Поцеловал бы он кого-то своего пола, противоположного или не важен пол? Он бы не стал никого целовать. Кроме Эндрю. Возможно. Он еще не понял. Наверное. Он точно не представляет себе это прямо сейчас. Следующий вопрос.       Спустя пять минут девяносто процентов и слово асексуальность смотрят на него в ответ.       Это… он не уверен, что знает такое слово. Приходится открывать еще одну вкладку.       Он находит упоминание игральных карт, многозадачных людей и отсутствие сексуального влечения. Нил медлит на последнем пункте и открывает более развернутое пояснение, и оно сводится все к тому же. Он закрывает эту вкладку и возвращается к сайту с тестом, немного помедлив перед тем, как прочесть результаты полностью.       Особая связь, зажечь искру, правильный партнер в свое время. Нил коротко пробегается взглядом по тексту, прежде чем вновь споткнется о незнакомое слово.       Со вздохом он открывает третью вкладку. Демисексуальность.       — Люди, которые редко или вовсе не испытывают сексуальное влечение… — беззвучно проговаривает он, глаза перепрыгивают со строки на строку, пока его сердце постепенно набирает ритм. — …на основе внешнего вида, не чувствуют влечения после первой встречи. Склонны к зарождению сексуального влечения по мере формирования эмоциональной связи.       Нил тихим щелчком мыши закрывает Википедию.       Он откидывается на спинку стула и запрокидывает голову назад, сощурившись, когда яркий свет из лампы бьет по чувствительным глазам. Он не отводит взгляд, будто играя в заранее проигрышные гляделки; лампа отвечает ему суровым вызовом.       Это… похоже на правду. Наверное. Он все еще не уверен. Но это бы объяснило, почему Эндрю. Это бы объяснило, почему себя так чувствует Нил. Речь не идет о великой любви до гроба или каких-то чувствах в принципе: лишь о том, что его глупый организм принял первого, кому Нил смог приоткрыться, за сексуальный объект. Их сделка медленно, но верно убедила его, что за спиной Эндрю ему ничего не грозит — даже если порез на щеке все еще дает о себе знать тупой болью.       Эндрю пообещал защитить его от призраков прошлого, и, видимо, его мозг не смог придумать достойной расплаты, кроме немого желания, пробегающего мурашками по всему телу.       Все именно так. Он не доверяет Эндрю, но верит его слову достаточно, чтобы ослабить защиту, приспустить стены, снять футболку и показать шрамы, которые не видел никто, кроме него самого и зеркала в ванной. Чтобы рассказать правду, которую боялся произносить и наедине с собой. Чтобы украсть его сигареты, подарить глупый браслет. Ничего личного. Просто физическое влечение, выросшее из вынужденной близости, возникшей из сделки.       Но Нил не хочет Элисон.       Ему понравилось то, как скользили ее пальцы по его волосам, когда она помогала смыть краску и постричься — это было приятно и легко, однако попытка представить на ее месте другие руки заканчивается сбитым дыханием, румянцем у основания шеи, когда он напоминает себе, что все еще находится в библиотеке.       Элисон помогала ему обрабатывать раны и выбирать вещи, подсаживалась во время ужина рядом и просто болтала о разных мелочах; Элисон вклинилась в его жизнь также прочно, как и другие лисы, как и Эндрю — и Нил не может не морщиться, представляя ее напротив себя без футболки.       — Кхм.       Нил подпрыгивает на месте и оборачивается, рефлекторно закрывая браузер. Девушка позади него поправляет очки и выразительно постукивает пальцами по левому запястью, вокруг которого изгибается ремешок часов.       — Мы закрываемся через пятнадцать минут. Вы, — она одаривает монитор компьютера выразительным строгим взглядом, и Нил точно знает, что она видела, какой сайт он так поспешно закрыл. Он игнорирует жар в груди. — Закончили?       Нил прочищает горло.       — Да, — он не спешит вставать и выдавливает кривую неубедительную улыбку. — Я почти закончил.       Она награждает его еще одним долгим взглядом, однако вскоре кивает и растворяется среди полок.       Нил выдыхает и открывает браузер снова. Поколебавшись, он фотографирует результат теста на телефон и убирает его в карман, после чего стирает все свидетельства своих исследований и покидает библиотеку, не забыв оформить книгу, которую взял с собой.       Ему будет о чем подумать дома. ***       Дома подумать не выходит.       Нил уворачивается от бокала, с треском разбивающегося о стену, и чувствует фантомно дежавю, когда вскидывает голову и находит рассерженную Элисон. Как и в прошлый раз, когда она едва не задела его вазой, изначально бросок подразумевался не для него — он вообще ни для кого не подразумевался, ей просто нужно было выплеснуть кипящую злость в действие, и теперь это действие осколками покрывает ковер.       Нил настороженно оглядывает обстановку.       Ваймак потирает переносицу одной рукой, пока другую держит выставленной вперед, будто сдерживая Элисон только силой мысли. Причина ее гнева находится также быстро: из-за плеча Ваймака выглядывает Тея, с поджатыми губами и наполненной сумкой в руках.       — Она здесь не останется, — заявляет Элисон, и прежде, чем Ваймак успеет открыть рот, холодно добавляет. — Мне плевать. Мне плевать, что ей некуда пойти, что ее выгнали из дома. Здесь ей не рады. Живот еще не видно, она может пораздвигать ноги и заработать на комнату в мотеле. Кажется, ни на что другое она все равно не годится.       — «Она» прямо здесь, — Тея вскидывает ладонь и машет Элисон.       От этого щеки Элисон вспыхивают яростными алыми пятнами, и она сжимает кулаки, но упрямо смотрит Ваймаку в лицо.       Нил осторожно смещается ближе к лестнице, однако не решается подняться; каков шанс, что придется разнимать их?       — Элисон, — строгий тон Ваймака заставляет Нила нахмуриться, а Элисон не ведет и бровью, твердо стоя на месте.       — Что? — требует она, и делает шаг вперед, вставая грудь к груди Ваймака. Нил никогда не замечал, что они примерно одного роста, Ваймак на пару сантиметров выше, и выражения их лиц тоже в чем-то схожи: возможно, дело в непробиваемой уверенности в своей правде, готовности отстаивать мнение, даже если и неправильное, до самого конца. — Что? Не делайте вид, что все мы не знаем, к чему это приведет. Нил…       Она одаривает его коротким взглядом, словно просто отмечая его присутствие, но Нил видит занесенный кулак до того, как тот опустится, знает, что ее слова нанесут удар и ничего не может сделать, чтобы увернуться.       — Тоже не планировал остаться. Краска для волос, линзы для глаз. Не говорите, что вы не заметили этого. И что теперь? Он переехал в комнату к Монстру, живет вместе с нами уже четыре месяца. С ней будет точно также.       Тея оборачивается на Нила, будто действительно удивившись, услышав о краске и линзах, и Нил отвечает ей пристальным взглядом, которого хватает, чтобы заставить ее отвернуться.       Что-то неприятно сворачивается в его груди, поджимает края поближе к центру. Ваймак и так знал и про цвет волос, и, вероятно, про линзы, и никто другой не услышал слова Элисон, но ее целенаправленное решение использовать правду Нила только для того, чтобы уязвить Ваймака, невольно заставляет его взглянуть на браслет на своем запястье.       