Влюблён

И сна, действительно, оказывается недостаточно — Кисаки это понял на утро, не выспавшись от слова совсем. Время, изначально предназначенное для сна, он впустую потратил на грузные размышления, так и не придя к чему-то толковому. Голова была тяжёлой, отчего-то было сухо во рту. Он раздражённо мотает головой, шипит, когда серьга задевается за футболку, в которой провёл бессонную ночь. В ванной, смотря на своё отражение в зеркале, Кисаки пытается понять — что конкретно изменилось в его лице, что теперь он похож на конченного долбаёба. Именно таким он себя видит со стороны — глупым, непонимающим. Раздражение из-за осознания своей беспомощности накатывает ещё сильнее, он быстро включает холодную воду и хлопает себя влажными ладонями по лицу, пытается немного прийти в себя. Снова поднимает голову, смотрит на своё лицо. Холодная вода не помогает ни избавиться от мешков под глазами, ни одаряет его резким озарением. Слишком сложно — раздражает. Мысли путаются между собой, ухватиться за что-то одно не получается. Но эти оборванные нити рассуждений спутываются в один клубок, который нёс в себе одно — между ним и Ханмой происходит что-то странное. «Окей, Кисаки Тетта, ты же умеешь думать, ты не глуп. Подумай, зачем ты это сделал». И он действительно начинает думать — зачем. Ничего удивительного нет в инициативе того же Ханмы, его поведение можно оправдать странностью, извращённым диким нравом последнего, и Кисаки бы, наверное, больше удивил факт отсутствия дешёвого флирта по отношению к себе. Но он, такой логичный и «правильный», не смог совладать с собственным порывом, выставил себя полным идиотом. Ханма ведь не лез к нему, не особо намекал на подобное поведение — Кисаки сам полез. Сам его поцеловал. От этой мысли становится тошно, приготовленной матерью едой он пытается заглушить грузящие его размышления. Пытается оправдать себя резкими вспышками жалости. Да, точно, иначе быть не может. Он, может, и сука последняя, — что признаёт он сам, логично оценивая свои поступки по отношению к другим, — но сердце у него имеется, и, к сожалению, оно, видимо, не выдержало чужого состояния. Бедный, растёт без матери, находится в окружении отца алкоголика, вынужден сам хоть как-то натаскивать младшую сестру, с детства воспитывается улицей, одиночные тёмные кварталы — вот его родной дом. Кисаки не знает сути подобной жизни, он живёт прекрасно. Учится в частной школе, лучший в учёбе, родители у него нормальные, криминальная жизнь тоже насыщена приятными моментами. А, с другой стороны, и не сказать, что жизнь Ханмы выделяется хоть чем-то — у большинства головорезов такая же жизнь, но не каждого Кисаки спешит пожалеть да засосать по самые гланды. Ханма, в конце концов, единственный, с кем он общается так близко, и тот, кто совершенно не оправдывает эдакий образ жизни своим характером. Он не имеет внутренний твёрдый стержень — не это выделяет его, или умелые навыки притворства, благодаря которым он мог бы скрывать свои истинные чувства, отнюдь. Ханма честный, врать не умеет. Он сам по себе такой — простак, и отношение к жизни у него было взаимно простым, не придаёт значения важным вещам и вообще не пытается сделать со своей жизнью хоть что-то, у него нет целей и причин жить. Кроме Кисаки. Неправильно, странно, но честно — понимание этого греет душу. Кисаки, не подпускавший к себе людей близко из-за их возможного вмешательства в его планы, всё равно не один — рядом есть Ханма, который будет следовать за ним, поддержит самую безумную идею. Кисаки приятно, что есть в этом грёбаном гнилом мире есть тот, кто живёт ради него. Но его напрягает мысль, что Кисаки начинает отвечать взаимностью на чужую покорность, сам начинает ему покоряться. Бред. Кисаки снова отрицательно мотает головой, надевает очки и идёт одеваться. Школьные проблемы должны его немного отвлечь. И они, взаправду, отвлекают. В попытках найти новую пищу для размышлений он не отвлекается от того, что говорит учитель, почти вслушивается, даже что-то понимает из её непонятной речи. Впервые математика кажется такой интересной. Опять же, Кисаки почитал учёбу и любил ею заниматься, но в поиске чего-то ранее неизвестного он ушёл на несколько шагов вперёд, и теперь школа не так его привлекает, как она делала это раньше. Сейчас, находясь в поисках хоть чего-то, что может его отвлечь от ненужных к чёрту мыслей, он снова хватается за это, у него почти получается. Не надо ему часто водиться с Ханмой, так и отупеть можно. Кисаки усмехается. Подобные мысли отвлекают от всего того, что между ними происходит. Это же Ханма, в конце концов. Знает его недолго, но уже понимает, что он из себя представляет, и об этом, в самом деле, стоит помнить. Ни о каких неловкостях и речи быть не может, Ханма не такой — сбегать не будет, краснеть при каждой встрече взглядами тоже. С этой мыслью он прожигает весь остаток школьного дня, вечером — собрание Токийской Свастики, надо быть готовым к новостям, и он уже предполагает, к каким, Ханма всё успел ему рассказать. Наконец-то при одном мысленном упоминании чужого имени голова не идёт кругом. Их встреча после собрания ещё мигает зелёным светом. После школы он идёт домой, по дороге закинув в себя банку дешёвого энергетика. Уроки делает быстро — никогда много времени это не занимало, а после решает провести время в одиночестве. До собрания несколько часов, ему надо подумать. Борьба между Токийской Свастикой и Вальхаллой. Она будет, Кисаки уверен. Он знает Майки, тот не сможет обойти это событие стороной. «То, что говорил Ханма. Майки держит свои счёты на этого Казутору, без сомнений. Тот убил его брата, это не прошло бесследно. Баджи Кейске, командир второго отряда. Ради чего он пошёл на предательство? Вывести меня на чистую воду?». Кисаки усмехается. Забавно. Как он выдал себя, что в своём плане сделал не так, что один человек, капитан, лучший друг Майки, это заметил? Хочется спросить у него самого, но эта идея кажется такой глупой, что он в очередной раз смеётся с абсурдности своих же размышлений и продолжает думать. «Два варианта — простое чутьё, или он мог услышать разговор с Майки. Думает, что я верчу их лидером. Ты прав, Байджи Кейске, твоя неуверенность насчёт меня оправдана. Что он собирается сделать с этим? Убить меня? Никто ему этого не простит. Возможно, Ханма прав. Никто из Свастонов не будет с ним драться». Даже сам того не желая, Шуджи всё равно лезет в голову — как болезнь, от которой нет лекарства, и которая разрастается внутри тела с такой скоростью, что удавиться хочется уже самому. Кисаки вздыхает, проводит ладонями по лицу. Пора перестать реагировать на чужое имя так буквально, иначе уже он сам будет считаться сумасшедшим — одного ему хватает, честно, этого достаточно. И тот, как будто назло, решает о себе напомнить оповещением от сообщения. Он знает, что это Ханма — больше писать ему некому.

