Влюблён

— Ха-а-а, — выстанывает Ханма, откинув голову назад от приятных ощущений внизу живота. Движения ладони замедляются, а кожа покрывается испариной. В футболке становится жарко. — Кисаки-и…  — Ты можешь, блять, не мешать мне? — не выдерживает обладатель данного имени и ненадолго отрывается от тетрадей, на которых и было сосредоточено всё основное внимание. До этого момента. — Хотя бы сейчас. Не очень романтично получается. День обещал быть обычным, по крайней мере, с самого его начала. Подъём в шесть утра по будильнику, школьная форма, скромный завтрак и тирада наставлений от родителей, которых Кисаки, пусть и любит, так чертовски ненавидит слушать — он сам всё знает, его учить жизни не надо. Типичное школьное утро, типичный школьный день, небольшая потасовка в туалете и выход из неё победителем, пара оценок «отлично» и всё, можно возвращаться к своим не менее типичным обыденным делам, касаемых банды. Будучи главой третьего отряда в Токийской Свастики, или Свастонов, как их именуют в простонародье, время на решение этих самых дел уходит куда меньше, чем на естественные школьные проблемы. Правда, направлены эти решения были не на саму группировку в целом, а того она явно требует, — перераспределение людей, потрошение системы управления, другая, не менее важная брехня, — а на одного раздражающего его блондина. Чужую рожу приходится видеть чаще, чем родителей дома, которые, в отличие от Такемичи, — так зовут этого самого объекта его раздражения, — не выводят из себя. Кисаки умеет себя контролировать, а потому не подаёт виду, пусть его неприязнь к общей ситуации и к конкретному человеку слишком очевидна. В какой-то момент это жгучее чувство злости закрепилось в голове рефлексом и тоже стало чем-то обыденным, без мыслей об этом невозможно представить следующий день. Как, блять, и без Ханмы, рукоблудство которого стало тоже вещью повседневной. Но не той, к которой так просто привыкнуть. Стоит начать с того, что это, мать твою, происходит у него дома. Реакции родителей он, конечно, не боится, — потому что, ах, Шуджи Ханма, какой он молодец, как удачно подбирает время, — а вот за себя очень даже, потому что жизнь ещё впереди, а в тюрьму за убийство не хочется. И он не знает, как вообще смог воздержаться от применения насилия, когда однажды, пригласив этого верзилу к себе домой, — а точнее, он сам навязался, а Тетта, идиот, почему-то позволил, — отойдя ненадолго в туалет, по возвращении обнаруживает Ханму на кровати за мастурбацией. Комично, но правда. Правда и то, что Кисаки выгонять из дома его не стал, — а, мать твою, стоило бы, он только сейчас это понимает, — постарался разобраться в ситуации, как бы смешно и глупо это не звучало. Вряд ли эта та ситуация, в которой полагаться стоило на логику, свойственную ему, но он, как минимум, попытался. Понял, что бесполезно, и решил прибегнуть к самому простому, но действенному методу — игнорированию. Потому что вряд ли чужие слова стоило оценивать как-то серьёзно — не имело смысла. «Ты мне нравишься, Кисаки. Я чертовски в тебя влюблён». Чужие слова не прозвучали как гром среди ясного неба, потому что, кажется, очевидно — Ханма просто ёбнутый. Ёбнутый и не романтичный, раз думает, что его манипуляции над собственным членом в присутствии Тетты сойдут за дешёвый флирт, который, он почему-то уверен, прокатит. Такое происходит уже раз пятый, и пока, стоит быть честным, прокатывает, пусть и иногда, когда крашеный леголас не мешает его личным делам. А уж что там делает этот идиот — неважно. Неважно, пока он не прерывает его школьные занятия и помогает ему с проблемами банды. Тот, как будто на зло, прибавляет децибел в голосе и начинает стонать громче, звонче, с этими блядскими томными вздохами и обращениями в сторону Кисаки. Тот лишь на мгновение поворачивает голову в сторону развалившегося парня и возвращает взгляд обратно в линейную тетрадь, ругается вслух тихим матом, потому что, блять, отвлекает, и пытается выкинуть навязанные чужим присутствием образы из сознания. Высокий, худой, с широко раздвинутыми ногами, на коленях которых держатся спущенные спортивные штаны, и футболка, которую тот придерживает свободной левой рукой. Рабочая правая продолжает наяривать стоящий колом хуй быстрыми рваными движениями. Кисаки вслух недовольно цокает и мотает головой. Ну пиздец, ошибку сделал.  — Кисаки-и-и, — снова обращается к нему Ханма и тянет к нему правую руку, влажную и немного липкую от смазки. Тетта наобум бьёт его тыльной стороной ладони и удачно попадает. — Когда уже ты меня трахнешь, а?  — Блять, мерзость, — раздражительно выдыхает, пытается сохранить спокойствие. Это не повод для волнений. — Сказал же, не мешай. И заканчивай давай уже, заебался тебя слушать.  — Оке-ей. Голос у Ханмы довольный, игривый, и Кисаки не понимает чужого настроения. Наверное, никогда и не поймёт, странный он, этот Шуджи Ханма. Ну, в конце концов, не обязан же Кисаки знать всё и о всех поголовно, правильно? По крайней мере, можно быть уверенным, что его отточенные умения анализировать и читать человека с его первого слова не обязаны работать на Ханме — это просто ни к чему. Тот, пусть и странный, немного непонятный для понимания Тетты, да и не сказать, что человек ему душевный, всё же приносит пользу благодаря своим физической силе и верности. Последнее, кстати, было каким-то особенным и отличительным его качеством, которое Кисаки, пусть не ценит, но выгодно использует. Почему-то он уверен, что Ханма его не бросит, не променяет на другую группировку или человека, за которым будет дальше следовать, Шуджи Ханма вообще не придерживается чьей-либо позиции и просто идёт следом за подростком, а уж куда приведёт этот след — похуй. Вот и Кисаки похуй на его постоянные манипуляции над собственным членом и признания в любви, которые, он уверен, ничего не весят. Незачем менять инструменты, пока ими можно пользоваться. Вот и он пользуется, пока Ханма остаётся выгодным оружием. Опасным и полезным, к слову говоря.  — Ах, хорошо, — устало выдыхает старший, левой рукой пытаясь найти на краю стола что-то, чем можно вытереть руки. Кисаки вновь недовольно шипит и кидает ему упаковку влажных салфеток. — Закончил со своими уроками?  — Закончил, — решив, что в присутствии Ханмы завершить домашнее задание вряд ли получится, он дописывает предложение и на этом временно останавливается, решив продолжить немного позже. — Надеюсь, ты тоже. Серьёзно, Ханма, только попробуй…  — Да точно всё, — и поднимает руки в защитном жесте, мол, не бей. Как там Ханму кличат, монстром улиц, непобедимым чудовищем? При Кисаки это воплощение всего извращённого становится послушной псиной. — Погуляем?  — Дома всё равно делать нечего, родители скоро вернутся, — Кисаки встаёт из-за стола, берёт со спинки стула чёрную накидку Свастонов. На Ханме, в контраст ему, была белая куртка Вальхаллы. — Пиво хочу. Пойдём. Сборы не занимают много времени, и скоро они покидают дом Кисаки, направляясь в сторону речного моста, около которого и проводили основное своё время. Майки о собрании не предупреждал, а значит, у него достаточно времени, чтобы подумать о сокрушении Свастонов, проанализировать нынешнюю ситуацию, найти, кого ещё можно использовать — а такие люди есть, и есть много, надо зацепиться за кого-то конкретного, кто в состоянии поставить в итоге точку. Устало выдыхает, игнорирует еле доходящие до сознания редкие слова Ханмы. Надо подумать. Дело было слишком деликатным и тонким, чтобы пускать всё на самотёк. Убить Дракена, правую руку Майки не вышло, тактику надо менять. Кисаки уже сделал для себя вывод, что бить по прямой, а именно по Сано Манджиро нет смысла — тот и рад сдохнуть, а Свастонов без своего предводителя не станет, люди уйдут, авторитет упадёт, и именно эти последние два пункта ему так не нравятся. Вынужденный скотский способ — направлять удары в сторону близких. Заключение Пэ в колонии и нанесённые травмы Дракену только подтверждают его мысли — тот дорожит жизнями друзей больше, чем своей собственной, и готов пойти на многое ради их сохранения. И Кисаки хватается за эту идею, воспринимает как нечто важное и вертит в грязных руках, думает, с какой бы стороны ему подойти. Отвратительно, но не менее важно, главное — работает. Мучают ли его по ночам угрызения совести? Иногда — когда люди, не готовые быть в его планах жертвами, ими становятся, а крови проливается больше положенного. Чувство, граничащее между отголосками этой самой совести и разочарованием от невыполнения его расписанного до мелочей плана. В конце концов, есть ли у него столь веские причины для этих самых угрызений? Кисаки не уверен, он уже думал над этим. Вся его стратегия строится лишь на предложении другим выгоды, он ничего не делает сам, только даёт возможность эмоциональным и неустойчиво моральным основу, что с ней делать и как стоять — их решение. Кисаки не заставлял идти Осаная напролом Свастонам, не вынуждал Ханму действовать этим же путём, не говорил об обязанности идти с ножом на Кена, не подговаривал никого сделать его капитаном Третьего отряда, это — вопросы времени, ответы на которые он знать не должен, другие делают это за него. Чувствительность, эмоциональность, какие-то обиды и ненависть — он манипулирует ими, давит, но не использует, в его силах не найдётся столько власти на это. Хотя, честно, было бы неплохо. С другой стороны, есть такой человек, как Ханма, с которым регенерируют чувства куда хуже совести. Стыд и какое-то странное спокойствие. Хуже — потому что Кисаки постоянно должен быть на стороже, врагов у него много, его одного не хватит, разорвут и не заметят. А с Ханмой ему комфортно и спокойно, и это — пугает. За двадцать минут они настигают пункт назначения и сразу же валятся с ног. Ханма достаёт из пачки сигарету и в тишине чиркает зажигалкой, делает первую глубокую затяжку и выдыхает её со странным постаныванием. Кисаки отказывается от предложенной папиросы и продолжает свои размышления уже вслух.  — Надо что-то предпринять, — начинает издалека. — Надо как-то растормошить их, мне нужна паника.  — Это довольно легко устроить, — улыбается Ханма, выдыхая сигаретный дым. — Ты же знаешь, как они пекутся над своими детками.  — Старый номер, не прокатит, — устало выдыхает Кисаки. — Если и сработает, то тогда все подозрения точно падут на меня. Этот урод, Такемичи, уже мне не нравится. Знает что-то обо мне.  — Забавный парнишка, разве нет? — смеётся. — Драться не умеет, зато какие речи говорит. Мне тут на ушко нашептали — не пальцем деланный. До тебя ему далеко, — и, конечно, не может воздержаться от комплимента в сторону Тетты. Тот игнорирует очередные попытки охомутать себя. — До меня дошли скромные сведения, что из колонии скоро выйдет один дружок Майки. Бывший и не совсем любимый. Будучи заинтересованным, блондин всё же поворачивает голову в сторону лежащего на траве Ханмы. Он не знал об этой информации до сего момента.  — Что-то случилось? В их прошлом.  — Много чего, — усмехается. — Казутора Ханэмия — так его зовут. Сидел три года, через несколько дней должен выйти. Один из Основатель твоих Свастонов и по совместительству убийца старшего брата Майки. Кисаки ненадолго удивляется — он не вдавался в чужое прошлое, решил отложить этот момент на крайний случай, когда бить по сердцу будет нечем, но сам вариант копания в грязном белье он рассматривал, конечно. Сейчас его собственное незнание и чужое чутьё сыграли ему на руку, он пытается подавить в себе волнение и взять себя в руки. Последнее дело, как Ханма об этом узнал, главное — как эту информацию использовать. В голове начинает складываться неопределённая картина. Но Кисаки решает спросить обо всём.  — Как ты узнал? Только не говори, что специально.  — Делать мне нечего, скукота, — Ханма небрежно отмахивается. — Нет, тут кое-что поинтереснее. Недавно к нам заглянул командир первого отряда твоих Свастонов, Баджи-тян. Сказал, что хочет вступить в Вальхаллу. Забавно выходит, а? Кажется, у него хорошие отношения с этим Казуторой. Они, как я понял, оба причастны к убийству братишки Майки. Цепочка начинает выстраиваться. Казутора держит свою обиду на Майки, Баджи находится на его стороне… Логично, разве нет? Как ты любишь.  — Логично. Как и то, что может сложиться ровным счётом наоборот, — Кисаки вздыхает и поправляет на переносице очки. — Тюрьма меняет человека, этот Казутора… Может иметь свои счёты с Майки. Но я сомневаюсь насчёт Баджи Кейске. Он может обманывать его и действовать в интересах своей банды, а не твоей. Очень даже вероятно.  — А какая разница? — улыбается. — Даже если он крыса, разве это помешает противостоянию начаться? Пусть делает то, что хочет, это не помешает тебе навести панику на обе стороны. Бам, и конфликт создан. Ты же этого добиваешься, разве нет? Сам подумай, — Ханма продвигается ближе. — Представь, что Баджи всё же предал Свастонов. Станет ли Майки с ним драться? Ты знаешь его.  — Точно, — Кисаки даже как-то слегка улыбается. — Не станет.  — Таким же будет итог, если он играет в крысу. Что ж, логично, даже как-то слишком умно для Ханмы. Отнюдь, Кисаки его тупым не считает, — только ёбнутым, — всё же тот был старше и в уличных делах знает толк куда больше него, поэтому, как бы младшему не было свойственно, на чужой ум он всё же полагается. Так, чтобы не дать самому себе слабину. Ханма простак и сложных планов в голове не выстраивает, идёт точно напролом, потому что ему есть, с чем идти — с уверенностью в себе и физическим превосходством, так с чего бы тут имеют место думы? Человек, противоположен Кисаки — именно такой ему рядом и нужен.  — Думаю, это стоит использовать, — заключает Кисаки. — Твоя информация очень кстати, если это не обман.  — Стал бы я тебе говорить, не знай заранее, что это ложь? Ты бы всё равно смог найти обходные пути.  — Это усложнило бы процесс, — младший вздыхает, после чего встаёт с нагретого на земле места и кивает в сторону недалеко стоящего магазина. — Пошли. Покупка такого удовольствия в их возрасте как сигареты и алкоголь проблемой не является, для Кисаки уж точно. Во-первых, он не курит, не столько из-за горечи и неприятного вкуса, сколько из-за жизненного принципа — не быть зависимым, ни от людей, ни от вредных привычек. Во-вторых, блестящее умение манипулировать чужими мозгами и красиво ссать в уши работают и на простых продавщицах, которые под ядовитым токсином не спрашивают документы. В-третьих, есть Шуджи Ханма, у которого и без громких стихотворений да од получается купить желаемое. Нет нужды в хороших знакомых — он сам всё сделает. Да и, по закону подлости, среди всех «коллег по цеху» он был самым старшим. Они заходят в первый попавшийся магазин, покупают две банки светлого не крепкого пива и пачку сигарет, потому что «осталось пять штук, к вечеру закончатся». Идут спокойно по улице и попивают слабый алкоголь. Добавленные туда ароматизаторы придают послевкусие приятную кислинку лимона. Дым от сигареты, которую потягивал Ханма, щекотал ноздри и тоже отдавал каким-то непонятным сладким запахом, больше похожим на ягоды. Вместе с приятным запахом дыма и сладким алкоголем чувствуется свежесть, свойственная вечернему времени суток. Небо розовеет и скрывает своими пышными облаками солнце, ветер усиливается, начинает немного холодать. Идущий рядом Ханма немного вздрагивает от только что пройденной по коже прохлады, жалуется на холод и обнимает себя обеими руками в попытках немного согреть, но Кисаки-то знает, что не помогает это — не греет. Сейчас бы куртку под руку, крепких объятий любви, ну или хороших таких тумаков — кровь, говорят, разгоняют. На которые тот, кстати, и нарывается, когда навстречу им идут члены банды Токийской Свастики — чёрная одежда выдаёт их принадлежность. Очень вовремя, однако. Кисаки плевать, что Майки могут доложить о его вечерних свиданиях с потенциальным врагом, даже с учётом того, что Ханму действительно остерегались из-за силы, равной капитану, и если иметь какой-то с ним контакт, то в драке целенаправленной — та бездумная спонтанная бойня многое показала. Тетта выглядит под стать двойному агенту — именно таковым он и является, он уверен, это знают многие. Но правило, сравнимое с законом, было и есть — на «своих» не нападать, какая бы не была на то причина. Никакого самовольничества — всё решает Майки. Это не сопровождается публичным унижением или массовым избиением — тот просто исключает членов банды из их состава, дальше каждый решает сам, что он хочет сделать с предателем. Именно поэтому Кисаки выбрал эту сторону — под чужим крылом надёжно, Манджиро готов простить членов Свастонов, а с чужими группировками расправляется жестоко и грубо. Репутация и сила — именно такое место Кисаки и искал, и не собирается отступать назад. Во всяком случае, он может найти оправдание этой встречи — это не так трудно. Единственный, кто сейчас в шатком положении — это Ханма, потому что успел стать звездой среди членов банды, которых, к слову, было трое. «Ни к чему вмешиваться». Потому он, без лишних слов, просто поворачивается обратно в противоположную сторону и направляется домой. Он не собирается портить своё положение какой-то глупой дракой. Ханма ничего не говорит, не возмущается, только смеётся зазорно и перекидывается с ними парой слов, которые послужили началу потасовки. Кисаки слышит маты и звуки ударов, кто-то падает на землю, мычит — он не видит, не хочет поворачивать голову. Идёт и проверяет время — почти восемь вечера. Родители, должно быть, уже дома. Поприветствовать, как следует, объясниться, где был, закинуться заранее мятной жвачкой из кармана, и идти с чистым разумом доделывать домашнее задание, оставленное на середине процесса решения из-за Ханмы. С ним всё будет нормально, переживать не стоит — что с заданием, что с Ханмой. Тот крепкий, появляется немного в пыли, обваляет в ней тех трёх лохов и пойдёт дальше кутить с сигаретой в зубах да с пивом под рукой. Вспомнив про собственную лимонную горечь, он делает последний глоток и выбрасывает в мусорку недопитое пиво — до дома оставалось немного. Выкарабкается он — не Кисаки с домашней работой, а Ханма. Должен понимать, в каком он положении, права не имеет, да и влезать бы не стал при всём желании — к чему это? Он понимает — в драках не силён, а потому пользуется умом, которого, на его счастье, у многих бандитов не было. Шуджи Ханма — яркий тому пример. Развлекается, поди, с этими Свастонами, не равными ему, и вечер, считай, удался — подрочил, выпил, покурил, подрался. Кисаки вдруг усмехается, неожиданно для себя. Забавно. Нет, ни за что и никогда. Шипит сквозь зубы и отрицательно мотает головой. Никогда не посещали подобные мысли, почему именно сейчас? Бьёт по самоуважению из-за проявления глупой слабости. Он будет лезть в то, что не касается его самого. Не хочет разделять с Ханмой одни и те же эмоции, те же чувства. И эта истина кажется до того простой и глупой, — именно таковой она и была, — но голову продолжают терроризировать не менее глупые пустые мысли. Он снова шипит и выплёвывает уже потерявшую вкус жвачку. Надо возвращаться домой и поспать. И сон, к слову, идёт на пользу — голова с утра свежая и готовая вершить самые кровавые дела. Но сначала, конечно, кое-что более отвратительное — школа. Не любит. Не любит Кисаки школу. Но ходит туда исправно и без прогулов; во-первых, из-за привычки детства, когда школа была для него единственным не только интересным, но и принципиально повседневным занятием; а во-вторых, наблюдая за членами группировок, он для себя уяснил, что быть частью сброда необразованных и тупых слишком для него брезгливо, и что ясная здравая голова — единственный золотой свет в этом сумрачном безвыходном положении, и что это — как вариант захвата власти. А не любит школу по простой причине — слишком много дураков. Тупые, с отбитыми в драках мозгами уёбки, которые не в состоянии сказать после выбитых зубов нормально составленное предложение. Школа бы не то, что даёт это, — он понимает, — но иногда, хотя бы иногда, стоит задуматься на тем, какие возможности могут достаться с глупым прочтением книги. Тетта, в общем-то, и не спорит — своеобразное выбивание из толпы даёт ему преимущество. Унизить словом, а не кулаком. В лицо он, кстати, тоже может дать — только для профилактики и не насмерть, на большее не способен. Ему это и не нужно — другие сделают это за него. Как Ханма, например. Который встречает его у ворот школы после окончания занятий.  — Как день? Кисаки не понимает сути вопроса, поэтому не отвечает, но этого короткого молчания становится достаточно, чтобы осмотреть пришедшего подростка. Пара ссадин на лице, поверх которых были наклеены цветные розовые пластыри, аналогичная Кисаки укладка стояком и сигарета между пальцами. Всё, как обычно — он выглядит так всегда. С синяками, глупым видом и сигаретой.  — Легко отделался, — украдкой говорит Тетта.  — А ты сомневался во мне? Не шути так, я и обидеться могу, — но говорит это спокойно, как обычно весело, в голосе нет даже наигранной досады от чужих слов. — Слабаки они, твои Свастоны, только малыш Майки и Дракен чего-то весят. Разве тебе не обидно? Работать со сборищем мусора.  — Слабыми просто управлять, так легче. В конце концов, игрок решает, как воевать фигурами на шахматной доске, а не делает это вместе с ними, — Кисаки вздыхает. — Зачем ты пришёл?  — Захотел тебя увидеть. Он пытается пропустить мимо себя пустые слова. Чужая навязчивость симпатии не раздражает, отнюдь — Кисаки не воспринимает эти слова всерьёз, но порой не понимает, что именно Ханма хочет этим сказать. Точнее — что хочет услышать в ответ. Уж кто-кто, а Ханма Кисаки знает, и оттого становится непонятно ещё больше. Наверное, дело в глупом темпераменте — доебаться. Хотя, конечно, можно выбрать вариант исхода и получше — постоянные глупые признания в любви и мольбы сделать с его задницей хоть что-то заставляют чувствовать себя неловко. Совсем немного.  — Никотин разъел твой мозг.  — Эта вторая за день, — и машет рукой, между пальцами которой была зажата папироса. — Зайдёшь ко мне? Кисаки никогда не был у Ханмы дома — повода не было. Тот никогда к себе не приглашал, Кисаки не навязывался, да и не такие у них отношения, чтобы спокойно шакалиться от одной берлоги к другой. Ну, это у Тетты так — с леголасом всё куда сложнее. Он, наоборот, подобное себе позволить мог, без зазрения совести врывался в дом младшего, валялся на кровати и дрочил. Очередное осознание всей абсурдности заставляет улыбнуться. Чёрт, так глупо.  — Зачем?  — Завязывал бы ты со своими дурными вопросами, — тот вздыхает. — Просто так. Даже не буду просить выкинуть окурки, клянусь. Можешь подрочить у меня, не знаю. Я же так делаю у тебя дома.  — На порог не пущу, — но от предложения посетить новое для себя место не отказывается и интуитивно идёт в левую от ворот школы сторону. Как оказывается, правильно. Кисаки — стратег, и ему важно знать всё о людях, с которыми он имеет дело и против кого собирается идти. Ханма, конечно, не его враг, и узнать его не то что бы хотелось — ему это было нужно. Составить своё мнение, понять, что с этой информацией делать. Место многое может сказать о человеке — правда. Ну и, как приятный бонус, сегодняшний день может обойтись без дрочева — кажется, только в комнате Кисаки в Ханме просыпается животный инстинкт.  — Я высокий, залезу через окно. Как в этих тупых романтических фильмах. Ну знаешь, когда жених залезает на балкон с букетом цветов…  — А невеста отпускает его ладони, и он падает на кусты колючих роз.  — У тебя не растут розы, не ври. Оставшийся путь сопровождается не отличающийся интеллектуальной остротой разговорами. Несмотря на странность, общаться с Ханмой было интересно — было в нём что-то, чего нет у других. Наверное, из-за этой же самой странности. Странный и необычный, и разговоры их были лишены пафоса, так свойственно многим из их окружения головорезов, хвастовства и прочего дерьма, которого Кисаки наслушался вдоволь, будучи в отряде Свастонов. Про драки и свои в них успехи Шуджи не говорил, о себе самом тоже. Кисаки, конечно, и не расспрашивал его — не видел надобности, но привычка постоянно выслушивать «хей, привет, зовут меня по-дурацкому, я из класса A-1, приятно познакомиться» сыграла свою незначительную роль. Он не знал, где Ханма учится, пока случайно не увидел заходящим в здание соседней школы; он не знал, сколько Ханме лет, пока тот случайно не проболтался в разговоре с ним; о его семье он не знал тоже, да и не знает и по сей день, потому что эта не та вещь, о которой можно случайно проболтаться, а копать в глубь чужого грязного белья желания не возникало. Да и сегодня он этого не узнает без излишних раскопок — родителей, по словам старшего, не было дома. Кисаки думает, что это, наверное, и к лучшему — на очередную семейную драму смотреть не хочется. А она, уверен, в их дома присутствует.  — Ну, будь как дома, — спокойно говорит Ханма, когда они наконец доходят до дома. Тот вертит в пальцах связку ключей, только потом открывает дверь. — У меня чисто, можешь не надевать свои перчатки.  — Когда это я так делал? — угрюмо отвечает Тетта, но всё же принимает приглашение войти. Снимает на пороге кроссовки и осматривается. Чисто, и правда.  — Да кто тебя знает, ты же чертовски странный, — улыбается.  — И это говоришь мне ты? Кисаки осматривается снова. Стены голые, чистые, невзрачного синего цвета, а мебель тёмная, серых и чёрных оттенков. Совершенно не подходит Ханме — тот яркий, живой и энергичный, у Кисаки он почему-то сочетается с жёлтым, розовым или красным. Тёмное и по внутреннему восприятию пустое место. В голове появляется ненужная мысль, что дом он посещает нечасто. Наверное, так и есть — из школы сбегает сразу на разборки, также и из дома. И они вдвоём выглядят на общем мрачном фоне такими неловкими и ненужными, что складывается невольное ощущение — сам Ханма, кажется, не знает, куда пришёл.  — Здесь холодно и тёмно, как в могиле, — честно отвечает Кисаки. Первое от места впечатление вызывает странные чувства.  — Это ты верно подметил, — Ханма на это только в очередной раз улыбается, снимает белую ветровку и кидает куда-то на диван. — Предпочитаю тусоваться на улице, мне здесь тоже не нравится, — и по нему видно — правда, не нравится. Лицо по-прежнему остаётся ровным и развесёлым, да и лукавить он умеет, но только не с ним. Кисаки не обмануть, как не пытайся. — Эй, Хина! Спускайся, засранка!  — Ты говорил, что дома никого нет, — и это выводит немного из себя. Вряд ли даже игривость Ханмы смогли бы заманить его сюда, будь в чужом доме чужой для него человек. Отсутствие готовности быть перед кем-то представленным заставляет немного растеряться. Но он быстро отметает ненужное раздражение и просто вздыхает. На втором этаже дома слышатся быстрые лёгкие шаги. — Кто она?  — Сестра, — Ханма, очевидно заметив перемены настроения младшего, тут же спешит его успокоить. Мало ли, сбежит. — Она мелкая, лезть не будет. Кисаки это не успокаивает, — разве такие не должны противоположно лезть туда, куда не просят? — но решается не раздражаться почём зря, проблема не кажется столь нерешаемой, уйти он может в любой момент. Напряжение, возможно, и не вызвано близким присутствием чужого незнакомого человека — будучи асоциальным и не столь дружелюбным, ради дела приходится подобным пренебрегать. Упоминание чужого имени — вот, что вызвало в нём лёгкое, но горячее до пота пламя, которое он, благо, смог в себе потушить. Такое же имя носит девушка, которая ему не безразлична — Хината. Хината Тачибана. Кисаки откидывает в дальний угол мысли о ней, хочет хлопнуть себя по лицу. Завестись из-за мелочи — такая глупость, совершенно не свойственная ему. «Половина Японии носит это имя». Но по великому совпадению оно принадлежит его потенциальной девушке и сестре Ханмы. Которая своим резким появлением застаёт Кисаки врасплох, и пища для размышлений ненадолго теряется в потоке мыслей. Оно и к лучшему — думать о подобном не хочется.  — Братец, — с улыбкой приветствует подростка маленькая девочка, подбегает и бросается тому в объятья. Для Тетты это выглядит странно и чуждо — он не привык к любому проявлению эмпатии. — Вернулся, — улыбается скромно, но ласково, нежно. — Тебя пять дней не было дома. Я скучала, — и ведь Ханма не остаётся в стороне — тоже обнимает сестру, поднимает её и с улыбкой пытается оправдаться, объяснить причину своего отсутствия. Это выглядит ещё страннее, подобная сцена воспринимается Кисаки неловко. Эта бешеная долговязая псина с татуировками и зависимостью от никотина — и с ребёнком на руках. — Не пропадай больше, — но, несмотря на столь сентиментальные трогательные слова, в её голосе не было свойственной грусти. Так, словно она говорила ранее эти слова так часто, что в какой-то момент они потеряли вес ценности, и это заело в голове, как надоедливая мелодия из песни — потому продолжала говорить это, из раза в раз. Шуджи, очевидно также часто слушая эти слова, тоже не придаёт им важного значения. Безразличие важных вещей и взаимное к ним отношение выглядят нелепо.  — Я останусь до понедельника, — говорит всё с таким же спокойствием. — Кстати, — с этим словом появляется и улыбка на лице. — Знакомься, — и кивает в сторону Кисаки. Тот вздыхает и отворачивается в сторону. — Это Кисаки, — «мой любовник и будущий муж». Именно такие слова он ожидает услышать, но он, благо, не говорит ничего, кроме имени. И ведь не потому, что не поймёт — не хочет порочить честь Его Величества даже перед маленькой девочкой, родной сестрой. Это заставляет его немного усмехнуться от того, насколько глупые мысли посещают чужую голову.  — Хината, — девочка улыбается, протягивает свою маленькую детскую ладошку в качестве знакомства.  — Да протяни ты руку, не заразная она, — со смехом говорит подросток, как будто заранее предчувствуя бездействие со стороны. — И не похожа на ту девку Такемичи, не сравнивай.  — Тц, — недовольный взгляд Кисаки встречается с блестящими глазами Ханмы. Ага, как же, порочить он не хочет. Развлекается, как и всегда, а он продолжает вестись на эдакую шалость. — Не говори со мной об этом, — но руку всё же протягивает, пожимает в ответ. Ладонь девочки была мягкой и тёплой, и эта нежность, вложенная в простое прикосновение, невольно заставляет поёжиться. Его холодные, сухие и шершавые ладони с разодранными на обратной стороне костяшками буквально обжигались о детскую невинную руку.  — Всё, привет-пока, беги уроки свои делать, — он отпускает сестру, и та, какое-то время смотря на них ожидающим чего-то взглядом, всё же уходит обратно в свою комнату, очевидно ничего не найдя. — Пойдём, у меня тоже комната на втором этаже.  — Она странная, — открыто говорит Кисаки. — Отношения у вас отвратительные.  — Я люблю её, — слышать подобное от Ханмы кажется ещё более странным, преимущественно — из-за искренности сказанных слов. — И она тоже. Как меня не любить? А, Кисаки?  — Что?  — Любишь меня? — и будто зная заранее, что ответа на его вопрос не последует, или последует, но совершенно ему не удовлетворительный, он продолжает говорить дальше. — Видимся редко, семьёй нас не назовёшь. Прихожу тогда, когда батя выходной.  — Это имеет смысл? — аккуратно интересуется подросток, медленно поднимаясь по лестнице на второй этаж.  — Ну, типа. Он конченый псих, мало ли, убьёт её ещё, — голос, несмотря на содержание слов, остаётся спокойным и ровным. Наверное, это не та тема, которая может развести его на эмоции, если такие вещи, конечно, вообще существуют. А он знает, как такие вещи, как семейные проблемы, могут выводить из себя. — Мамка, дай Бог, раз в месяц дома покажется. Похуй, в общем-то.  — И твоя сестра, выходит, постоянно одна.  — Выходит, так. Кисаки усмехается.  — Вырастет в такое же отродье, как и ты.  — Как один из способов выжить, почему нет? — и невинно пожимает плечами. — Если она поймёт, что наши уличные разборки ей не нужны, то не будет в это лезть. Всё просто.  — В какой момент ты понял, что это — то, что тебе нужно? И это, в самом деле, хороший вопрос, и ответ на него Кисаки действительно интересует. Ханма странный, необычный, и маловероятно он преследует цели заработать себе репутацию для будущих дел, это не было на него похоже — на человека, что живёт одним днём, как самым последним. Не похож и на того, кто ставит себе цели и верно идёт им навстречу — он лишён подобного корыстного изящества. Идея иметь власть над всем живым кажется ему чуждой — никогда не высказывался и всегда молчал, а молчать об этом невозможно. Да и, опять же, Кисаки не пытался зайти за эту черту отношений, чтобы знать о Ханме что-то большее, чем то, что ему впредь может пригодиться. А его отношения с сестрой, пусть те были далеки до эталона всеобщего подражания, можно было назвать семейными, и это отложилось в голове вещью, над которой стоит подумать. Ранее он не был для Тетты интересом, или человеком, которого точно стоило держать около себя — роль сыграли обстоятельства. Но эта грёбаная сцена семейной встречи несколько минут назад заставляет задуматься, что Ханма, возможно, несёт за собой что-то ещё. Что-то кроме разрушения и безразличия ко всему живому.  — О-о-о, я стал тебе интересен? Первое проявление любви? — Ханма усмехается. — Не было у меня этого осознания, — и всё же отвечает на вопрос, не увиливает. — Жил я скучно, драки разбавили мою рутину. Найдись другая вещь, такая же весёлая и интересная, я бы схватился за неё.  — И хватаешься за меня.  — Потому что ты интересный, — поворачивает в его сторону голову и подмигивает. — И совсем не скучный. Это заставляет усмехнуться. Ответ на вопрос был получен, а последние слова он воспринимает за комплимент. Ханма первым пропускает его в комнату, и Кисаки заходит, осматривается. Некоторые мысленные представления о месте подтверждаются — на стенах висят одиночные плакаты с незнакомыми малоизвестными музыкантами, никаких личный и тем более семейных фотографий, как и во всём доме, не наблюдается. В углу комнаты валяется большой плюшевый медведь, как нельзя кстати подходивший чужому настроению. Игрушек в комнате было много, некоторые очевидно принадлежат сестре, другие — ему самому. Он похож на того, кто любит себя подобным побаловать.  — Сестра любит тусоваться в моей комнате, постоянно весь мусор из своей комнаты сюда тащит, — между тем говорит Ханма, заметив чужую заинтересованность. — Некоторые я сам выиграл в автоматах. Прикольные, скажи? Мишки эти, зайчики, — он берёт одного белого плюшевого зайца с полки, играется с ушами и смеётся. — Бесит, когда не получается выбить с первого раза, и так денег на сигареты не хватает, а тут зайцы какие-то. Приходится бить сам автомат, — а после кидает его в Кисаки. — Держи, тебе.  — Зачем он мне? — с подозрением осматривает игрушку в своих руках, после чего устало выдыхает и отбрасывает куда-то в сторону. — Дешёвый трюк, Ханма, завязывай.  — Зайцев не любишь? У меня и другие есть.  — Лишние накопители пыли мне не нужны.  — Пиздец ты душный, — наигранно вздыхает Шуджи. — И не романтичный. Это уже звонок в клинику, ты в курсе?  — Ты несёшь полный бред, сходи, покури. И тот прислушивается — достаёт из кармана штанов пачку сигарет, зажимает между губами папиросу и поджигает кончик, затягивается и ложится с грохотом на кровать, без зазрения совести стряхивая на чистый пол пепел. Кисаки равнодушно поправляет слегка съехавшие с переносицы очки, — это, в конце концов, не его дом, — и продолжает осматриваться. Взгляд падает на стол, целиком и полностью заваленный школьными учебниками и тетрадями, в некоторых он узнаёт иные от школьной программы книги. Из-под корки виднеются цветные наклейки.  — Читал? — и подходит ближе, чтобы рассмотреть. Чувство приятного удивления — Ханма не похож на того, кого интересует литература. Опять же, Кисаки не считает того глупым или недоразвитым  — скорее, просто на голову ёбнутым. Но успехи в школе является неким обязательством, а прочтение иного вида письма отнимает личное время и силы. Разве Ханма интересует что-то ещё, кроме уличных драк? Интересно.  — Не все. Ту, что ты держишь, — кивает в сторону книги, что Кисаки рассматривал в своих руках, — ещё читаю. Другие две осилил, третья скучная. Слишком много философии, это не моё. Мне нравятся драма, романтика там, детективы.  — Любитель слезливых историй? — Кисаки усмехается.  — А то. Со смазливым сюжетом и хорошим концом.  — Не верю ни единому слову. Ханма в ответ на это только смеётся, после снова затягивается последний раз и выкидывает окурок в окно и, видимо, не насладившись сигаретой в полной мере, достаёт ещё одну и закуривает. Кисаки решает воздержаться от возможных возмущений и продолжает рассматривать разбросанные на столе вещи. Взгляд цепляется за раскрытые тетради, Кисаки берёт одну из интереса и рассматривает, вчитывается в написанное. На полях были забавные детские рисунки, нанесённые красной ручкой, большая часть тетради была исписана. Под некоторыми стояла отметка «отлично», очевидно оставленная учителем. Он листает дальше, ожидая найти что-то ещё, способное его удивить. Некоторые страницы были пропущены и оставлены позади, другие были посвящены исключительно жалким художественным навыкам Ханмы, последняя исписанная страница отдана домашнему заданию, которое он, судя по дате, писал два дня назад, и которое всё ещё не было проверено учителем. Он снова поправляет очки, вчитывается в написанное решение, думает, мысленно продумывая в голове потенциальное условие задания. А когда озарение всё же пронзает разум, он берёт чёрную гелевую ручку и исправляет одну ошибку. Сам не знает, за какой целью он бежал, что единственным решением в его голове выстроилось в попытку исправить чужую ошибку. Пытается мысленно оправдать свои действия простыми инстинктами. Вряд ли, конечно, подобным можно будет объясниться с Ханмой, от которого это действо не ушло незаметно.  — Чего черкаешь? Гадости про меня пишешь?  — Нашёл ошибку. Исправил.  — Где? — он протягивает руку, и Кисаки удивляется снова — ему правда интересно узнать, в чём он оказался не прав, или это очередное издевательство? — А, — коротко говорит он, как только получает тетрадь. — Глаз-алмаз, Кисаки. С чего вдруг такое благородство? Настроение хорошее?  — Случайно.  — Да ты что? — протягивает он с усмешкой, после снова смотрит на тетрадь и кидает её обратно на стол. — Ложись со мной, — проводит ладонью по свободному месту около себя. — Приставать не буду, — а после улыбается. — Не обещаю.  — В окно полетишь, — устало вздыхает. — У меня хватит сил, поверь. Однако, вопреки только что сказанным словам, он встаёт со стула и правда ложится рядом с ним, перед этим стряхнув пепел с синего покрывала. Ветер приятно обдувал тело благодаря открытому нараспашку окну, это позволило немного расслабиться, даже находясь с непосредственной близости к Ханме. Кисаки и сам позволяет себе скромное откровение и начинает рассматривать самого подростка. Информации, которую он успел получить за короткое время пребывания здесь, становится достаточно, чтобы начать воспринимать Ханму немного иначе. Мнение о нём кардинально не меняется, — оно и к лучшему, иначе ёбнутым он будет считать уже себя, — и эти новые факты не то, что бы меняют уже выстроенный образ в голове, скорее, просто дополняют, однако этих небольших дополнений хватает для чувства, сравнимого с новыми ощущениями. В его глазах он не выглядит слепым бешеным псом, которому нужно только одно — показать другим свои острые зубы и сильные челюсти. В его глазах он не стал выглядеть умнее или добрее, нет, отнюдь, потому что, во-первых, данной информации для таких выводов недостаточно, во-вторых — её всё равно не хватит, Ханма не добрый и не блещет умом, раз готов пойти один на целую орду таких же отбитых, как и он. Но он, определённо и точно, несёт в себе не только хаос и беспорядок. В нём есть место другим чувствам, попросту ненужным на поле битвы — в другом состоянии он смог увидеть Ханму только сейчас. Но что на арене боя, что здесь, при Кисаки — он смог сохранить свою честность. Не стал скрывать своей любви к сестре, не стал прятать куда подальше свои грёбаные книги, не стал скрывать свою очевидную неприязнь к этому месту. Кисаки не терпит ложь, не терпит по отношению к себе враньё. Хотя, очевидно, тот старается не ради того, чтобы угодить. Такой сам по себе. Честный и искренний.  — Киса-а-аки, — с улыбкой шепчет Ханма, которому явно льстит столь пристальное внимание к своей персоне. — В душу заглядываешь, аж дрожь по телу, — и смеётся. — Что ты там хочешь найти?  — Я уже нашёл, — после чего нагло отбирает сигарету и раз затягивается, возвращает её обратно. — И не знаю, что мне делать с этим.  — Что ты нашёл?  — Ты мне скажи. Как мне воспринимать тебя после всего этого? Ты не кажешься таким диким, это странно.  — Но ты же не будешь от этого любить меня меньше? — с усмешкой он забирает сигарету обратно, охотно присасываясь к фильтру. — Я не дикий, я милый и пушистый. Драки — это весело, вот я и веселюсь. Но не драться же сутками напролёт, так и без лица остаться можно, — улыбается. — В постоянном веселье тоже есть минусы, быстро надоедает. Поэтому я с тобой. Ты непостоянный, и я не знаю, какой коварный план придумаешь на этот раз. С тобой моя жизнь обрела новые краски.  — Используешь меня, как паразит?  — Да, нагло и болезненно. А после Шуджи сам протягивает ему сигарету, прижимает зажатый между длинными пальцами фильтр к чужим губам.  — Непрямой поцелуй, — говорит он уже тихо, почти что шёпотом. — Ты поцеловал меня, Кисаки. И Кисаки, по сути своей, должен проявить свою снисходительность и проигнорировать чужие выпады — не впервой они, в конце концов, обмениваются слюнями, раз за разом посасывая пиво из одной бутылки, делили изредка сигареты, и не сказать, что всякий этот раз Ханма указывал на факт того, что они сплетаются в поцелуе страсти и любви. Но сейчас, когда Ханма напротив не кажется столь неприятным, а голова немного кружится из-за никотина, перечить почему-то не хочется. Вместо этого он послушно прижимается к фильтру, обхватывает влажными губами и втягивает в себя дым — дольше, томительнее. Перед глазами немного плывёт, свежий прохладный воздух не помогает, стекло очков запотело. Какое-то время он держит дым в себе, а после, сняв запотевшие очки, выдыхает его в лицо Ханмы. Ударивший по сознанию никотин расслабляет, снимает запреты.  — Видишь без них что-нибудь? — продолжает шептать Ханма.  — Тебя я вижу прекрасно. И от глаз Кисаки не уходит, как с каждым сказанным словом голос становится тише, томительнее, глаза перестают фокусировать лицо напротив, а лицо краснеет, приобретает приятный розовый оттенок. Но он не отворачивается в резком приступе смущения, нет — продолжает смотреть, прямо и ровно, не стыдясь своего откровенного жалкого вида. Ханма перед ним такой открытый и честный, и тело реагирует на это взаимной откровенностью.  — Кисаки-и-и, — с улыбкой на лице шепчет он. — Почему ты всё-таки исправил ошибку в задании?  — Потому что глупая, — Кисаки сам переходит на шёпот. — Жалко, получи ты оценку ниже из-за такой мелочи.  — Тогда закрой глаза на ещё одну мою глупость, — Ханма начинает медленно приближаться, а его слова были до того тихими и по-своему нежными, что услышать сказанное можно было только так — из уст в уста, губы к губам. — Закрой глаз-а-а. И Кисаки почему-то слушается, закрывает глаза и тут же чувствует тёплое дыхание на своих губах. В нос тут же бьёт запах крепких сигарет, и он взаимно одаривает им Ханму, приоткрыв немного рот. Запахи смешиваются в один, становится горячее. В голове — ни единой мысли, сознание и тело было до того расслабленными, что думать о возможных последствиях не хочется, как и том, решится сделать Ханма то, что хочет. Тетта не знает, хочет ли он того сам — последние остатки трезвого ума наваливают отрывками воспоминаний, как он с неким раздражением воспринимал извращения Ханмы и его дешёвые слова о любви. Кисаки помнит это, он не забыл. Но осознание чужой чистой и неприступной искренности бьёт по простой правде — все его действия, как и слова были такими же искренними и честными. Это подкупает, заставляет быть самому искренним и честным. Вынуждает снять с себя ограничения и отдаться потоку чувств, впервые так переполняющие его душу какой-то добротой и приятной откровенностью. Чувствует себя подобно ему — так, словно впервые показал себя с той стороны, которую никогда никому не показывал из-за ненужности, из-за чрезмерного проявления эмпатии. Но эти стороны были оголены и показаны — здесь и сейчас. Именно так выглядят его тайные желания? Кисаки хочет хлопнуть себя по лицу от того, какую глупость он собирается сейчас совершить. Но этой глупости не суждено случиться. Внизу, предположительно около входа, послышался шум, а в дверь комнаты постучали.  — Да бля-а-ать, — раздражённо протягивает Ханма, грубо тушит окурок о подоконник и выбрасывает его в окно. — Кто ещё?  — Хан-и, — нежно отзывается сестра за дверью. — Я зайду?  — Заходи, — хлопает себя ладонями по лицу, пытаясь смыть наваждение. Кисаки делает тоже самое и надевает очки обратно, принимает сидячее положение. — Че там?  — Папа вернулся, — говорит Хината, как только заходит внутрь и закрывает за собой дверь. — Рановато, да? — и неловко улыбается. Но Кисаки видит в этой улыбке что-то ещё. Что-то, что он замечает постоянно в драках, когда слабый падает под мощью более сильного, когда слабого прижимают к стене, и тому некуда бежать, негде скрыться. Страх. Он видит страх в детских глазах.  — Да-а-а, рановато. С работы, что ли, попёрли, — вздыхает, после чего встаёт, очевидно собираясь уходить. — Пойду усмирять чужой нрав. Посиди здесь.  — Я в няньки тебе не нанимался, — вставляет своё слово Тетта, не имея ни малейшего желания сидеть здесь и наблюдать за разворачивающейся семейной драмой, тем более — вытирать чужие сопли и говорить слова успокоения, которые он, признаться честно, и знать не знает. — Мне лучше уйти.  — Блять, ну. Ну пожалуйста, Кисаки, — и специально делает свой голос более ласковым, слезливым. — Это ненадолго, я быстро. Просто посиди с ней.  — Я не…  — Спасибо, обожаю тебя, — решив не дожидаться чужого согласия, потому что знает — он не дождётся, Ханма берёт за руку сестру и усаживает её на кровать. — Знаешь, че делать. Сиди и молчи. Брат крутой, управиться быстро.  — Будь осторожен, — и, в отличие от прошлого раза, на сей раз в голосе были неподдельная искренность и переживание.  — Да, да, сейчас вернусь, — и уходит, оставив их одних наедине. «И что мне делать с этим?». Кисаки решает поступить также, как поступал и всегда — закрыть глаза на происходящее вокруг и абстрагироваться от внешней обстановки, в том числе и от младшей сестры Ханмы, которая молча сидит рядом, послушно сложив на коленях руки. Кисаки исподтишка рассматривает её как объект очередного исследования, отключить свою привычку обозревать всех и каждого в качестве осторожности он не может даже сейчас. Она, и правда, на Хинату не была похожа, пусть обе и носили одинаковые имена: Тачибана имела розовые светлые волосы, щенячьи карие глаза — она была похожа на цветок, так красиво и свежо распустившийся недавней весной, и нрав, вечно требующий активного веселья; сестра Кисаки, противоположно ей, имела длинные чёрные угольные волосы, яркие жёлтые глаза — точная копия Ханма, а характер, в отличие от них двоих, тихий и забитый, за всё это время она не произнесла ни слова. Только тогда, когда внизу послышался страшный грохот и невнятная речь пьяного мужчины, она начинает разговор — тихо и совсем, совсем не слышно.  — Братец всегда меня защищает от папы, — и говорит как будто не Кисаки — так, что-то бормочет себе под нос, как сумасшедшая. Но он всё понимает, а потому прислушивается к чужим словам, усваивает их. — Папа часто злится, когда пьяный. Хан-и это не любит. «Кому приятно смотреть на неадекватных родителей, как же».  — Постоянно дерутся, — и от Кисаки не уходит, как нежные детские пальчики сжимают края школьной юбки. — Хан-и всегда в синяках, папа тоже. Пластыри, — её как будто осеняет, она тут же встаёт с кровати и начинает что-то искать на столе. — Надо найти пластыри. Кисаки хочет остаться равнодушным, и у него почти получается — чужие растерянность и неловкость в движениях вынуждают отвести взгляд, чтобы не расчувствоваться, начинать сопереживать. Он не хочет лезть в их семейные взаимоотношения — и действительно, не лезет, но смотреть на маленькую девочку, так активно ищущую грёбаные пластыри кажется сложным даже для него. И она, в отличие от большинства детей, ставших жертвами семейного невезения, не бросается в слёзы, не спешит при каждом страшном грохоте закрывать ладонями уши, не трясётся от страха. Её лицо выражает переживания за брата, не более того. Кисаки думает, что та, вероятнее всего, выработала со временем привычку, и алкоголизм отца, отсутствие дома матери и брата стали для неё чем-то простым, повседневным. Гори хоть всё синим пламенем — а ей будет всё равно. И это страшно. Страшно жить в такой атмосфере мерзости каждый день и думать, что всё происходящее вокруг — норма. Кисаки не понимает этого, всё ещё думает, точно ли ему жаль маленькую Хинату — потому что жалеть нечего, ей не страшно, ей плевать. И решает не развивать эту мысль дальше, просто отворачивается и устремляет взгляд куда-то в окно. Этого ещё не хватало. Грёбаной жалости, проявление которой вызывает у Кисаки ненависть и злость. Его самого в детстве пинали и жалели только так — и именно это сделало его таким, каким он кажется другим сейчас. Скрытным, безэмоциональным и жестоким. Он поворачивается обратно, снова смотрит на сестру Ханмы. Сидит и молчит, распаковывает новую упаковку цветных пластырей. От вида столь бездушного разбитого ребёнка внутри что-то щёлкает, что-то бьётся. Не заслуживает. Она не заслуживает той жизни, что ей выпала в качестве потенциального наказания.  — Сколько тебе лет? — всё же спрашивает Кисаки, ответ на который ему, честно, не интересен - просто не знает, что сказать. Она не заставляет его ждать — отрывается от своего дела и смотрит своими большими янтарными глазами в его пыльные серые.  — Одиннадцать. А Вам?  — Тринадцать.  — Два года разница, — она слегка улыбается. — Вы выглядите старше. Кисаки кивает, соглашаясь с чужими словами. Жизнь, так сказать, помотала.  — Могу сказала о тебе того же. Рассуждаешь не как ребёнок.  — Думаете? — улыбка на её лице становится шире. Впервые он видит, как ребёнка радуют подобные слова. — Я Вам верю. Хан-и воспринимает меня, как маленькую, а я говорю ему, что уже взрослая, — а после немного краснеет. Некогда бледное лицо сейчас кажется более детским, более живым. — Но всё равно хочу, чтобы братец чаще приходил домой. Взрослые же ни от кого не зависят, да? А его мне всё равно не хватает. Приходит, чтобы с папой подраться, а потом уходит, я его почти не вижу. Вы его друг, да? Как он там? Пока меня нет рядом.  — Также, — Кисаки усмехается.  — Так и думала, — в её голосе чувствуется лёгкая тоска и грусть. — Вы улыбаетесь, значит, всё хорошо. Спасибо, что общаетесь с ним. Скорее, это Ханма с ним общается, но Кисаки не решается сказать этого вслух. Добивать ребёнка у него нет ни единого желания.  — Да, да. Они снова погружаются в тишину, нарушаемую только шумом и грохотом снизу. В какой-то момент он прекращается, на лестнице слышатся шаги. Кисаки интуитивно понимает, что это Ханма, и не ошибается, когда тот заходит в комнату и закрывает за собой дверь. Безразличие и кровоточащие раны на лице, красные следы на руках от кулаков — на их месте скоро появятся синяки. Укладка из-за активных движений пропала, высветленная чёлка грустно свисает вниз, прилипает к тёплой на лице крови. Кисаки, честно, впервые видит его настолько сильно избитым — и не сказать, что избит он по правде сильно, но явно не идёт в одну ногу с тем, каким он выходит обычно из драк, куда более жестоких и кровавых. В голове крутятся догадки, что вряд ли Ханма всерьёз хотел ответно избить отца, очевидно поддаваясь и не применяя всю свою силу. По какой причине — не ясно. Такие люди не вызывают сочувствия, соответственно — и жалеть их нечего. Даже если этот человек — родной отец.  — Ну, — и улыбается, как ни в чём не бывало. Игнорирует разбитую губу, которая доставляет свои неудобства. — Я же говорил, что справлюсь. Пусть проспится.  — Ты там не убил его случайно?  — Да я легонечко, — он отмахивается рукой, мол, плёвое дело, садится на кровать рядом с Кисаки и улыбается сестре. — Ну, доктор, лечите меня. Хината без лишних слов, — они были явно ни к чему, её слова о волнении излишни, — подходит Ханме и начинает обрабатывать обмоченной в перекиси водорода ватой побитое лицо. Тот не хмурится, не корчится от боли, только тихо посмеивается — щекотно. Кисаки лишь подтверждает мысль о сумасшествии последнего, потому что по себе знает, как подобная процедура может быть неприятной. После обработки лица девочка вооружается цветными розовыми пластырями, заклеивает свежие раны. И, как нельзя кстати, цветастые детские липучки идеально подходят Ханме. Тот, кажется, и сам это понимает — иначе эту довольную улыбку никак объяснить нельзя.  — Красота. Спасибо, — и обнимает сестру в качестве благодарности. — Тот, — явно намекает на отца, — ещё до вечера не встанет, так что шуруй заниматься своими школьными скучными делами. Будет выёбываться — ко мне беги, поспим вместе.  — Ты завтра куда-то уйдёшь? — говорит она по-прежнему тихим забитым голосом. — У папы выходной.  — Да не уйду я, блять, — и легонько шлёпает сестру по бедру. — Только вечером, но это ненадолго, часик где-то. Этот всё равно дрыхнуть с попойки будет, ну или шароёбиться где-нибудь с дружками своими. Не ной, не оставлю я тебя. Всё, пиздуй. Хината в ответ на его слова ничего не говорит, только улыбается — широко и искренне, после чего сама обнимает старшего брата и выходит из комнаты. Облегчение на её лице было слишком очевидным.  — Прости за это, — Кисаки поворачивается в сторону Ханмы, как только слышит слова извинения. Кажется, те две затяжки были лишними.  — Извинения, серьёзно? — усмехается. — За что?  — Да за батю, блин. Нахера он вообще припёрся так рано, — и вздыхает. — Семейная драма — это же такая хуйня. И слушать не люблю, и смотреть на это стрёмно, фу.  — У каждого второго в Свастонах проблемы в семье, я ими окружён, — и слегка толкает ногой сидящего Ханму. Смотреть на эту побитую собаку, которая ещё и извиняется кажется слишком странным. — Не переживай.  — Да ну, блять. У нас только начала процветать любовь, а этот конский хрен всё испортил. Постоянно хуйню какую-то творит, — и улыбается — не зловеще, без сарказма. Так, слегка, с небольшими нотками грусти и, главное, с непонятным Кисаки пониманием.  — Ты бил его не сильно. У тебя лицо в мясо.  — Больше не такой красивый? Нет, только не говори, что тебя правда это волнует, — шутит, как и всегда. — Ну, это ж батя, как никак. Родная кровь там, все дела. Че его бить, он слова-то еле выговаривает. Как там говорят? Лежачих не бьют, во.  — Лукавишь, Ханма.  — Не веришь мне? А зря. Все те, кого я бил, лежачие и ходячие, мне никто. Груши для битья, игрушки, чтоб не скучно было. А это — папа родной, это другое. С ним драться совсем не весело, — и усмехается. Но есть в этой усмешке то, за что Кисаки так пытается зацепиться. Сожаление, жалость, нездоровая любовь — что это?  — Почему в твоём голосе я слышу грёбаную тоску? — и решает бить под дых, идти напролом.  — Потому что ты очень зрячий. Серьёзно, перед тобой вся моя душа наружу, — и говорит это честно, без своих идиотских шуток. — Даже не знаю, как объяснить. Меня устраивает моя жизнь, смекаешь? Я живу весело, мне хорошо. Мне ахуенно, чтоб ты знал. А, вроде как, и не должно быть — с мелкой сестрой, батей алкоголиком и мамкой. Только сейчас понял, что вообще не помню, как она выглядит. Я в неё пошёл, это помню. Помню чернющие глаза, словно она гуталином обмазалась, и красные губы. Вот, знаешь, как после драк — некоторые обезьянки точно также выглядят. И Кисаки бы посмеялся, не звучи это так жалко и прискорбно.  — Не знаю, странно это всё. Все живут ради семьи, стараются там для неё. А мне насрать, по большей части. Ну, кроме Хины, она мелкая совсем. Подрастёт — пусть сама себя защищает.  — И ради чего ты живёшь?  — Ради тебя. Кисаки понимает, что спрашивать не стоило — он знает это сам. Шуджи Ханма — единственный, кто принимает его планы, принимает потенциальные действия касательно группировки, принимает его самого. Они знакомы не так давно, да и знают друг о друге совсем немного — скрытность первого и понимание ненужности информации о личной жизни второго решают всё. И Тетта уверен, что не умные идеи ведут за ним Ханму, тот сам говорит — всё ради веселья, личного удовольствия. Но именно это и выделяет его из всей той массы, что слепо идёт за его собственным величием. Красочные идеи влекут, ведут за собой, но их сомнение в их исполнении заставляют стушеваться, давать заднюю, и не привлекают так, как должны; либо планы попросту срываются из-за чужого сумасшествия, развитого в драках больше, чем ум. У Ханмы — причина плёвая, непонятная и совсем для Кисаки не надёжная. Ему нужен человек, который всегда будет рядом, который готов пойти на всё ради него, и этот человек есть — тот, кто ложится под него ради потехи своего собственного самолюбия. Кисаки знает, что Ханма живёт ради него. Знает, что только он у него и есть, у него больше нет причин существовать. Кисаки — та самая причина. И ему приятно. Приятно, что среди всего того опасного и колоритного сброда есть человек, который всегда будет рядом, пусть такой непостоянный и кривой, неправильный. Этого достаточно. Достаточно, чтобы Кисаки относился к нему немного иначе. Он пододвигается ближе к Ханме, садится рядом с ним. Тот улыбается с немым вопросом в глазах, мол, что ты задумал, что ещё ты хочешь совершить. Кисаки сам не знает — чувства, а не ум двигают им сейчас. Он снимает очки, приближается к чужому побитому лицу. Сам закрывает глаза и наугад касается своими губами чужих, как понимает после — удачно. Из-за ран губы у него сухие, потрескавшиеся, и Кисаки слегка проводит по ним влажным тёплым языком — чтобы смягчить, облегчить боль. И этих слов становится достаточно, чтобы увлечься, забыть о своём раннем отношении к Ханме, но разум, на который он так часто полагается, говорит остановиться, и Кисаки останавливается. Открывается и смотрит в глаза напротив. Блестят и сияют. Так они сверкают только во время боя. Кисаки видел, он знает.  — Живи ради меня. Ты не пожалеешь, — а после встаёт, надевает обратно очки и собирается уходить. — Закроешь потом. Обойдёмся без неловких прощаний. И выходит, закрыв за собой дверь в комнату. Надо подумать. А одного сна для осознания произошедшего сегодня, кажется, не хватит.