В последнее время Нил привык ассоциировать его с Эндрю. Он позабыл, что изначально браслеты предназначались ему, Элисон и Дэн. И хотя голубая полоска обвивает тонкое запястье Элисон, Нил внезапно чувствует желание расчесать кожу под своим, снять его и положить в карман.       Он внезапно чувствует себя глупо за то, что придал так много смысла паре бусин и леске.       Элисон не останавливается. Как заведенный механизм, она продолжает говорить и говорить, выплевывать реплики, словно если не пронзит каждого своим словом, то выйдет проигравшей из битвы, существующей только в ее голове.       — О, да, она всего на пару недель, а потом она будет рожать посреди гостиной под чутким руководством Рене и ее молитв. Может, Ники составит ей компанию и они споют хором, пока мы будем возиться с тазиками и ножницами. Кто примет ребенка? Думаю, Аарон будет в восторге, если его выдернут из университета для настоящей практики. Или можем понадеяться на судьбу и доверить все Эндрю: резанет кесарево вплоть до сонной артерии ребенка. Ему не в первый раз бросаться ножами. Ну, как вам план? Нравится?       Тея бледнеет с каждым словом, будто проигрывает описанные события в голове как фильм, ее рука взлетает и прижимается к животу в защитном жесте. Элисон замечает это. Конечно, она замечает. Это только распыляет ее злость, ее отвращение, ее боль, так искусно замаскированную под попытку ранить других, что и от этого ей тоже больно.       Она точно знает, что делает, когда говорит это, и знает, что каждая фраза обоюдоострая.       Она вскидывает подбородок, проглатывая свои чувства, но не свои слова. Подбородок Ваймака напряженный, слишком жесткий, и внезапно Нилу становится плохо: кулаки Ваймака сжаты, и его выражение лица так похоже на выражение лица Натана, что Нил трусливо делает шаг назад, спотыкаясь о лестницу, цепляясь за перила.       — Лучше бы вам это нравилось, — цедит Элисон, делая шаг назад, не сдаваясь, а покидая с победой поле боя. — Потому что так все и будет. Ты позволишь остаться ей на неделю, и она останется здесь навсегда. Ей здесь не рады.       — Это решаешь не ты, — тон Ваймака стальной, почти опасный. Нил отступает ближе к стене, прижимает пальцы к потертым обоям, старой штукатурке под ними. — Это мой дом, Элисон. Ты живешь здесь также бесправно, как и Нил. Как и Мэтт. И если ты хочешь начать выгонять кого-то из дома, то начни с себя.       Ваймак не бьет. Не физически.       Но нет ничего более жестокого, чем то, что он только что сказал.       Нил помнит, как он до конца отстаивал, что не будет ставить ультиматум Сету, когда его депрессия тащила всех жителей дома ко дну.       Помнит, как защищал его самого, когда Эндрю настаивал на том, чтобы от него избавиться.       Помнит, как не злился на Аарона, когда тот дал понять, что не собирается вкладывать свои деньги в общие счета, когда вспылил также сильно, как Элисон.       Помнит, что Ваймаку даже в голову не пришло выгнать Эндрю, когда тот совсем недавно оставил след Нилу ножом. Хотя лисы обсуждали это. Нил не помнит подробностей, но уверен, что тема того, безопасно ли находится в одном доме с Эндрю, всплывала не один раз.       Это предательство. Позволить Сету, Эндрю, Аарону, Нилу уйти от последствий, но намекнуть на то, чтобы Элисон ушла.       Это предательство, и оно отражается так ясно в глазах Элисон, внезапно растерянных, внезапно пустых, что Нил, игнорируя вплетенные в кости позывы страха, выпрямляется, почти делает шаг вперед.       Это предательство, и даже Тея неуверенно заламывает кисти ладоней, ее взгляд бегает по лицу Элисон почти виновато, но она не заявляет, что уйдет. Она молчит.       И Нил видит, как в этой тишине, в безмерной глубине пропасти посреди гостиной Элисон собирает себя обратно по кусочкам. Плечи распрямляются, ладони мягко разжимаются, влага в глазах застывает льдом, неприступным и таким холодным, что страшно становится по совсем другим причинам.       — Отлично, — ее голос блеклый, но не лишенный достоинства. Она прямо и бесстрашно встречает взгляд Ваймака, когда говорит это, и огибает диван стороной, направляясь к лестнице. Она не оборачивается и не тормозит перед Нилом, минуя его.       Часть Нила хочет остаться здесь, внизу. Часть хочет обойти Тею и заглянуть Ваймаку в лицо, узнать, остался ли там гнев, сменился ли он печалью, есть ли там лишь гнилое равнодушие. Часть его хочет спросить, как он мог. Как он мог отнять у кого-то дом, отнять у Элисон.       Нил поджимает губы.       Разочарование, незнакомое и зыбкое, засасывает его. Он оглядывается на то, как позволил Ваймаку красить себе волосы, как позволил себе обращаться к нему за помощью из раза в раз, и не может не думать о том, что то, что он принял за безоговорочное согласие, всегда было лотереей, и до этого ему удавалось выбивать лишь счастливый билет.       Ваймак вздыхает. Воздух выходит из его тела с толчком, заставляющим его осесть на краю дивана, вплести пальцы в короткие жесткие волосы.       — Можешь остаться, — говорит он Тее, и та неловко кивает, с сомнением осматривая пол под своими ногами, будто он расколется в любой момент и заберет ее с собой. — С Элисон я разберусь.       — Есть еще Сет, — сухо напоминает Нил, и Ваймак вздрагивает, словно только сейчас его заметив. Нил не отворачивается от его взгляда, хотя хочет. — И Кевин. Выгоним их тоже?       — Малыш, — Ваймак морщится, но впервые для Нила прозвище звучит отталкивающе, неискренне, хотя тон все тот же, лицо и голос принадлежат тому же человеку, но что-то неправильно, что-то не то, и Нила тошнит от этой разницы.       Он не дает Ваймаку шанса ответить.       — Или просто подождем, когда они сами уйдут, — Нил кивает в сторону ушедешей Элисон. — Думаю, если подселить сюда отца Мэтта, то он тоже рано или поздно съедет. От Дэн избавиться сложнее, но…       — Хватит.       Нил вздрагивает, когда Ваймак поднимается с места, и прежде, чем успеет осознать, пригибается и делает шаг назад, ударяясь спиной о стену позади себя.       Ваймак замирает.       Нил не вглядывается в его выражение лица, потому что уже знает, что не найдет там агрессии, что ее там не было изначально, что он испугался призрака из прошлого, а не мужчины перед собой, но объяснить это голове куда проще, чем скачущему сердцу и дрожащим рукам.       Нил качает головой и настороженно делает шаг назад, еще два, а после разворачивается спиной к гостиной и бегом преодолевает оставшиеся ступени до второго этажа. Здесь дышать легче, но прогнать дрожь не так просто.       Дверь в комнату девочек и Ники распахнута настежь, и Нил не удивляется, когда замечает Элисон, решительно складывающую вещи в голубой чемодан. Мэтт и Дэн, в обнимку сидевшие на кровати Дэн, неловко переглядываются, будто не совсем уверены, что происходит, и тем более не имеют понятия, как это остановить.       — Элисон, — Мэтт аккуратно выкатывается из рук Дэн и встает с кровати, делая шаг вперед. — Что, черт возьми, произошло?       Элисон не отвечает. Дорогие рубашки, изысканные платья, мятые шорты летят одним комком внутрь чемодана.       — Эл, — вновь пытается Мэтт, его тон смягчается, когда он подходит ближе и хватает чужое запястье, слишком маленькое в его больших пальцах.       Это заставляет Элисон замереть, замедлиться. Ее грудная клетка вздымается так быстро, будто каждый вдох причиняет ей боль, и ярость на ее лице больше не скрыта показным холодом, когда она упирается ладонью в грудь Мэтта и толкает его.       Бесполезный жест. Мэтт даже не моргает. Словно обеспокоенный старший брат, он сжимает запястье Элисон крепче в своей ладони, успокаивающе поглаживая большим пальцем кожу.       — Мне здесь больше не рады, — выдавливает она, когда понимает, что избавиться от Мэтта не выйдет.       Дэн наклоняется вперед со сведенными бровями.       — Что? Что это значит?       Элисон едва заметно обмякает, становится податливее, не такой суровой, однако все такой же решительной.       — То. Наш дорогой Тренер решил, что какая-то шлюха ему дороже, чем трое его… подопечных, — Нил видит тот момент, в который она проглатывает слово «детей». — Ну, двое. Сет, наверное, в восторге, что его игрушка для траха переезжает сюда. Вам лучше предупредить Кевина, прежде чем он спуститься вниз и сам узнает, что эта тварь теперь живет здесь.       Она бросает джинсы внутрь чемодана. Дэн поднимается с кровати и, минуя своего парня, захватывает Элисон в объятия. Мэтт не выпускает ее руки. Нил стоит на пороге, вцепившись пальцами в дверной косяк.       Элисон прикрывает глаза, всего на секунду. Когда кажется, что она может осесть на пол или на кровать, забыть о сборе вещей и о том, что собирается неизвестно куда уйти, Дэн подает голос.       — Это бред какой-то, — бормочет она. — Тренер не… он же не мог просто… выгнать тебя, да? Он не… он не сделал бы этого. Наверное, ты не так поняла его.       Элисон вырывается из объятий Дэн и отступает на шаг.       — Конечно, — ее тон ядовитый, а глаза опасно блестят. — Конечно, ты будешь защищать его. Очнись, Дэн. Для тебя он может быть и Тренер, и даже отец, если верить документам, но, в конце концов, он просто мужчина. Не удивлюсь, если единственная причина, по которой он хочет, чтобы эта сука осталась, это чтобы самому выебать ее.       Дэн вздрагивает, то ли от удивления, то ли от отвращения.       — Как ты можешь так говорить? — ошеломленно спрашивает она, и Нил видит, что это только подпитывает пламя гнева Элисон.       — Дэн, — Мэтт предупреждающе качает головой.       — Он дал тебе крышу над головой, — Дэн качает головой, будто не веря, что Элисон действительно способна думать такое о Ваймаке. — Он принял тебя, когда ты от всего отказалась. Он не…       — Он не что? Не обычный мужлан? — Элисон коротко смеется. — Все они такие. Разве ты этого не понимаешь? Удивительно. И кто еще из нас двоих продает свою задницу с одиннадцати лет, чтобы выжить?       — Элисон, — теперь предупреждение в голосе Мэтта направлено на Элисон, и оно более резкое, недовольное. Мэтт хмурится и делает шаг вперед, загораживая Дэн своей спиной. — Ты злишься. Прекрати. Потом ты пожалеешь об этом.       — Это угроза?       Мэтт медленно качает головой из стороны в сторону.       — Это забота о тебе же. Не говори сейчас того, что потом не сможешь забрать назад.       — Жаль, что Тренер не может прислушаться к твоему драгоценному совету, — Элисон отворачивается от Мэтта и Дэн и с силой захлопывает чемодан, после чего звучно застегивает молнию и ставит его на пол, выдвигая ручку. — Ничто не помешало ему сказать мне, что я могу остаться, а теперь отнять это право просто потому, что я не собираюсь раздвигать перед ним ноги, в отличие от нее.       Она выразительно оглядывает их в последний раз, будто закрепляя свою точку зрения, и обходит их на пути к двери, колесики чемодана со скрипом скользят по полу.       Она запинается, увидев у порога Нила.       — Ты уходишь? — вырывается у него против воли, слишком тихо, слишком слабо, и пальцы сильнее стискивают косяк. Он должен на нее злиться за то, что она сказала там, внизу, за то, что выдала секреты, которые пообещала хранить, но отчего-то не выходит.       Элисон выпускает ручку чемодана, и на секунду кажется, что она изменила свое мнение, решила дать себе время остыть и взглянуть на вещи трезво, однако она лишь приподнимает рукав обтягивающей кофты и стягивает голубой браслет с руки.       — Да.       Ее тон холодный, в ладони — протянутый для Нила браслет. Он окаменело, слишком заторможенно протягивает руку в ответ и сжимает еще теплые бусины между пальцев, когда Элисон проталкивается мимо него, отодвинув плечом.       Нил оборачивается ей вслед.       Чемодан скользит беззвучно по ковру в коридоре, пусть колесики и слегка путаются в ворсинках. Элисон не колеблется и вскоре исчезает за поворотом лестницы: она еще в доме, чемодан громыхает по ступенькам, ее еще можно догнать, можно попытаться остановить.       Нил остается на месте.       Кто он такой, чтобы останавливать других от бегства?       Он сжимает браслет так крепко, что бусины впиваются в ладонь до боли, а затем убирает его в карман толстовки, туда же, куда упрятал взятую из библиотеки книгу.       Мэтт вновь обнимает Дэн за плечи, в этот раз что-то настойчиво шепча, поглаживая по костяшкам. Нил выскальзывает из комнаты и ненадолго останавливается посреди коридора. Ушла ли уже Элисон? Попытался ли ее остановить Ваймак? Сказала ли что-нибудь Тея? Все вопросы кажутся приглушенными, не слишком насущными, и они расплываются маревом, когда дверь в ванную открывается, и оттуда выходит Сет с полотенцем, перекинутым через плечо.       Он еще не знает. Ни об Элисон, ни о Тее.       — Это твоя вина, — неожиданно говорит Нил, и Сет, будто не поняв, что обращаются к нему, оборачивается по сторонам, ища, с кем говорит Нил.       Нил делает шаг вперед.       — Это твоя вина, — повторяет он более настойчиво.       — Че? — Сет хмурится, его голос грубый, с хрипотцей.       — Ты разрушаешь эту семью, — еще один шаг вперед. — Ты не можешь принимать таблетки так, как их назначил врач, ты не можешь удержать член в штанах, ты устраиваешь драки, ты ломаешь жизнь двум девушкам сразу, заставляешь бегать за тобой, как за малышом. Прибирать, кормить, мыть.       Удивление сменяется недовольством на лице Сета. Он делает ответный шаг вперед, вставая грудь к груди с Нилом, и Нилу приходится запрокидывать голову назад, чтобы встретиться с ним взглядом.       — Повтори, — смертельно тихо требует он.       — Ты ничтожество, — тем же интимным шепотом добавляет Нил. — Тебе стоило уйти вместо Элисон.       Глаза Сета округляются.       — Что? Элисон ушла? Куда?       Нил вскидывает руку и наносит первый удар. Ужасно больно — костяшки жжет так, будто он впечатал их в каменную стену, а Сет едва ли покачнулся. На его лице еще не зажили до конца синяки, оставленные Кевином и Эндрю, из-за чего удар Нила по все еще уязвимым участкам кожи ощущается болезненнее. Сет морщится, вскидывая ладонь, чтобы прижать к носу, но Нил не дает ему шанса осознать нападение и ответить.       