«Хей, Кисаки». «Ты в курсе, что за тобой должок, м?».

Кисаки усмехается. Даже после вчерашнего понять чужие слова и мотивы кажется проблематичным. «Не понимаю, о чём ты».

«Зайца так и не забрал».

Обречённый вздох невольно срывается с губ. Чёрт, такая глупость.

«Приходи ко мне, заберёшь».

«У меня нет желания посещать твой дом».

«До порога-то. На улице постоишь, я тебе сигаретку дам». «И пиво вынесу. Батя тут закупился, на год хватит».

Кисаки хочет поразиться чужой непринуждённости, но эмоции не берут над ним вверх — не удивляет, Ханма всегда такой. В голову тут же лезут воспоминания о вчерашней потасовке между подростком и его отцом, которого он, кстати, так и не увидел по причине того, что Ханма, видимо, услужливо вырубил его где-нибудь в удалённом от выхода месте. Ради Кисаки — других причин нет. И эти ненужные извинения со стороны, нужду в которых он, возможно, и понимает, — опять же, из-за чужой, как оказалось, сентиментальности, — но не видит в них никакого смысла, несмотря на то, с какой искренностью они были сказаны. Дерьмо, он действительно верит в этот бред, с ума сойти. Повёлся на блатную романтику, долбаёб. «У тебя дома сестра и твой дикарь-отец. Серьёзно, Ханма, я не хочу быть как-то связан с твоими личными проблемами». Потому что он знает — станет хуже. Начнёт жалеть его, станет чаще посещать чужую скромную обитель, как следствие — собственноручная деградация и потеря уважения к самому себе. Кисаки, честно, любит копаться в чужом грязном белье — можно давить на больное, можно провоцировать, можно использовать. Использовать — именно то слово, так подходящее его нескромное хобби. Шуджи Ханма — человек простой, его и провоцировать лишний раз не надо, он всё сделает сам и ещё «спасибо» за это скажет, их симбиоз можно назвать вполне приятным партнёрством. Но ситуация внутри его семьи — точно не то, что ему стоит знать, и явно не те нити, за которые потом захочется дёрнуть. Просто бесполезно — для Ханмы это сродне повседневной трудности как поиск сигарет при отсутствии денег: и проблема, в общем-то, решаема, и не очень-то и хотелось, денёк потерпеть можно. Только эти дни для Ханмы превратились в года, и простое смирение переросло в зависимость — как от сигарет, так и от семьи, и постоянное удовлетворение этой самой зависимости позволяет жить комфортно. Он, как и многие, не видел и не видит другой жизни, но, в отличие от этого самого большинства, он не бросается на самотёк, не опускает руки, не бежит перерезать себе горло. Ему и так хорошо, заебись — как сказал сам Ханма. Именно такой человек ему и нужен. Такой, который на все его безумные идеи и грандиозные планы ответит весёлым: «Заебись, я только «за». И именно понимание этого мотивирует его продолжить диалог. «Собрание Свастонов в семь вечера».

«Я в курсе, поэтому и сказал вчера, что съебусь ненадолго из дома. Кто же мою принцессу провожать тогда будет?».

«Хочешь привести принцессу к себе в берлогу, закинуть своим зоопарком и напоить. Что ты там говорил про романтику?».

«Ах, Кисаки, ты просто прелесть, самый романтичный парень на свете. Встретимся у моста». «Зайчик ждёт тебя».

