Герои Второй Магической

      Я не люблю свою жизнь и давно с этим смирилась. Но иногда мне кажется, что еще можно все изменить. Один разговор — и готово. Можно начать с чистого листа. Но мне слишком страшно решится на это.       Когда война закончилась, я долго приходила в себя. Все мои друзья и родственники — тоже. Каждая семья магической Британии потеряла кого-то. И первую неделю никто не мог радоваться победе. Слишком дорогой ценой она нам досталась.       Фред, Люпин, Тонкс, Криви, Лаванда… И это только в Битве За Хогвартс. А сколько безвестных маглорожденных сгнило в подземельях у Пожирателей? Или те, кто подобно Грозному Глазу умерли годом-двумя ранее? Сколько их?       Количество погибших исчислялось тысячами, а пропавших без вести было еще больше. Раненных и покалеченных считать даже не пытались.       Министерство пришло в упадок, многие деревни сгорели, Хогвартс частично превратился в руины. Половине прислужников Волан-де-Морта удалось сбежать.       Люди вокруг были подавлены. Первые несколько дней они просто оплакивали погибших. Даже не хоронили. На это не хватало сил.              Пятого мая набралась группка активистов. Среди них оказалась и я. Мы опознавали тела, вели список умерших, отправляли письма их родственникам-маглам. Большинство трупов забрали, но были и те, за кем никто не мог прийти. Тогда решили устроить братскую могилу, куда и клали всех оставшихся.       Когда Большой Зал перестал напоминать кладбище, наша группа активистов, становившаяся больше день изо дня, принялась за реставрацию школы. Простым «Репаро» было не обойтись, многое мы делали руками.       Среди работающих оказались все выжившие и более или менее ходячие, кроме тех, кто налаживал работу госорганов. Ко вторым относилась Гермиона.       Во многом благодаря ей Министерство быстро стало функционировать как надо. Мракоборцы начали отлавливать Пожирателей, главы отделов — регулярно давать интервью, в которых говорилось о продвижении новых законопроектов.       Все вроде бы возвращалась в норму. По крайней мере, общая картина говорила об этом.       Постепенно из Хогвартса уехала большая часть волшебников. Остались только преподователи и еще около пятнадцати студентов. Я опять была там.       Вместе мы завершили работу: заменили факелы на стенах, очистили полы от пятен крови, расставили по местам парты и столы. И все это происходило в тишине. Подростки предпочитали молчать, переживая горе в себе. Изредка я замечала спрятавшихся в темных нишах ребят, которые тихонько всхлипывали, обняв себя за плечи.       И я понимала, что мне все равно. Я не чувствовала ничего. Ни сочувствия, ни страха, ни горя. Как будто душа была под наркозом. Мир вокруг казался серым, выцветшим. Внутри я была такой же — застывшей и пустой.       Когда ремонт Хогвартса был закончен окончательно, я отправилась в Нору. Войдя в свою комнату, поставила сумку на пол и огляделась. Постеры все также висят на стенах, кровать заправлена блекло-зеленым покрывалом. На полочке в ванной стоит любимый шампунь, в ящиках стола лежит канцелярия. Словно ничего и не было. Как будто все действительно в норме.       В Норе тогда были все Уизли. Все живые Уизли. Но стояла мертвая тишина. Мы практически не говорили с друг другом. Не собирались на семейные обеды. Не играли в Подрывного дурака.       Но меня и это устраивало. Я выходила из комнаты только трижды в день. Два раза — поесть, один — в душ перед сном. Каждый день читала и конспектироваоа учебники за прошлый год, потому что не знала, чем еще себя занять. Закончив, ложилась на кровать и стеклянными глазами смотрела в потолок.       Так продолжалось около месяца. Как-то незаметно к рутине добавились еще и вечерние полеты с Гарри. Мы брали метлы и носились так высоко и быстро, как только могли.       Позже Гарри начал рассказывать про свою жизнь. Про свою стажировку на мракоборца, про пойманных Пожирателей. Мне было плевать, и я молча кивала, пропуская большую часть мимо ушей.       Однажды, когда я уже собиралась уходить, Гарри остановил меня, взяв за руку. Притянул к себе и нежно поцеловал. А я по привычке, оставшийся из прошлой жизни, ответила. Тогда он впился в мои губы уже требовательно и жестко. Его язык оказался у меня во рту.       В тот момент я отстраненно подумала, что должна что-то чувствовать. Хоть что-нибудь. Но внутри было также холодно. Ни малейшего намека на эмоции. Ни подгибающих коленей, ни пылающих щек, ни обжигающего шара в груди. Ни смущения, ни желания, ни радости. Пус-то-та.       А вот Гарри все это явно испытывал. Он смотрел на меня с нежностью, целовал мои замерзшие пальцы, шептал, какая я красивая и живая, и как он меня любит. Я просто прижалась к его груди и слушала.       