Часть 1
4 августа 2021 г., 00:06
At the bottom of the ocean the depths of the abyss They are bound by iron and blood The flagship of the navy the terror of the seas His guns have gone silent at last Pride of a nation a beast made of steel Bismarck in motion king of the ocean He was made to rule the waves across the seven seas To lead the warmachine To rule the waves and lead the Kriegsmarine The terror of the seas The Bismarck and the Kriegsmarine.
Нико всё ещё чувствует запах соли, металла и порохового дыма, всё ещё слышит далёкий гул разрождающихся взрывами орудий и шум бурного моря, когда просыпается, но это невозможно. Над ним белый потрескавшийся потолок больничной палаты, а его рука, кажется, к чему-то прикована наручниками. Где-то за дверью слышны приглушённые голоса, но в самой палате тихо, и Нико слабо хмурится, пытаясь осознать происходящее. Он чувствует боль во всём теле, где-то в груди пульсирует тупая пустота, а ноги кажутся намертво прибитыми к постели. Нико пытается фиксировать уставшим, еле соображающим разумом свои травмы: кажется, сильно пострадали ноги, может быть, это даже гипс, скрывающий переломы, грудь перетянута тугими повязками — наверняка повреждены рёбра. Нико боится загадывать больше, боится осознать всю плачевность своего положения, но металлический холод, окружающий его запястье, говорит ему всё, что нужно знать и о чём сейчас беспокоиться: он в плену. Дверь скрипит, впуская медсестру и мужчин в форме британской армии, и Нико молча отворачивается, не желая никак с ними общаться и даже реагировать на их разговоры. — Как ваше имя, — они обращаются к нему на английском, и Нико не реагирует. Они повторяют вопрос на немецком, но он продолжает молча смотреть в окно, отвернувшись от вошедших. — Сотрудничать в ваших интересах. От того, что вы сообщите нам, зависит ваше будущее, — Нико, кажется, даже не моргает, всё его тело напряжено, и он почти чувствует, как от него ускользают последние силы. — Офицер, он почти без сознания, не думаю, что сейчас вы чего-то от него добьётесь, — медсестра говорит тихо и по-английски, с заметным грубым акцентом, который Нико, помедлив, опознает как предположительно шотландский. Они, вероятно, полагают, что Нико не владеет английским, так неосмотрительно общаясь при нём. — Вы могли бы вернуться к нему позже, когда ему станет легче. — Не затягивайте, — офицер неодобрительно хмыкает (Нико подспудно думает о том, что в обратной ситуации, на его родине никто бы и не задумался, чтобы терпеть его упрямство, давая шанс одуматься). — Мы вернёмся через неделю. Нам нужен ежедневный отчёт о каждом пленном с Бисмарка. Нико старается не вздрагивать, сохраняя внешнюю отстранённость. Их катастрофа не была его кошмарным сном. Она была его реальностью.***
Нико много спит следующие несколько дней — его беспокойное бессознательное существование прерывается только на приём лекарств, посещение палаты медсёстрами и врачами и еду. Он хочет бодрствовать больше, хочет понять, как справиться с его новым положением — положением заключённого — но его тело не хочет помогать ему, не хочет давать ему такое необходимое время, когда его разум не затуманен болью, лекарствами и сном, когда он мог бы спокойно обдумать всё, попытаться решить, что делать дальше. Нико хочет быть самим собой, хочет распоряжаться своей жизнью хотя бы немного, перестать быть невольным пленником ситуации, хочет немного… контроля. Но не получает его. Медсестру, заботящуюся о нём, зовут Сьюзи — и пока она единственная, кому Нико позволяет себе отвечать. Он не враг себе, он прекрасно осознаёт последствия бесполезного упрямства в общениях с врачами, когда только от них и того, как много они знают о его состоянии, зависит его