Что-то чужое, противоестественное жжет его вены. Это не тот же огонь, что подарил желание коснуться Эндрю, узнать его секреты, вплести себя в печаль его вен. Этот огонь — ярость, всеобъемлющая и беспомощная, бессмысленная и жестокая, и Нил задается вопросом, испугался бы он своего отражения, если бы посмотрел туда сейчас, без линз и окрашенных волос, с уродливой ненавистью, испещряющей его лицо, с гулким дыханием. Испугался бы он точной копии лица своего отца напротив себя, зная, что теперь оно принадлежит ему.       Второй удар приятнее первого. Боль притупляется до слепой пульсации где-то вне его тела, и все расплывается по краям, сливаясь с желтоватыми стенами.       В этот раз Сет оступается, и Нил следует за ним, хватаясь за майку, чтобы припечатать к стене. Сет позволяет ему это, но отвечает ударом своего лба о лоб Нила. Нил выпускает его, и Сет бьет по лицу. Это не щека с порезом, и Нил довольствуется слабой волной боли, почти незаметной на фоне полыхающего огня.       — Сукин сын, — бормочет Сет, когда Нил грязно бьет между ног и уворачивается от первой попытки захвата, но не успевает избежать второй, и весь воздух вылетает из легких с тихим звуком, когда Сет швыряет его в стену, удерживая над землей. — Что значит Элисон ушла, я тебя спрашиваю?       — Спроси себя, — советует Нил, запрокидывая голову назад, когда кулак разбивает ему губы. Он слизывает кровь и проходится языком по зубам, после чего растягивает рот в улыбке. Сет едва заметно тушуется. Конечно. Это не улыбка Нила. Это улыбка Мясника. — Спроси себя, каково ей было жить в этом гребаном доме, с парнем, который ей изменил. Спроси себя, каково ей было узнать о том, что от него залетела другая, пока она бросила работу, чтобы ухаживать за ним. Спроси себя, что ей еще оставалось делать теперь, когда Тея будет здесь, вечное напоминание о том, что какой бы красивой, богатой, заботливой она ни была, мусор вроде тебя все равно найдет другую.       — О, не тебе об этом говорить, — руки Сета плотнее сжимаются вокруг ворота его толстовки, и Нил брыкается ногами, попадая в живот, в бедра, в лодыжки, куда только может дотянуться. — Я видел вас с ней в ванной, помнишь? Что касается измен, мы с ней квиты.       Нил замирает, пытаясь понять, о чем говорит Сет, и когда наконец догоняет, против воли смеется. Смех на вкус как кровь, как осознание, что всего этого можно было бы избежать, не будь Сет так глуп, так неуверен в себе, так жалок.       — Ты идиот, — выдавливает Нил сквозь смех. — Ты серьезно думаешь, что она бы делала все, что делала для тебя, если бы спала со мной?       Нил качает головой.       — Это, блять, к лучшему, что у вас ничего не получилось. Рано или поздно ты бы все равно облажался. Разве ты способен на что-то другое? Лишь бесконечная жалость к себе и зависть к другим, неуверенность. Поэтому ты выбрал Тею. Надо же. Сравнить счета с Элисон и заодно насолить Кевину, как умно. Довольствуйся своей победой, Сет. В одиночестве. Потому что никого другого рядом с тобой не осталось. Всем плевать на тебя и на то, что с тобой теперь будет. Никто не пошевелит и пальцем, если однажды ты не вернешься домой. Пять долларов на то, что пройдет не меньше недели, прежде чем это вообще заметят. Еще одна, прежде чем этому придадут значение. Но в конце всем снова станет плевать.       Нил сплевывает кровь на ковер между ними. Глаза Сета больше не злые, довольно отмечает Нил, они почти болезненно пустые, и он выпускает Нила так, будто его руки просто не могут удерживать его вес. Нил сползает по стене, садясь на ковер. Сидя, он легкая мишень, но он знает, что Сет не ударит. Что-то сломалось внутри него.       Нил сломал это.       И ему понравилось.       Сет сжимает и разжимает кулаки, грудная клетка неровно приподнимается, пока он смотрит в одну точку. А затем делает шаг назад, и еще один.       — Пошел ты, — бросает он Нилу. — Мальчик.       — Трус, — Нил лениво запрокидывает голову назад, кровь капает с подбородка на кофту. Сет уходит, и Нил не смотрит ему вслед. Злость, ярость, ненависть, адреналин — все постепенно выходит, испаряется из его тела, пробегает по ладоням нервной дрожью.       Не сразу, Нил поднимается с места, пошатнувшись. В ванной он промывает губу и моет костяшки. Их неприятно щиплет, и Нил невольно думает о руках Эндрю, извечно разбитых, извечно с кровяными корочками и соцветиями синяков. Настанет ли день, когда они заживут навсегда, когда Эндрю не придется больше бороться?       Нил вытирает руки и лицо полотенцем, отдаленно чувствуя пульсацию в пострадавшей щеке. Скоро опухнет.       В комнате он находит и Кевина, и Ники, и Эндрю. Кевин на кровати Аарона — нет, уже Нила — сидит в наушниках, уткнувшись взглядом в телефон и покачивая ногой в такт неизвестной песне. Ники же держит в руках тарелку с чем-то, что напоминает куриный суп по запаху, и почему-то склоняется над Эндрю, лежащем на спине на кровати Кевина.       — Перетасовка? — уточняет Нил, и перешагивает длинные ноги Кевина, незаметно кладя книгу и браслет под подушку на своей кровати.       — Эндрю не очень хорошо себя чувствует, — поясняет Ники слишком бодрым тоном, помешивая ложкой суп. — Я посоветовал ему не залезать на свою койку, чтобы не заблевать всю комнату фонтаном.       — Вирус? — предполагает Нил, оборачиваясь в сторону безмолвного Эндрю. Его глаза закрыты, тонкий слой пота блестит на лбу, но в остальном он выглядит также несокрушимо, как и обычно.       — Нет, он… Господи! Что с твоим лицом? — Ники подпрыгивает, едва не разбрызгивая суп, и поспешно кладет его на тумбочку возле кровати Кевина. Там лежит пузырек с таблетками, и Нил неожиданно узнает в нем тот, что Эндрю взял у Эбби, когда та предложила его Нилу.       Восклицание Ники заставляет ресницы Эндрю вспорхнуть, как десятки маленьких мотыльков, и Нил поспешно отвечает:       — Все в порядке, — взгляд Эндрю находит его. Нил потирает свои костяшки. Смотреть в ответ неожиданно сложнее и проще, чем когда-либо, теперь, когда Нил знает, как выглядит полный узор татуировки или то, как нежно ощущается кожа Эндрю на кончиках пальцев. — Я подрался с Сетом.       — Так это вы ругались в коридоре? — Ники обеспокоенно встает и делает попытку подойти, однако Нил останавливает его движением ладони.       — Да. Нет. Элисон поругалась с Ваймаком. И с Дэн. И с Мэттом.       Ники недоверчиво усмехается, прежде чем понимает, что Нил не шутит.       — Блять, серьезно? Что вообще произошло?       Нил оборачивается и хватает тонкий провод наушников Кевина, дернув его на себя.       — Эй, — Кевин прищуривается и отбирает провод.       — Тея будет жить здесь, — объявляет Нил до того, как Кевин успеет вставить провод обратно, и телефон полностью выпадает из его рук, теряясь в одеяле.       — Что?!       Кевин резко садится, округленными глазами глядя на Нила снизу вверх.       — И поэтому Элисон собрала вещи и ушла, — добавляет Нил.       — Что?       Ники подается вперед с приоткрытым ртом.       — И поэтому я подрался с Сетом.       Эндрю беззвучно фыркает. Его голос блеклый, тусклый.       — Тебе просто нужен был повод, — он медленно моргает и опускает взгляд на руки Нила. — Ты должен был позвать меня. Сделка.       Нил приподнимает бровь и выразительно осматривает Эндрю, распластавшегося на кровати.       — Я сам могу с ним справиться. Дерьмово выглядишь. Так что это в итоге?       Он поворачивает лицо к Ники, все еще выглядящему так, будто он пытается понять, как столько всего могло случиться за такой короткий промежуток времени, и как он сумел это все пропустить.       Ники встряхивает головой, непослушные темные кудри расыпаются вдоль нахмуренного лба.       — Это? А-а, это… — он смотрит на Эндрю, опять закрывшего глаза. Словно решив, что Эндрю сумел уснуть за считанные секунды, Ники понижает голос. — Эндрю бросает таблетки. Точнее, они у него закончились, и Бетси отказывается выписать ему новый рецепт, а он в ответ отказывается принять ее рекомендации и помощь.       Он принял три, вспоминает Нил слова Кевина перед поездкой в университет Аарона. Не были ли те три последними?       — Так что мы теперь глушимся обезболивающими, молимся и надеемся, что худшая часть ломки скоро пройдет.       Нил бросает взгляд на Эндрю. Ники сформулировал все так, будто Эндрю бросает таблетки из необходимости, не имея другого выбора, кроме как сделать это, но что-то подсказывает Нилу, что Эндрю мог бы легко найти замену или тот же самый препарат, если бы хотел. У него была связь с барменом, Роландом, а у Роланда — с наркотиками.       Что-то подсказывает Нилу, что причина вовсе не в том, что Эндрю не сумел бы отыскать другой вариант.       Прежде, чем он успел бы довести эту мысль до конца, Кевин издает сдавленный звук.       — Кого-нибудь здесь вообще волнует, что Тея, блять, переезжает сюда? Как так вообще вышло? Что, все с этим просто согласны? — он нервно проводит рукой по темным волосам, заставляя их взвиться. Под опущенными веками скрывается не недовольство и не злость, как было с Элисон, а нечто более ранимое, и Нил отводит глаза в сторону, оставляя Кевину это мгновение наедине с собой.       Ники менее тактичен. Он протягивает руку и сочувствующе сжимает плечо Кевина, будто пытаясь выжать из него печаль.       — Элисон пыталась возражать, и Тренер сказал ей убираться.       — Что? — Кевин вскидывает голово одновременно с Ники. Даже Эндрю заинтересованно открывает один глаз.       Нил поджимает губы.       — Она была против, и он сказал ей, что она может уйти сама, если ей так неприятна мысль о том, что Тея останется здесь на пару недель.       — Пару недель, — Ники качает головой, явно высмеивая эту часть. — Где-то я уже это видел. Без обид.       Кевин прижимает ладонь к лицу.       — Он не… не поступил бы так со мной, — горечь в его губах такая явственная, что Нил почти чувствует ее и в своем рту тоже. Что-то в том, как он говорит это, будто Ваймак нанес ему личное оскорбление, ранил слишком глубоко этим поступком. — Она, блять, изменила мне. И он… что? Просто решил пригласить ее сюда, как в гребаный отель?       Он отнимает руку от лица, его взгляд, теперь целеустремленный, острый и заточенный, направлен на дверь.       — Мне надо выпить.       — Наконец-то хорошая идея, — Эндрю неожиданно поддерживает его, медленно выпрямляясь на кровати.       Ники хмурится.       — Я бы не советовал…       — Пойдем, — Кевин кивает и, удивительно, даже подает Эндрю руку, помогая встать. Эндрю осматривает ее с молчаливым презерением и все же принимает. Он двигается так, будто ходит по палубе корабля, застрявшего в океане посреди шторма, и прижимает одну ладонь ко рту, будто сдерживая шторм внутри.       Ники вздыхает, когда за ним закрывается дверь. Он переводит взгляд на тарелку уже остывшего супа и устраивается на кровати Кевина с ней, лениво черпая и поднося ко рту.       Нил, чувствуя себя несколько неловко наедине с Ники, садится на свою кровать, отбросив наушники Кевина, который тот оставил, на тумбочку.       — Элисон правда ушла? — неожиданно спрашивает Ники, и в этом так мало его привычного оптимизма, так много недоверия, словно ему трудно даже представить это.       Нил просто кивает. Ложка Ники вздрагивает в его руках.       — Поверить не могу, — он звенит ложкой о дно тарелки. — Она даже не попрощалась.       Он дергает уголком губ в слабой улыбке, утешение то ли для него самого, то ли тщетная попытка утешить Нила. Нилу это не нужно. Он стягивает ботинки и поджимает колени к груди, обвивая их руками. Голубой браслет под подушкой не видно, но Нил знает, что он там, что Элисон оставила его, оставила его, оставила их, вот так просто, в одно мгновение.       Он пытается нащупать это чувство, сжимающее его грудную клетку, заставившее броситься на Сета, заставившее смотреть в глаза мужчине сильно старше и не дрожать, заставившее его спросить Элисон, действительно ли она уходит.       Нил привык бросать. Вещи, обстоятельства, реже — людей, но за годы в бегах случалось и такое, что кто-то узнавал его чуть дальше имени, но до любимого цвета. Он не ожидал, что придется ощутить, как… бросают его.       Это глупо. Нил знает, что это глупо. Элисон не бросила конкретно его. Ее уход едва ли относится к нему. И все же она отдала ему свой браслет. Она стояла напротив него и выбрала обойти его и уйти.       Это глупо.       Нил опускает подбородок на колени.       Может, он может побыть глупым еще немного.       — Как ты понял, что ты…       Ники вскидывает голову, услышав вопрос, но лишь недоуменно хмурится.       — Что я…?       Нил крепче обнимает свои колени. Слово разъедает рот кислотой, смущением, закрадывающимся по щекам.       — Гей.       — О, — Ники наклоняет голову набок, искренне удивленный, карие глаза округляются в ответ. Нил ожидал от него больших… аваций, эмоций, «я же говорил». Нет ничего из этого. Взгляд Ники скользит по его лицу, медленно, осторожно, и что бы он ни увидел, это заставляет его медленно улыбнуться, почти ласково, и аккуратно выдохнуть совсем другим тоном. — О.       — Нет, — возражает Нил, скорее рефлекторно. — Я просто… спрашиваю.       Ники неожиданно легко соглашается.       — Хорошо, — он пожимает плечами и с кряхтением дотягивается до тумбочки, поставив туда тарелку супа, после чего падает спиной на кровать. От того, что теперь он смотрит в потолок, а не в лицо Нилу, становится легче, и Нил позволяет себе ослабить хватку на коленях, обмякнуть напротив стены. — Ну… я думаю, что я тот случай, когда это всегда было очевидно. Вроде как. Мне больше нравилось играть с девочками, чем с мальчиками. В детстве.       Нил хмурится.       — Разве это не говорит об обратном?       Ники тихо усмехается, качая головой.       — Черт его знает. Есть какая-то тонкая грань, где по одну сторону ты будущий дамский угодник, и поэтому всегда участвуешь в их играх, а по другую — с тобой что-то не так, твои увлечения противоественные и лучше отучить тебя от них до того, как это вырастет во что-то по-настоящему отвратительное. Мои родители, они…       Пауза слишком долгая, чтобы быть оправданием для подбора слов. Ники взмахивает головой, кудри падают на глаза и он отмахивается от них руками.       — Они религиозные. Очень, — признание звучит открыто, как и любая другая фраза в устах Ники, но Нил, привыкший балансировать между правдой и ложью, четко видит, что равнодушие показное, натянутое, как пласт поверх чего-то более искреннего, сырого. — Так что, думаю, когда я был маленьким, они не одобряли этого, потому что думали, что я выросту тем еще прохвостом и лишу чести первую попавшуюся девушку в шестнадцать. Думаю, позже они надеялись, что так и будет. Лучше это, чем…       Он обводит себя руками. Его глаза неотрывно смотрят в потолок.       Затем он криво усмехается.       — Я не оправдал их надежд. Но ты спрашивал не об этом, верно? Как я понял? Ну, — он пожимает плечами. — Я всегда знал, что отличаюсь от того, каким меня хотело видеть большинство людей и особенно родители. Это не было внезапно. Я скорее собирал полную картину по частям еще с детства, так что меня не удивил, но по-своему поразил конечный результат.       Он смолкает, и Нил прикусывает щеку изнутри, но тут же выпускает ее. Больно.       Слова Ники едва ли помогли. С Нилом не так. В детстве он не играл ни с девочками, ни с мальчиками. Редко, с ним играла Лола, помощница отца. Нилу не нравились эти игры.       — Должен ли я спросить, чем вызван твой внезапный интерес? — спустя время уточняет Ники.       Нил качает головой и только после вспоминает, что Ники не видит его лицо.       — Нет.       Ники просто кивает.       — Хорошо, — затем он внезапно хмурится и подскакивает, оглядываясь на Нила. — Стой, это же не потому что я тебя поцеловал тогда? Против воли, да, я помню, еще раз прости.       Нил невольно дергает уголком губ. В этом нет ничего веселого. Пару месяцев назад он неиронично желал убить Ники за это. Больше Фрэдди, чем Ники, но и Ники за компанию.       — Нет.       — Точно? — его брови сходятся плотнее друг к другу. — Бля, скажи, что это не был твой первый поцелуй. Это был первый поцелуй? Если ты скажешь, что это был твой первый поцелуй тогда, я буду чувствовать себя очень плохо.       — Это был не первый поцелуй, — успокаивающе говорит Нил.       Хмурость на лице Ники быстро сменяется улыбкой.       — А с кем был первый?       — Ники.       Ники со вздохом откидывается назад, на постель.       — Ладно. Ладно. Я считаю, что я неплохо справился с этим разговором. Я не сдержался только в конце. Веришь или нет, но ко мне впервые обращаются с таким. В смысле, действительно спрашивая, а не… насмехаясь, не знаю. Скажи, что я хорошо справился с этим разговором.       — Не знаю, — Нил цепляет зубами щеку вновь, по привычке. — Я впервые обращаюсь к кому-то с таким.       Губы Ники растягиваются в широком, довольном, даже слишком довольном оскале.       — Это честь для меня.       Тишина ненадолго повисает между ними, и Нилу в ней почти уютно. Это не то же самое, что сидеть в молчании рядом с Эндрю, но похоже на то. Странное чувство, накрывающее пледом его разочарование из-за ситуации с Элисон, с Ваймаком, с Сетом.       Нил никогда бы не подумал, что испытает его рядом с Ники из всех людей. Не подумал бы, что добровольно останется с ним наедине, подпустит достаточно близко. Но когда-то он также считал, что сможет уйти, что не станет открываться никому из них, что сможет удержать вес своих секретов самостоятельно.       Идти оказалось проще, разделив тяжесть с Эндрю, отдав крохи Элисон, щепотки Ваймаку, крупицы Мэтту. Теперь он поделился чем-то с Ники.       Доживет ли он до того дня, когда открыто расскажет всё хоть кому-то из них?       Нил встряхивает головой. Бесполезные мысли. Сейчас он не может это сделать и не представляет, что должно случится, чтобы он смог раскрыться потом.       — У меня был парень, — внезапно говорит Ники, опустив взгляд на свои пустые ладони. Медленно, он сжимает и разжимает пальцы.       Нил моргает. Он думал, что они ушли от этой темы.       — Родители попытались исправить меня, когда только узнали о том, что я гей. Я… был в одной школе, в Германии. Не самое приятное место. Но я познакомился там с замечательными людьми, — сжимает и разжимает пальцы. — Эрик. Его имя. Моего парня. Нас поймали. Мои родители думали, что я начал делать успехи, почти вылечился. Можешь представить их разочарование, когда им сообщили, что я…       Он многозначительно сдвигает брови, и хотя слабая улыбка привычно сидит на лице Ники, ни капли веселья в нем нет. Старая, заржавевшая горечь, притупившаяся со временем боль.       Нил не перебивает его. Может, не одному ему становится легче от разбрасывания крохотных кусочков правды. Может, Ники нуждался в правде даже сильнее, чем он.       Нил ведь совсем его не знает, приходит медленное осознание. Они делят дом уже несколько месяцев, и первый он держался в стороне от всех, еще один активно избегал Ники, а дальше просто не счел нужным пытаться.       — Они от меня отказались, — Ники улыбается шире, с едва заметным надрывом, и неожиданно подносит ладони к глазам и жестко трет веки. — Прости. Дерьмо. Все еще немного, знаешь. Хуево, когда вспоминаю об этом.       Нил издает тихое мычание. Хуево, когда вспоминаю об этом. В голову почему-то лезет лицо матери, окровавленное и обескровленное одновременно, горящая машина, запах дыма и жареной плоти, привкус бензина. В голову почему-то лезет дом: парадная лестница, изысканная гостиная, голый бетон подвала. Утюги, ножи, тесаки.       Действительно хуево.       Ники делает неровный вдох и дрожащий выдох, после чего отнимает руки от лица. Глаза слегка влажные, но щеки сухие, и он извиняюще улыбается Нилу.       — Ну а там я вступил в команду по Экси, и познакомился с Тренером, Дэн и Сетом. Не знаю, зачем все это тебе рассказываю. Иногда я просто не могу заткнуться. Очень раздражающая черта, ха-ха.       — А Эрик?       Ники едва заметно ведет плечами, словно коротко вздрогнув.       — Так непривычно слышать это имя от кого-то еще, — он качает головой. — Я почти начал думать, что выдумал его. Он подарил мне книгу. Библию. Да, знаю, не верх романтики. В ней всякие его заметки. Мое единственное спасение от полного безумия и самоубеждения, что я просто свихнулся.       Нил замечает попытку перевести тему почти мгновенно, но колеблется, не зная, стоит ли надавить.       — Вы общаетесь сейчас? — в итоге спрашивает он, и Ники тихо смеется.       — Нет. Мы потеряли контакт, — он качает головой на несколько секунд дольше нужного. — Он остался в Германии, а я вернулся сюда.       Ники замолкает, однако прежде, чем Нил решит, что на этом все, он неожиданно добавляет:       — До близнецов… До того, как я узнал о близнецах и взял их под свою опеку, я собирался поехать к нему. Копил деньги. Я собирался… — он бросает на Нила странный, нечитаемый взгляд и меняет свой ответ в последнюю секунду. Нил видит, как он решает солгать, и не останавливает его. — Воссоединиться с ним. Не знаю, ждал ли он меня. И ждет ли сейчас. Мне нравится думать, что да.       — Наверное, так и есть, — не слишком убедительно соглашается Нил. Он никогда не был хорош в утешениях и ложных надеждах, только не тогда, когда они касались кого-то, кроме него.       — Наверное. ***       «…и когда Пифон возник из моря и скользнул по песку, Аполлон вышел из засады и выстрелил змею в глаз. Порубил мертвое тело на кусочки прямо на пляже и послал в небо великий победный клич.       Может показаться, что Аполлон имел полное право защищать сестру, мать и себя самого от столь смертоносного создания, однако Пифон был существом хтоническим…»       Скрип двери заставляет Нила поспешно засунуть книгу под подушку, отчего-то не желая, чтобы его поймали за чтением конкретно этой книги, хотя ничего такого в этом нет. Его смущение безосновательное и сбивающее с толку, и он оборачивается через плечо с руками, спрятанными под подушкой, и встречается с прищуренным взглядом Кевина, остановившегося на пороге.       — Дрочишь? — подозрительным тоном спрашивает он.       — Что, без рук? — Нил вытаскивает ладони и подтягивается, садясь на кровати. — Нет. Ты выпил?       Кевин издает утверждающий звук. Сколько бы он ни влил в себя, вряд ли это было две бутылки водки, как в прошлый раз — Кевин даже не качается, но непривычно мягко говорит и спотыкается языком на некоторых слогах. Он даже выглядит мягче, податливее, более человечным в бледном свете лампы, более хрупким, и Нил ненавидит алкоголь за это. Кевин сильный. Прошло несколько месяцев с тех пор, как Рико сломал ему руку, и Кевин отчаянно тренируется, чтобы вернуться в строй; прошло всего пара недель с того момента, когда он узнал об измене своей девушки, ребенка которой был готов принять. Кевин сильный. Ему не нужно забывать об этом с помощью алкоголя. Ему нужно помнить об этом.       — Дрочить можно и без рук, — внезапно говорит Кевин, проходя вглубь комнаты и приседая на корточки, чтобы достать что-то из-под своей кровати.       — Потрясающе, — сухо отвечает Нил. — Обязательно попробую. Какие-то особые рекомендации?       — Собирайся.       — Куда?       Ответом становится спортивная сумка Кевина, которую он со второй попытки вытягивает из-под кровати, отодвинув в сторону старые проржавевшие гантели, принадлежавшие еще, вероятно, предыдущим владельцам дома, лет за пятьдесят до того, как сюда поселился Ваймак. Или родители Ваймака.       Разговор с Ники заставляет Нила осознать, что в попытках сохранить свои тайны он так и не смог познать чужие. Что он вообще знает о лисах и о том, кто их собрал вместе?       — Как Эндрю поведет, если он тоже пил? — и если его трясет от ломки, не добавляет Нил.       Кевин пожимает плечами, перекатываясь с носка на пятку и обратно, когда выпрямляется и закидывает сумку на плечо. Нил тоже тянется за своей, тоже спрятанной под кроватью. Раньше там лежали пошлые журналы и учебники Аарона, случайные тетради, но Аарон избавился от большей части еще до того, как съехал, и Нил с большой радостью выбросил все, что осталось.       Если Эндрю или Кевина смущала внезапная пропажа глянцевых фотографий обнаженных женщин, никто из них так и не дал об этом знать. Может, они еще не заметили. Может, журналы вообще не принадлежали им.       — Он всегда водит после Эдема, — запоздало добавляет Кевин.       — Это другое.       Кевин не спорит.       В коридоре тихо, и Нил невольно провожает взглядом то место, куда сплюнул кровь. Темное пятно выделяется на ковре. Стоит попробовать застирать его, когда они вернутся, да только зачем? Ковру от этого лучше не станет. Нил ни разу не видел, чтобы кто-то хотя бы пылесосил его.       Если лисы и были в чем-то едины, так это в нежелании следовать графику уборки.       Лисы. Едины. Какая странная мысль, когда Элисон и ее вещей нет в доме, Дэн и Ваймак держат на нее обиду, а Сет ненавидит каждого из живущих здесь по-своему.       Эндрю сидит на стуле на кухне, на своем любимом месте спиной к стене, подбородок опущен на сложенные руки, возле локтя — пустая бутылка дешевой водки, которую, видимо, они с Кевином разделили между собой, не потрудившись даже взять рюмки. Его глаза, сонные и полуприкрытые, едва виднеются сквозь упавшие веки, капюшон светло-серой толстовки падает на лоб, пряча лицо и потные светлые пряди от неяркого света лампы.       Нил останавливается на последней ступеньке. Что-то обволакивает его горло цепями при виде такого Эндрю. Сколько людей прячется за этими опущенными плечами? Кто прикрывает Эндрю, когда ему нужно спрятаться от всего мира?       — Может, не пойдем сегодня, — слова сами срываются с его языка, и Кевин ошеломленно оборачивается, словно ему самому несмотря даже на опьянение не приходило в голову отменять тренировку, а Нил просит об этом просто так. Без явной причины.       Но Нил не смотрит на Кевина.       Глаза Эндрю силой открываются и сталкиваются с глазами Нила.       — Надо же, — голос Эндрю грудной, слишком грубый, и он не откашливается, чтобы это исправить. Мурашки закрадываются под ворот футболки Нила, глубоко под кофту, глубоко под кожу, и он отказывается отворачиваться первым даже тогда, когда это пагубно влияет на работу его легких. — Первая здравая мысль в этой голове.       — Ты не сможешь вести в таком состоянии, — просто говорит Нил, потому что было бы слишком честно, слишком открыто добавить, что он не хочет заставлять Эндрю это делать. Дело даже не в опасениях за собственную жизнь. Она больше не принадлежит ему, так ведь? Эндрю взял за нее ответственность. Он еще не знает, что это бессмысленная борьба, борьба против времени, против судьбы.       Нил хочет ввязаться в бессмысленную борьбу в ответ. Он хочет вскинуть свои покрытые фиалками костяшки и нанести удар любому, кто попытается потревожить Эндрю, кто попытается нарушить его покой, тронуть его, когда он так уязвим.       — Я и не буду, — внезапно легко соглашается Эндрю. Он медленно разгибается, ведет плечами, разминает шею, крутит суставами рук, поднимается с места, тянется в широкий карман толстовки и достает оттуда что-то блестящее, протягивая это вперед.       Кевин удивленно вскидывает брови, но протягивает ладонь, готовый принять ключ от машины.       — Нет, — Эндрю сжимает пальцы. Его взгляд неуклонно и постоянно, утомительно точно стрелкой компаса находит свой Север в лице Нила, и Нил старается не дышать слишком часто в ответ. И удивленно-недовольный звук, вырвавшийся из губ Кевина, и бледный свет кухни, и привкус крови от прокушенной щеки отходят назад, теряются, тонут в двух простых словах между ними. — Ты.       Нил не двигается.       Он опускает взгляд на ключи в чужих руках.       Он пытается припомнить, видел ли он, чтобы кто-то кроме Эндрю когда-либо водил его машину, и не может вспомнить. Ваймак, прокрадывается рассеянная мысль и глухое осознание, что больше никто.       Кевин издает еще один неясный звук.       — Я подожду снаружи, — внезапно говорит он, и никто из них даже не поворачивает голову, когда распахивается и закрывается дверь.       