И это грёбаное красное сердце в конце сообщения. Кисаки не продолжает переписку — их разговор закончен, и откладывает в сторону сотовый телефон, решив скрасить временную скуку прочтением книги. Воспоминания о вчерашнем дне снова накрывают сознание — то количество прочтённых книг на чужом столе. Он ненадолго закрывает свою, рассматривает обложку. Думает, что Ханме она должна приглянуться, стоит захватить её с собой. Тоже со слезливым сюжетом, драмой на драме и, предположительно, хорошим концом. Романтика, блять. Кисаки хлопает себя по лицу. Ёбнуться можно. Время в компании книги действительно проходит быстрее, на настенных часах — половина седьмого. Он кладёт книгу в портфель, который, в общем-то, и не планировал изначально брать, — руки заняты, ему это не нравится, — но в чём-то скромную вещицу надо было нести, придётся идти и на такие жертвы. Быстро переодевается в чёрную форму Свастонов, брызгает на неё духами и выходит из дома, направляясь в сторону места, где и проводились эти скудные собрания. Сегодня должно быть весело — Кисаки уж точно. На нём должна будет решиться судьба будущего противостояния с Вальхаллой, а он уверен — противостояние будет, и можно временно остаться в стороне. Забавно — Кисаки знает о предательстве Баджи, капитана второго отряда, и ему интересно, как тот проинформирует об этом других. Знает всё заранее, идёт впереди других, выше всех на две головы — положение устраивает. Тело немного трясёт от какого-то нервного возбуждения. План по медленному отравлению банды начинает исполняться. Остальное — не его грязная работа, за него это сделают другие, предполагаемая в мыслях сцена предательства и выход из колонии Казуторы решат исход сами. Майки не будет идти против своего друга, сомневаться не стоит — чужое проявление эмпатии к своим ближним открыло Кисаки на многое глаза. Остальное — ожидание. И Кисаки хочет думать о том, что оно окупится. Неважно, какая сторона победит, в конце концов, он связан с ними обеими, главное — показать себя. Он выиграет, и неважно, каким будет исход. Остаётся только полагаться на благосклонность их командира, которой тот часто грешит, и силы одного конченного психа, в которых, стоит быть уверенным, он не сомневается. «Не подведи меня, Шуджи Ханма». Не подведёт — Ханма просто не имеет на это право, как и Кисаки — право сомневаться в нём. А потому мысль не несёт зловещего посыла, он заканчивает собственными словами диалог и продолжает путь. Колени всё равно продолжают немного дрожать от нетерпения, и он усмехается от собственного немощного состояния. И, как оказывается, не зря. В самом разгаре обсуждения общего настроения и дел Баджи, капитан первого отряда, устроил своё шоу — и это действительно можно было так именовать, никак иначе, от глаз Кисаки ничего не скрыть. Подобная показуха и вынужденное выдавливание из себя хоть каких-то злобных эмоций выглядели для него дёшево и не искренне. Другие повелись, потому что не в курсе ситуации, а Кисаки молча стоял в стороне — потому что знал всё. Ну, и Такемичи в лицо прописали, как приятный бонус — вечер, можно сказать, удался. И даже Ханма, которого он быстро замечает вдалеке, — не заметить этого вечно пыхтящего леголаса просто невозможно, — вряд ли его испортит. По крайней мере, он хочет так думать — потерять приятные от сегодняшнего дня впечатление кажется чем-то оскорбительным.  — Прям вовремя, — говорит Ханма вместо приветствия. Речь искажается из-за тлеющей сигареты, зажатой между зубами. — Ты хоть когда-нибудь опаздываешь, а, Кисаки?  — Я ценю своё время, — отвечает он спокойным ровным голосом.  — Неужели? — и улыбается, нагло и с усмешкой, как бы намекая этим на вчерашний день. Кисаки пропускает возможные в свою сторону упрёки — уж чего, а на слова Ханмы давно пора перестать обращать внимание. — Как всё прошло?  — Как и предполагалось. Баджи Кейске включил актёра, сказал, что предаёт Свастонов. Логично, он должен заявиться к тебе завтра.  — Скорее всего. Наверное, и Казутору своего прихватит, его должны будут выпустить.  — Мне бы не помешало посмотреть на него.  — Я всё тебе расскажу. Могу обеспечить вам встречу. Кисаки знает — обеспечит, никак иначе, ему лично надо взглянуть на молодого преступника, чужие чувства можно использовать для закрепления уже идеального плана. Кисаки всматривается в лицо Ханмы, пытается понять его эмоции, но кроме спокойствия не находит ничего, а потому отворачивается, уже пытаясь понять себя. Ему нравится это умиротворённость на лице подростка, этот контраст со словами, полными собачьей верности, что кажется почти безумной — ею и является. Послушный и управляемый, без этого бездушного в глазах обожания — он действительно спокоен и говорит свои слова с таким же спокойствием, так, будто они уже вошли в обиход, говорить об этом кажется уже естественным и нормальным. Он не был похож на шестёрок Майки, которые превозносили лидера до уровня небес, Ханма — как верный пёс, который молча выполняет сказанное хозяином, без лишнего желания рявкнуть в ответ. Нравится. Кисаки нравится эта мнимая покорность, которую тот принимает за неизлечимую болезнь, и не лечит не потому, что уже поздно — он просто не хочет. Ханма сам желает делать Кисаки унизительные поклоны, и от этого, честно, становится спокойнее. Всегда становилось, когда он думал об этом. Ханма не подставит, не предаст. И Кисаки, кажется, стал слишком очевидно осознавать эту простую истину. А ведь он как-то раньше жил с этими мыслями, и ничего. Пиздец. Тоже с ума сходит.  — Чего задумался?  — Заебал, — устало выдыхает Кисаки. — Всё нормально. Что касается Майки и других, то больше ничего интересного нет, собрание было не столь информативным. Посмотрим на выводы после встречи с Казуторой.  — Баджи-тян говорил, что он довольно сильный, жестокий в добавок. Убийца старшего брата малыша Майки, прелесть.  — Напрягаешься?  — Ах, совсем нет, уверен, славный малый.  — Мне не доводилось раньше иметь дело с подобными людьми.  — Такие же, как и все. Убить человека — не душу дьяволу продать. Что с тобой, Кисаки?  — С тобой голова перестаёт работать, — он усмехается. — Наше постоянное общение плохо сказывается на моих мыслительных процессах.  — Так часто думаешь обо мне? Даже в моём присутствии? — и задорно смеётся. — Говори вслух, я послушаю.  — Говорить нечего, мысль пуста, — нагло, нагло врёт — потому что именно о Ханме он думает последние несколько дней, думает и сейчас. — А вот событий, с которыми ты связан, слишком много.  — Думаю, ещё парочка тебе не навредит. Пройдёмся, зайца заберёшь.  — Не отъебёшься?  — Я бываю очень настойчив, — и подмигивает, кривит ртом, в шутливой форме пытаясь надавить на жалость. Знает же, что не прокатит — так, дурачится. — Кисаки-и-и, — игриво протягивает Шуджи. — Давай прогуляемся. Кисаки в ответ только тяжело вздыхает, и Ханма принимает это за согласие. Идут по знакомой дороге до дома старшего, медленная прогулка сопровождается матами и непринуждёнными разговорами, обсуждением недалёкого будущего в сопровождении восторженных окликов Ханмы и довольных усмешек Кисаки. Приятно — говорить о том, что нравится тебе самому, и на те темы, которые собеседник может ответить. Пусть, порой, подобные типы несут несусветный бред.  — А я есть в твоём будущем, м, Кисаки?  — Я думаю над этим.  — Я полезный инструмент, — и встаёт прямо перед ним, но не останавливается, а продолжает идти, даже не смотря на то, что происходит у него за спиной. Ему не интересно. — Чисти, полируй иногда, и не надо никаких замен.  — Наебнёшься.  — Не-а.  — Ты полезный, спорить не буду, — и, действительно — спорить не стоит. Только не с Ханмой. — Хорошо дерёшься. Учился?  — Улица меня учила, — с улыбкой подмигивает. — И скромные занятия по дзюдо в начальной школе.  — «Преступление» и «наказание». Почему?  — Решил изучить меня вдоль и поперёк? Такие вопросы не задают в лоб, знаешь ли. Знаешь ведь, чего спрашиваешь? — играется, пытается развести на эмоции. Не получается, а потому отвечает на вопрос. — Ну, логично же. За каждым преступлением следует наказание.  — Тебе не подходит.  — Когда-нибудь и меня небо покарает.  — Пиздишь, — усмехается Кисаки. — Просто круто звучит.  — Тоже верно. Мне одиннадцать было.  — Ни за что не поверю, что такой, как ты, будет в одиннадцать лет думать о судьбоносной карме. А, может, и думал, со своей роднёй-то. Сам не знает, удивляться или нет — вчерашний день вынуждает рассматривать Ханму со всех сторон, не только с одной. Не только с той, которой он поворачивается во время драк.  — Ты у нас гений, тебе виднее, — и эти скудные бессмысленные разговоры должны были завершить их путь, если бы не свет, так грубо и ярко виднеющийся из распахнутой входной двери, и шум, который был слышен даже им. До дома оставалось метров тридцать. — Блять. Непринуждённость Ханмы испаряется, на её место приходят эмоции — раздражение, возбуждение, лёгкая, еле уловимая паника. Он срывается на бег, параллельно возмущаясь о том, по какой причине его отец находится дома, говорит что-то о выходных загулах и слишком раннем времени — тот, как правило, возвращается позже, из-за своего чрезмерно невменяемого состояния он не беспокоит чужой сон. Даже в такой обыденности бывают свои исключения, это — наглядный пример.  — Хан-и! — навстречу из дома выбегает младшая сестра. Но вместо паники и страха, которые Кисаки ожидал увидеть, — чего говорить, он видел этот страх всего день назад, — девочка криво улыбается, искренне и даже как-то гордо. Отдышка и разбитая губа мешают показать эмоции в полной их мере. — Я смогла! Ударила!  — Че? — Ханма останавливается перед сестрой, которая успела добежать до него раньше, чем он — до дома. — Пиздец, — и тоже улыбается — также искренне и гордо. Ёбнутая семейка. — Кисаки! Видал, какая у меня сестра крутая? — но после дешёвого хвастовства снова обращает своё внимание в сторону сестры. — Это он тебя так? Хули я спрашиваю, кто ж ещё, — немного грубоватыми движениями вытирает дорожку крови с подбородка.  — Папы не было весь день, я думала, он не вернётся. Сегодня.  — Да я тоже думал. По деткам своим соскучился?  — Не знаю, но он был очень злым, что-то искал.  — Заначку, наверное. Пидорас, я на байк вообще-то откладывал.  — С леопардом, я знаю, — улыбается Хината. — Поэтому вмешалась. Взяла швабру и ударила. Кисаки стоит в стороне, слушает этот сентиментальный бред. Хочется ёбнуть себя по лицу со своей дури и отвернутся, а лучше — уйти подальше от этого дома и двух сумасшедших, смотреть на данную сцену было омерзительно. Но он не отворачивается, не уходит, продолжает стоять в метре от Ханмы и слушает эту херню про родственные чувства. И вся эта забота кажется такой показушной, совсем не свойственной им обоим, но контрастом искренней и трепетной, что хочется удавиться. Хината полезла в драку из-за брата. Ханма делает тоже самое ради Кисаки.  — Не насмерть, как я понял, — смеётся Шуджи, после чего поднимает голову и смотрит в сторону выхода. Там, у стены, проскользнула чья-то тень. — Ок-е-ей. Я как раз ни с кем не пиздился сегодня. Иди, отсидись у соседей. Маото-сама — милой доброты тётка.  — В прошлый раз она сказала, что заявит в полицию, и меня отдадут в приют.  — Она так шутит. Как шутка это, конечно, не звучит, но вряд ли в данной ситуации можно придумать вариант удобнее — она сама это понимает, не глупая, а потому молча кивает и бежит в сторону соседнего дома. Ханма смеётся, как только слышит недовольные возгласы названной соседки, и смеялся бы, наверное, и дальше, если бы не очередной из дома страшный грохот. Звук битого стекла, кажется, слышит вся улица.  — Ну, завтра выходной, спешить некуда, — спокойно говорит Ханма, направляясь в сторону дома. — Мы говорили об этом вчера, — обращается он уже к Кисаки, но не останавливается, чтобы продолжить диалог, не оборачивается. — Сегодня тоже. Дерьмовое место для свидания, да? — Кисаки чувствует в словах улыбку. — Я задержал тебя. Говоришь, ты ценишь своё время? — а ведь помнит, что тот говорил сегодня. Простые слова, сказанные невзначай — Ханма помнит. Помнит каждое слово. — Иди домой. Зайчик подождёт ещё немного. Кисаки не знает, как реагировать на чужие слова — голову забивает слишком много мыслей. До ушей доносятся пьяные маты, знакомый противный смех и звуки разрушения. Он смотрит себе под ноги и снова пытается сосредоточиться на собственных размышлениях. «Блять, что тут думать. Домой. Надо идти домой». Но почему-то не идёт. Продолжает сверлить взглядом белые сапоги, небольшие разводы грязи мозолят глаза. Он снимает очки и трёт глаза, хоть так надеясь отрезветь разум и смотреть более ясно, очевидно — не помогает. Шипит вслух и нервно дёргает рукой. «Почему я здесь? Что я тут забыл, что меня держит?». Достаёт из кармана мятную жвачку, пытаясь жалкими попытками перебить горечь во рту. «Почему я не ушёл раньше? Как два дня назад». Действительно — почему. Потому что именно тогда, два дня назад, когда шайка Свастонов стала нарываться на драку, он свернул с назначенного пути, оставив Ханму одного. Знал — тот справился бы, помощь излишня, да и влезать в чужие разборки у него, честно, не было никакого желания. Он не хочет разделять с Ханмой одинаковые чувства, одинаковые эмоции, вообще не хочет — быть с ним. Это кажется странным и немного пугающим. Тот, пусть и находится в приоритете в плане доверия, всё ещё является инструментом для использования. С пешками не обмениваются ядовитым флиртом, с ручными псинами не обсуждают книги. Только сейчас он вспоминает о тяжести на своём плече. Книга, точно. Он хотел отдать её Ханме почитать. Чёрт, наверное, и мнение бы его спросил после полноценного изучения… Какая глупость. Словно ему интересно. Да. И в мыслях это звучит настолько жалко и убого, насколько это возможно. «Логика, Кисаки. Включай её». Неуверенный взгляд обращается в сторону двери. «Ты пожалеешь об этом». Но всё равно трогается с места в сторону чужого дома, даже с трезвым осознанием того, что подобная выходка будет считаться настолько глупой и непонятной, что он, наверное, со всеми своими обширными знаниями не сможет найти ей оправдание. Останавливается около двери, прислушивается к звукам по ту сторону. Постороннего шума, кроме двух мужских голосов больше не слышно. Бить-то, поди, уже нечего.  — Отдай, — сиплый грубый голос, пренадлежавший, логично, отцу скромного семейства. — От-тдай, блять! — спокойствие длилось недолго, звук бьющегося стекла разрезает тишину.  — Ага, ниче больше не хочешь? — а у Ханмы, противоположно взрослому, голос игривый, сладкий. Издевается, шутит.  — С-сын, ёб твою мать…  — Ага, самый лучший папочка года. Время только восемь, пиздуй гулять, — наверное, на этом и стоило бы закончить — Ханма на веселе, как обычно, и Кисаки хочет ударить себя по лицу из-за ненужных переживаний. Но почему-то продолжает стоять и позорно слушает чужую ругань, как оказывается — не зря. — Эй, эй, бать, сбавь обороты, — он слышит в голосе усмешку. — Убери ножичек, порежешься ещё. Давай, аккуратно, не размахивай им… Ай, блять! — сладость в голосе тут же наполняется горечью, резкий крик заставляет вздрогнуть. — Полоснул-таки. Кисаки, честно, не знает, что им движет. Боязнь за чужую жизнь, потому что простой разговор перерос в попытку убийства, или переживания, что единственный человек, так искренне преданный ему, может просто исчезнуть — он не может понять. Не хочет думать, что дело действительно в этих самых переживаний, так глупо — волноваться за такого человека, как Ханма. Разум пытается себя оправдать, навязывает сам себе про естественную реакцию на такие действия, в извилины втирает о простой полезности чужой персоны — терять такой полезный инструмент, как минимум, себе не выгодно. Но сердце, отделённое от здравого рассудка, бьётся как бешеное, метается от стенок рёбер — а оно бы не билось, будь дело в свойственной Кисаки логике. Рассудительность и чувства продолжают сражаться даже тогда, когда Тетта распахивает дверь, — Ханма не счёл нужным её закрывать, прям как в воду глядел, — осматривается в поиске хоть чего-то, что может сейчас ему помочь. Здравый рассудок быстро находит взглядом брошенную швабру, распалённое сердце и адреналин вынуждают тело двигаться быстрее. Раз — древо у него в руках, два — ладони сжимают до побеления костяшек, три — громкий выдох и замах. Деревянная палка бьётся о шею, мужчина успевает только резко выдохнуть, забрызгать слюнями лицо сына, после — упасть. Тело, словно уловившее сигнал о выполненной задаче, тут же расслабляется, и потенциальное оружие выскальзывает из разжатых ладоней. Пытается отдышаться. Как только успокаивается — присматривается к лежащему перед ним телу.  — Дышит. Сразу становится легче. Маловероятно, что убийство второсортного алкаша его бы покоробило, — заметать следы он умеет, Ханма бы ни за что не сдал, — однако лишать кого-то жизни в планы на сегодняшний день не входило. Уж о каких планах стоит говорить, когда вместо того, чтобы уйти спокойно домой, он стоит здесь, среди разбитых в потасовке вещей, с бессознательным пьяным мужиком и Ханмой. Посмеются, кто узнает. Сраная не смешная комедия.  — Ты крут, Кисаки, — обращает на себя внимание Шуджи, вытирает лицо от чужих слюней и тоже рассматривает развалившееся на полу тело. — Правда дышит, ловко ты, — и поднимает свой взгляд уже на подростка, потеряв весь интерес. — Почему ты не ушёл?  — Не знаю, не спрашивай, — отвечает честно, правда — не знает. — Сильно порезал? Порез он замечает только сейчас, когда сам Ханма начинает рассматривать повреждённое место. Небольшая красная полоса на тыльной стороне ладони, будто зачёркивает татуировку «наказание». Иронично.  — Не очень, он же пьяный был.  — Чего орал тогда? — немного раздражает. Только ведь из-за этого полез, чёрт возьми.  — Да он как-то резко это сделал, я чет сообразить не успел, — спокойно пожимает плечами. Не удивляет — семейный разлад не является той вещью, способной развести его на эмоции. — Шрам будет. Блин, татуху испортил.  — Надо перевязать.  — О-о, будешь моей медсестричкой? — Ханма улыбается, подмигивает. — Знал бы, что ты такой заботливый — всегда бы к тебе заваливался.  — За дорогими инструментами надо ухаживать. И это заставляет Ханму заткнуться, опустить взгляд куда-то в пол. Кисаки замечает на чужом избитом лице лёгкую красноту.  — Аптечка на кухне, верхний ящик, крайний справа. Тетта принимает информацию к сведению и идёт на кухню, руки спокойно дотягиваются до дверцы верхнего шкафа. Опустив небольшой белый ящичек на стол, он достаёт от туда перекись, — навалом её было, кстати, — вату и бинт. Берёт всё самое необходимое и возвращается обратно к Ханме, уже смирённо сидевший на диване. В неповреждённой руке он держит только что открытую банку пива, немного мятую из-за очевидных недавних разборок.  — Будешь? — дёргает ладонью с жестяной банкой. — Холодное ещё.  — Сначала рука. Он решает воздержаться от возможных слов, без лишних слов принимает чужую помощь. В которой, к слову, заботы нет от слова совсем — Кисаки просто выливает половину пузырька на порез, наблюдает, как кровь пенится, после чего грубыми движениями накладывает кусок ваты, туго перетягивает бинтом, ещё и специально бьёт того ладонью, аля «работа выполнена». Тоже издевается. Но Кисаки знает — Ханма примет эту заботу даже такой. Примет его любым.  — Не помешало бы наложить швы.  — Какой крутой гопник будет по больничкам кататься? — усмехается Ханма.  — Тогда почему ты ходишь с обляпанной розовыми пластырями рожей?  — Не-ет, Кисаки, это другое. Разве не мило? Смотри, они с блёстками ещё.  — Пиво.  — Вон, в пакете валяется. Он тянется к лежащему в стороне чёрному пакету, ладонь тут же со всех сторон обдаёт холодом. Нащупывает ещё несколько жестяных банок и стеклянных бутылок, некоторые оказываются разбитыми — это становится понятно по влажности внутри и осколкам, которые норовятся поцарапать нежную кожу. Благо, вечер обходится без лишней пролитой крови, и он спокойно достаёт банку, звонко открывает и делает первый большой глоток. Извращённое безразличное отношение ко всему живому и не только смещается на второй план, сердце продолжает отдавать в груди быстрым ритмом, дыхание немного сбито. Слабый алкоголь немного помогает, расслабляет и вынуждает откинуться на спинку дивана. Кисаки закрывает глаза, делает ещё один глоток.  — С тобой моя жизнь превратилась в какой-то пиздец.  — Почему я за всех отдуваюсь? — беззлобно дует губы Шуджи. — Такемичи, твои малыши Свастоны, Хина, конфликты с другими бандами. Так интереснее, разве нет? Когда не ожидаешь, что произойдёт сегодня, — улыбается. — Ты любишь строить планы, но осмотрись, просто попробуй. Каждый день что-то происходит, это же пиздато. Круто и не скучно. — Я люблю порядок и стабильность.  — У вас это, значит, не взаимно, — усмехается. — Почему ты так говоришь? Мне весело с тобой. Вообще, ты классный, — вздыхает с неприкрываемым восторгом в голосе. — Вот здесь, — пальцем тычит себе в грудь, в область сердца. — Сразил наповал.  — Прекращай, — Кисаки делает ещё один глоток. — Я не хотел и не хочу лезть в твои личные проблемы. Слишком грязно.  — Ты мог уйти. Я же говорил тебе, ты не слышал? Слышал. Очень, блять, хорошо слышал — и решил нахуй послать чужую просьбу, поступил по итогу как долбаёб. Даже нечем оправдаться.  — Да… Говорил что-то.  — Я сам не хотел, чтобы ты во всём этом говне плавал. Говорю же, семейные разборки — то ещё дерьмо. Сплошной стресс и никакого веселья.  — Стресс? Издеваешься, — теперь усмешка украшает уже лицо Кисаки. — Ни за что не поверю.  — И правильно. Я не стрессую, поэтому мне заебись. Веселья нет, но есть ты. С тобой, и правда, как будто в цирке. Мы вчера говорили об этом, помнишь?  — Я похож на клоуна?  — Больше на маэстро. Кисаки слегка улыбается, приняв чужое оправдание к сведению. Делает ещё один глоток, за ним — следующий, и банка практически опустела. Он хочет потягаться за ещё одной, пока вовремя не вспоминает про портфель, удачно брошенный рядом с пакетом, и книгу, предназначавшаяся сидящему рядом подростку.  — Я принёс тебе кое-что.  — О-о, подарочек решил мне сделать? — задорно смеётся Ханма. — Удиви меня, я люблю сюрпризы, — и даже закрывает глаза для правдоподобности. Кисаки хочет смеяться с того, какой всё-таки Ханма придурок, и действительно смеётся, одновременно с этим доставая из портфеля книгу. Без излишних привилегий просто кладёт её в заранее выставленные руки. — О? Книжка, — рассматривает чёрную матовую обложку, на золотые буквы, выстроенные в имя автора и название произведения. — Я не читал.  — Я знаю, — хмыкает Тетта.  — Со смазливым сюжетом и хорошим концом?  — Почти. Ханма улыбается — скромно так, легонечко, в его улыбке нет того безумия, с которым он ассоциировал все эмоции. С этой сраной книгой со смазливым сюжетом и хорошим концом, немного растрёпанный, побитый он выглядит так трогательно, что Кисаки взаправду хочет себя ударить. Блять, блять, блять. Почему его так тянет на дно? Туда, к Шуджи Ханме.  — Сегодня День всех влюблённых? Обмен подарками, — весело говорит Ханма. — У меня тоже для тебя кое-что есть.  — Заяц?  — Ага, он где-то тут валяется. Заранее положил, думал отдать и не задерживать тебя особо. Но судьба желает свести нас как можно скорее. А, Кисаки. Хочешь пойти против судьбы?  — Давай мне своего зайца, и я съебусь домой. Ханма, несмотря на брошенные небрежно слова, всё равно улыбается, — вчера он этого самого зайца вообще в сторону отбросил, — вскакивает с дивана и начинает искать в гостиной плюшевую игрушку. Кисаки тем временем берёт чужую банку пива и начинает пить уже из неё, снова погружается в недолгие раздумия. Из-за излишне выпитого алкоголя голова соображает медленнее, плохо — быстрее бы смог понять, что надо валить. Быстрее и как можно дальше. Чувствует, что ничем хорошим не закончится его нахождение здесь, и задумывается — разве в этих стенах могло быть иначе? Невольно вспоминается вчерашний поцелуй, поцелуй — по его собственной инициативе. Ханма не даёт повода, и думать об этом, очевидно, и не стоит — был на эмоциях, по случайности поддался им, и сигареты эти чёртовы… Сейчас на место никотина встал алкоголь — куда более серьёзное оружие. Но он продолжает пить, добивает вторую банку и хочет ещё. Наивно хочется верить, что алкоголь — единственная причина, которая по-прежнему держит его здесь. Смеётся вслух от глупых мыслей.  — Чего смеёшься без меня? — резкое появление Ханмы гонит пьяные мысли в сторону. Тетта слегка пугается, дёргает плечами. — Напугал? Прости.  — Всё нормально, — нет, блять, — вообще, вообще ненормально.  — Ты пьяный что ли? — Ханма с грохотом садится рядом с ним, вертит в руках плюшевого зайца, играется мягкими длинными ушами. — Это хорошо.  — Что ты со мной хочешь сделать?  — Хочу, чтобы ты остался, — улыбается. Кисаки становится дурно. — Вчера было классно. Хочу также лежать с тобой, курить… — мечтательно вздыхает. — Целоваться с тобой хочу. Блять, сказал-таки. Кисаки свято верил, что данная тема не будет тронута по крайней мере сегодня — мысли не успели встать на место после совершённого. Но это же Ханма, чёрт возьми.  — Твою мать.  — Почему, Кисаки? — Ханма, несмотря на вопрос, адресованный ему, продолжает терроризировать игрушку в своих руках. — Ты поцеловал меня, не ушёл. Это так не похоже на тебя. Конечно, сука, не похоже — ведёт себя, как долбаёб последний, и сам не знает, чем себя оправдать. В общем-то, и не пытается, а потому молчит, слушает этот бред и принимает грёбаную неприятную истину. Ханма сам знает, что тот не ответит, как и Кисаки — что он не будет его этим пытать.  — Не отвечай, я сам знаю. И после сказанных слов пододвигается ближе, закрывает лицо плюшевой игрушкой.  — Ты меня любишь. Разворачивает плюшевую морду зайца к себе, целует в пластмассовый красный носик. Поворачивает обратно и нежно тычет выпуклостью в губы Кисаки.  — Непрямой поцелуй?  — Точно. Младший прикрывает глаза, судорожно вздыхает. На лбу появилась испарина, в голове — ни единой здравой мысли, перед глазами — сплошная муть. Пытается осознать сказанные так легко и просто слова, которые, противоположно этому, были отнюдь не лёгкими и простыми. И если раньше он ответил бы на этот бред осознанным и, главное, свойственно ему логичным «что за хуйню ты говоришь», то сейчас он молчит, не зная, что сказать, что ответить. Мысленно ругает себя за бездействие. Врезать бы этому Шуджи Ханме и уйти спокойно, как он, вообще-то, и планировал, да забыть о нём на несколько дней — так, чтобы точно избавиться от лишних ненужных мыслей. Но вместо лаконичного простого пути он ступает на другую, более долгую и тёмную тропу, сидит и мнётся, как малолетка. Почему чужие слова звучат так