жизнь и здоровье. Но Нико всё ещё не может побороть собственное недоверие и опасение, не может заставить себя общаться с посещающими его докторами, наверняка докладывающими о каждом произнесённом им слове офицерам, приходившим в первый день. Но Сьюзи кажется милой и заботливой, она шутит с ним на почти чистом немецком и улыбается его тихому искреннему смеху. Однажды Сьюзи даже приносит ему кувшин горячей воды, помогая отмыть грязные, почти стоящие колом волосы — Нико слышал, как другие медсестры предлагали просто обрить его налысо и не может не любить Сьюзи ещё больше. Он всё ещё предельно осторожен с ней, не говоря даже своего имени, позволяя звать себя как угодно, откликаясь на все глупые прозвища, которые только взбредут в голову Сьюзи. И она снова и снова изобретает что-то новое, невероятно довольная и сияющая, когда Нико хрипло хихикает над глупыми именами. Иногда Нико позволяет себе задуматься о том, как его жизнь под присмотром Сьюзи разительно отличается от того, что им внушали перед поступлением на службу. Насколько это отличается от того, что он сам видел в Германии. В очередной день, которые Нико с трудом отличает друг от друга, он почти ждёт возвращения Сьюзи (хотя не готов в этом признаться), но за его дверью (запертой, как и всегда, на три оборота ключа, Нико слышал) кто-то скребётся, кажется, пытаясь взломать замок, и Нико почти любопытно. В его палату быстро ныряет, едва приоткрыв дверь, темнокожий мужчина с жёсткими короткими кудрями, озорно блестящими тёмными глазами, облачённый в ту же больничную пижаму, которая была на нём самом. Он, кажется, примерно его возраста, но Нико, разбитый после всего произошедшего, израненный и уставший, чувствует себя постаревшим на десяток лишних лет. — О наконец-то, — мужчина облегчённо выдыхает и быстро захлопывает за собой дверь, запирая её изнутри. Он подтаскивает к изножью кровати стоящий в стороне стул, садясь на него задом наперёд и облокачиваясь на спинку, чтобы Нико, всё ещё прикованный к постели, мог его видеть, не напрягая лишний раз больное тело. — Я искал тебя целую вечность. Нико молча поднимает брови, верный своему решению не общаться ни с кем, кроме Сьюзи, и мужчина смеётся над его пантомимой. — Я Льюис. Льюис Хэмильтон, пилот королевской морской авиации. Нико хмурится, не понимая, с чего вдруг человек — Льюис — пробравшийся к нему в палату тайком так откровенен с ним. Это похоже на очередную уловку (так шепчет ему его паранойя), чтобы заставить его говорить, выдать все известные тайны, и Нико стискивает губы добела, напрягается всем телом, собирая последние силы для сопротивления. — А ты, — Льюис щёлкает серебристыми карманными часами на цепочке, откидывая крышку с резным узором, и Нико внутренне холодеет, узнавая маленькие часы — те, что он раньше носил в кителе у груди, — Нико Эрик Росберг. Второй помощник капитана затонувшего корабля Бисмарк. Нико старается не вздрагивать, ничем не выдавать, что Льюис раскрыл его самую оберегаемую тайну, которая может положить конец его жизни за несколько секунд, оказавшись раскрытой. Он так старается не реагировать, но уверен, что всё, что Льюису нужно знать, он способен прочитать в слишком выразительных глазах Нико. — Расслабься, приятель, — Льюис щегольски захлопывает часы, на удивление осторожно убрав их в карман пижамных брюк, — ты сам мне их отдал. Льюис осторожно расстёгивает верхние пуговицу больничной рубахи, обнажая грудь. Его упругая кожа покрыта узорами чёрных татуировок — Нико, кажется, различает навигационный крест — и скрыта белыми бинтами, из-за краёв которых выглядывают неровные шрамы багряно-бурых ожогов. — Видишь? — Льюис ухмыляется, как мальчишка, заметив, как Нико откровенно глазеет на его