Впоследствии так было еще много-много раз. Потом мы стали спать вместе. А я по-прежнему ничего не ощущала.       Начало конца пришло неожиданно. Я спускалась по лестнице, не глядя вниз, и моя нога зацепилась за выпирающий гвоздь. Я споткнулась и едва не коснулось носом пола. В колени врезался острый край ступеньки, одна из рук неудачно вывернулась и хрустнула. Я весьма нецензурно помянула Моргану. Тут же снизу послышалось гневное:       — Джиневра Уизли! Где ты этого набралась?! Еще раз услышу — рот с мылом промыть заставлю!       Тогда у меня в голове щелкнуло. Я посмотрела, где именно упала. Оказалось, на седьмой сверху ступеньке.       Маленькой я постоянно врезалась куда-нибудь, запиналась обо все. А эта ступенька была моим проклятьем. Не проходило и недели, чтобы я не зацепилась за торчащий из нее гвоздь. Разумеется, каждое такое падение заканчивалось непристойной фразочкой из арсенала близнецов. И маминым: «Джиневра Уизли!»       Внутри меня что-то будто бы встало на место. Я вскочила и уставилась на свои разодранные ладони, затем — на расквашенные колени. На пресловутый гвоздь, торчащий из досок. Мне казалось, что я заново обрела все органы чувств. Ощутила запах яблочного пирога, увидела паутину в углу и щербинки в деревянных перилах. Почувствовала пол под босыми ногами, услышала знакомую мелодию, доносящуюся из радио.       Спустя время, я сравниваю это с моментом, когда выныриваешь из-под воды. До падения и маминого крика я была на дне. Кругом мутная вода, свет едва-едва просачивается. Уши заложены, с поверхности не доносится ни одного звука. И на тебя давит непомерный груз, но пока не выплывешь — не замечаешь.       А в тот миг я всплыла на поверхность. Все предметы приобрели четкость и вернули себе краски. Солнце грело своими лучами.       Если надолго задержать дыхание, потом начинаешь хватать воздух с большей жаждой и не можешь насытиться.       А я попросту задыхалась, и новые вдохи не приносили облегчения. Кислорода все равно было катастрофически мало. И любая его порция отзывалась болью во всем теле.       Я рванула вверх по лестнице. Забежав в комнату, захлопнула дверь и кинула на нее заглушку с запирающим. Осела на пол, вцепившись в волосы руками. И заплакала.       Из моих глаз текли слезы, и я всхлипывала все громче и громче с каждой секундой. Спустя пару минут я уже ревела навзрыд и не могла остановиться. Было очень страшно — казалось, что сейчас захлебнусь.       Это был первый раз за полтора года, когда я плакала. А с таким отчаянием и силой я вообще никогда в жизни не рыдала. В те минуты рушился состоявший из воды барьер.       С того дня я плакала каждую ночь, заперевшись в своей комнате, и с трудом справлялась с комом в горле при людях. Слишком долго я ничего не чувствовала, поэтому теперь отдувалась за все.       Я плакала по всем причинами. Сначала из-за смерти Фреда. Потом из-за всех остальных трупов. Затем от осознания, что все закончилось.       Эта мысль принесла огромное облегчение. Больше не нужно было бояться и каждую минуту быть готовой к удару в спину.       После я пришла в ужас от того, что не знала, что делать без войны. Раз спасать свою жизнь больше не нужно, чем мне заняться? Успокоив себя тем, что мне еще два года учится в школе, я переключилась на сомнения о Гарри.       А сомневаться было о чем. Я не знала, люблю ли его. Со своего первого курса я восхищалась им, потом влюбилась. Да, в прошлом году я была от него просто без ума. Но с тех пор многое изменилось. И я была совсем не уверена в своих чувствах.       Тогда я решила, что все же люблю. И когда Гарри предложил съехаться, с радостью сбежала из Норы, в которой слишком часто плакала мама, и слишком громко кричал по ночам Рон.       Первый год я, наверное, действительно любила Гарри. А вот потом…       Я с ужасом осознала, что опять начинаю идти ко дну. Мир снова поблек и потерял свою привлекательность. И регулярные визиты к целителю разума, обычно успокаивающие меня, не помогали.       Поначалу я искала причину в себе. Винила и ругала за слабость. А потом вдруг поняла, что проживаю чужую жизнь. Хожу не на ту работу. Живу не в правильном доме и даже не в правильной стране. И замужем за тем мужчиной, которого люблю как друга. Но сделать с этим я ничего не смогла — слишком испугалась.       Прошел уже месяц с тех пор, как мне стало понятно, что нужно что-то менять. И я потихоньку смирилась. В целом ведь все нормально. Многие даже мечтают оказаться на моем месте. Но иногда я думаю, что могла бы жить по-настоящему счастливо. И стоит лишь один раз поговорить с Гарри, как «могла бы» превратится в «буду».