уверенно? Почему он начинает верить в них? Почему он, блять? Мысленно проводит тонкие параллели. Он логично осознаёт свою симпатию по отношению к Хинате: та была милой, нежной, одновременно с этим уверенной и смелой. Он помнит то, как она пыталась спасти кошку от компании хулиганов. А Ханма кто? Бешеная псина, сам этот хулиган, небрежный, сумасшедший, не думающий не о себе, не о других. Кроме, естественно, Кисаки. Выбор кажется очевидным — естественно. Но есть разница — и эта самая разница с уверенностью в себе перекрывает этот, казалось бы, очевидный выбор. Ханма всегда рядом. Рядом с его проблемами касаемо группировок, рядом с ним в его повседневной жизни — провожает до школы, встречает после неё, соглашается на любой предлагаемый пиздец. Вчерашний день только утвердил необходимость нахождения Ханмы рядом, дал понять собственную важность быть рядом с ним. Ханма по-прежнему является его инструментом. Единственным, надёжным и до того любимым. Любимым. Блять.  — Я… — Кисаки пытается успокоиться. — Человек. Да. Человеку свойственна эмпатия. Пожалел тебя.  — Да? — и снова переходит на этот предательский шёпот, убирает игрушку, — единственную преграду, разделяющую их, — от чужого лица. — Тогда-а-а… — он кладёт свою ладонь на тёплые покрасневшие щёки. Кожа на руке прохладная, а прикосновение было нежным, еле ощутимым. — Пожалей меня ещё немного. И целует уже сам. Также, как и Кисаки вчера — нежно, мягко, просто касается своими губами чужих, издевательски проводит по ним языком. Он не реагирует — не отталкивает, не бросается в страсть, просто ждёт, что тот сделает дальше. Странно, непривычно, чувств — солёное море, и всё же он пытается понять чувства, которые, возможно, испытывал вчера. Так, как минимум, будет честно. Бьёшь — будь готов получить ответный удар. И Кисаки его получил — под самый дых.  — Ты не курил.  — Хочешь? — шепчет Ханма, потираясь своей щекой о лицо Тетты. — Давай покурим. Достаёт из кармана штанов пачку сигарет, зубами подцепляет фильтры двух папирос, одну суёт Кисаки между губ. Кончики сигарет соприкасаются друг с другом, и Ханма поджигает их розовой зажигалкой. Затягиваются почти одновременно. Очевидно, Кисаки переоценил себя, или алкоголь в крови наконец поджёг фитиль, и он срывается на кашель, когда слишком долго держит дым в горле.  — Такой милый, — ласково мурлычит Шуджи. — Ты же не куришь. Я бы знал.  — Не курю, и не буду.  — Последний раз?  — Последний.  — Тогда давай попробуем кое-что. Сделай затяжку, не выдыхай. Ханма отрывается от лица Кисаки, затягивается и стряхивает пепел за спинку дивана, ждёт, пока тот выполнит порученное ему задание. Младший затягивается слабо, но этого становится достаточно — вполне себе. Тут же обхватывает мягкое нежное лицо широкими костлявыми ладонями и снова целует, и это уже не похоже на те невинные два поцелуя. Ханма целует влажно, со вкусом, языком прорывается сквозь слабо сжатые зубы. Поцелуй выходит горячим, терпким — дым от сигарет смешивается, выходит через уголки губ, оставляя после себя горьковатое послевкусие с отдалённой сладостью арбуза. Кисаки бездействует из-за растерянности, неумения и странных ощущений, и эмоций в нём бушует столько, что он не может сосредоточиться на происходящем, подчиняется сказанным просьбам рефлекторно. А Ханма этим пользуется, продолжает вылизывать чужой рот, с характерным вздохом глотает вязкую слюну, по-прежнему отдающую алкоголем. Но как только дыхание сбивается, и дышать становится труднее, он всё же отрывается — с мягким постаныванием и тяжёлым дыханием.  — Ха-а-а, — горячее дыхание обжигает губы. — Пиздато-о. Чёрт, Кисаки, я тебя обожаю… — немного елозит на месте бёдрами. Кисаки чувствует, как тот покрывается лёгким румянцем, а его тело бьёт слабый озноб. — Что делать? — продолжает шептать. — У меня встал, — опускает взгляд на свой пах, не выдерживает и смеётся. — Хья-ха! У тебя тоже. Кисаки отводит взгляд в сторону. Пиздец, проблема на проблеме, позорище. Никогда бы не подумал, что опустится до его же уровня, с ума сойти. Ранее осуждая его за излишние извращения в его же присутствии, сейчас он сам поддаётся этому самому извращению, самое ужасное — по своей собственной воле. Целоваться с Ханмой было приятно, а послевкусие от сигарет не кажется столь неприятным, каким казался раньше. Всё. Закопал себя — по самую макушку без возможности вздохнуть. Влип безвозвратно. И не знает, вернулся бы он обратно, найдись такая возможность. Даже не желает сбежать.  — Трахнешь меня, Кисаки? Весёлый голос Ханмы заставляет снова поднять взгляд, между ними — пара сантиметров, слова — из губ в губы, дыхание — едино. Он не выдерживает и громко усмехается, голос находится на грани истерики. Сигарета тлеет, пепел падает на пол, на котором по-прежнему валяется отец старшего, вокруг — разруха и грязь, внутри — алкоголь, едкий никотин и нарастающее приятное чувство внизу живота. Это — его правда. Мерзкая, неприятная, совсем ему не выгодная, совсем ему ненужная. И которую он каким-то чёртом смог принять в свой внутренний храм дисциплин. Смог принять и полюбить.  — Отвратительный, — говорит он сиплым хриплым голосом. — За что ты заслужил моё отношение к себе?  — За то, что я такой, какой я есть. Остальное — принять эту громкую верную истину. И вряд ли его глупой неоправданной влюблённости поможет один сон.