обнажённую грудь. — Я тебя спас, и ты отдал мне свои часы. — Я тебе не верю, — единственное, что Нико говорит, просто чтобы дать Льюису понять, что такие дешёвые обманные методы не подействуют на него. Его голос хриплый от долгого молчания и пересохшего горла, тихий от охватившей его слабости, почти противный ему самому, но Льюис выглядит таким довольным, услышав его, практически восторженным, как будто добился своей цели, и Нико чувствует, как нагреваются от смущённого румянца его щёки. — Справедливо, — Льюис спокойно пожимает плечами, не ожидав от него другого, и захлопывает часы. — Я заберу их с собой. Ты всё ещё в плену, и, если их найдут у тебя сейчас — заберут. Нико пристально следит, как его карманные часы исчезают в пижаме Льюиса, не представляя, что сейчас чувствовать по этому поводу. Льюис мог, действительно, спасти его — но мог и солгать, чтобы расположить к себе. Он мог искренне помогать Нико, сохраняя его часы у себя, а мог просто пользоваться ими в своих интересах, прежде чем забрать их навсегда. Льюис выглядел хорошим человеком, но Нико не может заглушить свою паранойю, не может (и не хочет) ослаблять защиту, хоть немного доверяясь ему. Он знает, что он здесь один — он в плену, на вражеской территории, пленённый в числе немногих выживших после гибели Бисмарка. Он здесь один. Он не может ждать помощи. — Приятель, ты так громко думаешь, что я это слышу, — Льюис хмыкает и разводит руками. — Постарайся думать не так громко, когда придёт Сьюзи. Всем будет лучше, если о нашей встрече никто не узнает, — он легко поднимается на ноги, одним движением отодвигая стул обратно. Нико провожает его взглядом, всё ещё прикованный наручниками и постоянной болью к койке; Льюис выглядывает в коридор, осматриваясь, и быстро сбегает, не забыв запереть дверь на замок.***
Льюис не возвращается несколько дней, но Нико едва ли может перестать думать о его первом визите. Ночами Нико снится Бисмарк — громадный корабль, пятьдесят тысяч тонн стали, во всём его могуществе и великолепии. Воплощение военной мощи, невероятное технически совершенное детище инженеров — разрушенное, растерзанное, охваченное огнём и взрывами. Нико снятся люди, добровольно идущие на смерть, матросы и офицеры, отдающие честь последний раз, не желая покидать умирающий корабль. Ему снится капитан — его широкая улыбка и идеально белый китель, живые оливковые глаза и заразительный смех. Он был для Нико другом и наставником, взявшим его под своё крыло, когда Нико только попал во флот, был воплощением самого слова «капитан» для него и всей армии, и увидеть его смерть своими глазами стало для Нико личной трагедией. Ночами Нико снится Бисмарк, а днём его разум занимают бесполезные бесцельные размышления: о плене, о будущем, о собственной судьбе, о том, что допрашивавшие его в первый день офицеры скоро вернуться снова за ответами, о Льюисе и всём, что он сказал. Его лечение продвигается по плану, и некоторые раны превращаются в шрамы и синяки, кости срастаются правильно, но все эти метания и бесконечные кошмары, от которых у Нико болит голова, убивают его изнутри, не позволяя почувствовать себя хоть немного лучше. У него так много вопросов, он хочет успокоить свою внутреннюю постоянную тревогу, получить хотя бы некоторые ответы, но он знает, что не может выведать ничего, не отдав в ответ некоторые из своих секретов. Он тщательно выверяет свои слова, пытается найти среди тысяч вопросов наиболее безопасные, те, что не поставят его жизнь под угрозу. Сьюзи приходит к завтраку, как и всегда, проталкивая перед собой в палату металлическую тележку, на которой расставлены грубые простые тарелки с едой и его обычные лекарства. — Доброе утро, фасолька, — Нико усмехается ей