Нил невольно подходит ближе, медленно, неуверенно, и протягивает руку в ответ. Эндрю разжимает пальцы, и теплые, нагретые его касанием ключи падают в ладонь Нила.       — Неожиданное доверие, — выдавливает Нил, потому что это проще, чем спросить «почему» или сказать «спасибо», это проще, чем спросить о настоящей причине, по которой Эндрю отказывается от таблеток, это проще, чем молчать и позволять мгновению затягиваться, тянуться шелковой лентой вокруг их запястий, стягивающейся так туго, что в конце концов она их столкнет. В пропасть или друг с другом, и есть ли разница между этим, или одно подразумевает другое, неизменно следует за ним.       — Разве? — Эндрю подтягивает вверх рукав толстовки и просовывает палец под черную повязку, вытягивая розовый браслет. Слово «доверие» смотрит на Нила в ответ, наверняка осуждающе, и Нил не сдерживается и протягивает свободную руку, большой палец скользит по выпирающим буквам-бусинам на запястье Эндрю, не касаясь кожи.       — Да.       Он ничего не добавляет.       А Эндрю отнимает руку, и Нил остается с занесенной ладонью, кривая статуя посреди кухни, неуместный предмет мебели, всего лишь интерьер. Он опускает пальцы, впивается им в собственное бедро и стискивает ключи в другой руке.       Костяшки жжет, но Нил не разжимает хватку.       Эндрю отступает, накидывает капюшон поверх головы и поворачивается лицом к двери. Нил хочет сказать ему что-нибудь вслед, зацепить острой фразой, подтолкнуть к глупым поступкам, но не находит ничего на кончике своего языка.       Ничего, что Эндрю захотел бы услышать. Ничего, за что Нил бы не заработал удар.       — Это займет три недели.       Нил вскидывает голову, когда Эндрю подает голос, все такой же грубый, все такой же колючий, с зазубринами ножей и клыками сточенных зубов. Каждое слово будто обжигает его рот, и Эндрю едва заметно морщится и не смотрит на него, когда говорит.       — Что именно?       — Вывести таблетки, — коротко отвечает Эндрю. Его челюсть напрягается, подбородок выделяется четче, и Нил задается вопросом, порежется ли он, если проведет пальцем вдоль этой точеной линии, порежет ли его Эндрю одним из ножей, если он хотя бы попытается. — Я не буду думать об этом до того момента.       Нил, не совсем понимающий направление мысли Эндрю, переспрашивает:       — Об этом?       Эндрю не отвечает. Он смотрит в сторону, когда продолжает так, будто Нил ничего и не спрашивал.       — Что бы тогда ни случилось, — медленно, словно скользя по лезвию, тонкому и ломкому, готовому предать в любой момент, говорит Эндрю. Нил следит за его лицом, ищет истинное значение его слов и замирает, когда находит. — Пусть случится потом.       Что бы тогда ни случилось.       Сердце громыхает в ушах.       Что бы тогда ни случилось… между ними?       Эндрю отказывается думать об этом сейчас.       Не доверяет своему суждению? Хочет быть трезв, когда сломает мосты между ними? Сейчас слишком уязвим, чтобы окончательно оттолкнуть Нила? Вопросы кишат, как черви, пронырливые и скользкие, заполняющие его голову, поедающие мозг, но Нил игнорирует их с упрямостью, достойной его матери, цепляется за единственное слово, легкое ощущение дрожи в ногах, простое…       — Потом, — беззвучно повторяет Нил.       У него нет «потом». У него есть здесь и сейчас и еще несколько мгновений перед тем, как отец его прикончит. Всего ничего, горстка секунд, силой растянутых на дни, если повезет недели, его крохотная маленькая жизнь. Потом.       — Потом, — соглашается Эндрю. Он опускает голову и разглядывает браслет на своем запястье. Нила прошибает внезапным опасением, страхом, что он снимет его также, как Элисон, вернет обратно Нилу, и не останется никого, к кому бы подходил его глупый оранжевый браслет.       Но Эндрю не снимает его. Возможно, хочет. Его пальцы коротко подрагивают, и в итоге Эндрю достает ими пачку сигарет и направляется к двери.       Потом. Это звучит как обещание. Даже если это просто отсроченная расправа, отсчет времени до того момента, как Эндрю нанесет удар, даже если это предупреждение для Нила, чтобы он успел уклониться, отойти в сторону, отступить…       — Я буду ждать.       Дверная ручка замирает под ладонью Эндрю, так и не сдвинувшись.       Нил сглатывает, но упрямо делает шаг вперед.       — Что бы ни произошло, — повторяет он слова Эндрю. — Я буду этого ждать.       Эндрю прикрывает глаза, всего на секунду. А после молча выходит, и Нил, выждав несколько мгновений, следует за ним. Потом, грохочет в его груди, потом. Неизвестность должна пугать, пустая трата времени — расстраивать, но Нил чувствует лишь кривую ухмылку, замершую на губах.       Потом. Это звучит как обещание.       И Нил точно знает, что Эндрю сдерживает все свои обещания. ***       Тея убеждается, что дверь закрыта, и прислоняется головой к ней, прислушиваясь. Тихо. Снизу, со стороны кухни еще слышно голоса, но и они вскоре исчезают.       Все спят.       Она отходит от двери и забирается в кровать Ваймака. Было неожиданно… мило с его стороны предложить ей провести первую ночь здесь, а самому занять диван внизу, в гостиной. Ей не помешает немного уединения, даже если всего на день, в этом большом доме. Большом доме, полном людей, что ненавидят ее.       Ее губы кривятся, когда она закрывает ноги одеялом, сжимает в ладони телефон.       Тварь, сука. Как ее только сегодня ни называли. Темноволосой, Дэн, и ее парню хватило приличия делать это шепотом.       Совсем другое дело Сет. Совсем другое дело девушка Сета. Бывшая девушка.       Она подносит телефон к лицу и быстро находит знакомый номер. Жан отвечает с третьего гудка, наверняка специально, и его голос полон привычного раздражения.       — Что?       — Это последнее, что я тебе сообщу. Мне плевать, что Рико сделает с тем видео. Он может распечатать его покадрово и обклеить им каждый столб. Мне уже нечего терять.       Жан молчит и отвечает не сразу.       — Я ему передам, — в итоге медленно говорит он. — И что же ты расскажешь напоследок?       — Он хочет уничтожить Кевина, — она наклоняет голову набок и понижает голос. Ей кажется, что кто-то смотрит, но в комнате пусто, дверь заперта, окно скрыто шторами. — Для этого нужно уничтожить Лисов.       Жан хмыкает.       — Какие-то слабые места, о которых я еще не в курсе?       Она не колеблется.       — Сет.       Жан издает скучающее мычание. Тея сжимает телефон крепче.       — И Элисон. Она ушла из дома.       Тишина преображается.       — Вот это, — французский акцент проступает яснее. — Уже интереснее.       — Но если он хочет разрушить семью…       Тея выдерживает паузу, чувствуя, как нетерпеливо ерзает Жан по ту сторону трубки.       — Есть еще кое-кто.       Она прижимает рот вплотную к нижней части телефона и суетливым шепотом выдает следующие слова, а после сбрасывает звонок, не дожидаясь ответа от Жана.       Поколебавшись всего секунду, Тея блокирует номер телефона и удаляет историю переписок.       Все.       Она закончила с этим.