сухими губами, с трудом приподнимаясь на постели, чтобы Сьюзи не пришлось больше кормить его с ложечки, как в первые дни. — Вижу, ты сегодня бодрее. Это замечательно. Идёшь на поправку. Он дожидается, пока Сьюзи расставит по прикроватной тумбе тарелки и банки, наберёт в шприц лекарство для ежедневного укола. — Я могу задать тебе вопросы? — Сьюзи замирает с шприцом в руке, глядя куда-то в стену, а потом хмурится, возвращаясь к своему занятию. — Я не хочу говорить тебе это, фасолька, потому что ты мне правда нравишься, — она тепло похлопывает его по боку, предупреждая, что сейчас перевернёт его, чтобы поставить укол, и утешая одновременно, — но это всё ещё плен. Я могу сказать тебе, что офицеры почему-то посчитали тебя важным, чтобы запереть тебя здесь, а не просто отправить вместе с остальными в лагерь. И тебе бы лучше оправдать их решение. — Я знаю, — Нико стискивает зубы, пытаясь расслабиться, чтобы укол не был таким болезненным, и молчит, пока Сьюзи не вернёт его в нормальное положение. — Но я не могу. — Тогда я не думаю, что могу сказать что-то тебе. Сьюзи пожимает плечами, помогая ему сесть и передавая тарелку тёплого супа, которую Нико пристраивает на животе. — Давай на чистоту, фасолька, — она отодвигается, садясь в изножье кровати, стараясь не задеть его болезненные ноги, — тебе сколько? Лет двадцать пять, не больше, — Нико молчит, не подтверждая и не опровергая (хотя она очень близка к истине), — у нас тут целый госпиталь таких, как ты. Вас посылают на убой ради глупых идей повёрнутых на власти старых дураков. Нико стискивает челюсти, сдерживая себя от споров. Он никогда не был идейным солдатом, не был тем, кто пошёл в армию, обманутый повсеместной пропагандой, но он верный солдат своей страны. Он клялся защищать свою родину, какой бы она ни была. — Одни воюют за идеи, другие за правительство, третьи за то, чтобы не пришлось воевать другим, — Сьюзи смотрит ему в глаза, продолжая свою безжалостную отповедь. — Сейчас воюют все, и вопрос только в том, в чём твоя причина. — Меня призвали. И я пошёл служить. За свою страну, — Нико с трудом глотает ложку супа — его горло, грудь и живот всё ещё сильно травмированы, убивая его постоянной назойливой болью. — Твоя страна бросила тебя, фасолька, — она забирает опустошённую тарелку, впихивая ему в ладони взамен пригоршню таблеток и стакан воды, — посадила в гигантский металлический гроб, сделала из него самую завидную мишень во всем океане и отправила вас умирать. Вот что сделала твоя страна. — Это сделала власть, — Нико хмурится, запихивая в себя лекарства без споров, — и я не могу обсуждать их решения. Но страна это больше, чем власть, страна это люди, которых я должен был защищать. Земля, на которой я родился. — И все они страдают и умирают от того же, от чего пострадал ты сам, — Сьюзи переставляет всю пустую посуду обратно на тележку, где ещё много разных тарелок и баночек для других пациентов, и встаёт с его постели. — Я бы советовала тебе подумать, фасолька, за что ты пережил всё это. За свою страну или за её политиков, которые подменили её в твоей голове. Нико молчит, пока она выходит, не желая давать ей понять, насколько на самом деле его задел этот разговор. Сьюзи уже хочет закрыть дверь, когда Нико окликает её. — Сьюзи, — она оборачивается через плечо, приподняв бровь, — ты же должна была только оставить это и сразу идти к другим, — Сьюзи пожимает плечами, не отрицая, — почему ты сидишь со мной? — Они могут подождать, — она ухмыляется, отвечая ему на чистом немецком, и иногда Нико не может думать о том, насколько ему повезло встретить её, — это привилегии, которые я бессовестно предоставляю тем, кто хорошо со мной общается и разрешает называть себя фасольками.
