Осенний Бал

1829 год Николай Васильевич выставил перед собой руку, тонкую и дрожащую, ловя ладонью пролетающие мимо быстрые капли мороси. Ветер был силен и холоден, хлестал безжалостно по лицу морозными петлями и обжигал щеки. Взглянув на небо, Гоголь мало чего увидел нового: небо, серое и дождливое, печальное и тяжелое, давящее будто на плечи, утягивающее за собой под воду. Петербург прекрасен был своей тягучей, словно патока, атмосферой неизбежного, этим печальным, почти угрюмым фасадом беспокойства и строгости. Гоголь не мог сказать, что это ему нравилось - где то глубоко в груди засело, навалилось всем весом и тянуло, чесалось предвиденье грозы, громкой и тяжелой, по-детски страшной... Не хотелось попасть под этот безумный вихрь эмоций, не хотелось бояться так невинно и абсолютно чего-то принятого повседневным, но Гоголь боялся. Гоголь боялся, что с этим самым ураганом, этой моросью и громом, холодным ветром унесет и его, не вернет, закружит и не отдаст назад на землю, затопит в холодной воде и Петербургской печали, а он заляжет на склизкое дно и медленно задохнётся, позволит воде смешаться со слезами, проскользнуть ему в глотку и задушить, и будет так больно, но так смешно и по-детски... Из тяжелых дум вытянул поэта чей-то оклик: прямо перед ним на мокром тротуаре висело незнакомое лицо. Приветливое, вежливо спрашивающее, все ли хорошо у господина и почему он стоит посреди дороги, не нужна ли ему помощь. Но черты этого лица, острые, омрачненные Петербургским дождливым небом, выглядели противно, скользко и хитро, глядели на него холодным взглядом с прищуром и где то под кожей его бушевала ненавистная гроза. И Гоголь дернулся, отшатнулся, тихо объяснился и извинился, быстро шагая прочь от незнакомца, от бури в его душе, от мокрых, осторожных прикосновений к плечу и натянутых вежливых улыбок. На секунду поэт абсолютно забыл, куда направлялся, не смог вспомнить что он делал до этой бури эмоций, а потом щелкнуло: Пушкин. И опять страшно, и опять ветер, и в сердце затянуло бессовестно, грешно, а эта страшная гроза вновь зашевелилась под его кожей. Стыдна, порочна, но так желанна была его нужда увидеть поэта, не такого, как на портретах старых учебников, что читал он в Нежинской гимназии... О, какие теплые думы сразу нашли свое отражение в его душе! Александр Сергеевич был его музой...нет, большим, чем-то, чего Гоголь просто не мог выразить словами. Для этого ему стоит взять в руки перо, сотворить чудо классики и так и не вынести его в свет, в печать, сжечь в своем сердце и поглотить пепел, чтобы он рыхлыми серыми струйками тек по его тонким венам и дрянному телу, наполняя жизнью, стучась в такт с его пустым сердцем... Его произвидения нашли путь в его серую душу, заставили его чувствовать и надеяться, в его душе навек поселилась безбожная любовь Татьяны Онегину, несчастная судьба Годунова и детские сказки, сборник которых Гоголь бережно хранит и перечитывает. Его душа трепещет - он жаждет встречи с Пушкиным, хочет взглянуть на его живое лицо, обрамленное темными кудрями, хочет чувствовать на себе его взгляд и раствориться в его мире, в мире его мыслей и фантазий, его разума... Он вновь остановился и взглянул на грозовое небо, которое было уже и не так страшно как раньше. Вечереет. Пора ускорить шаг. *** Капли холодной воды тяжелым мокрым слоем осели на пальто, замедляя дыхание и шаги. Тяжело было дышать - щемило в груди то ли от перетягивающего грудь сюртука, бордовые полы которого были подбиты мягкой материей в большую клетку, то ли от робости, что овладевала им с каждым шагом, с каждым мгновением что он подходил все ближе и ближе к широким воротам. Было стыдно, было страшно, а под кожей, словно в неведении, продолжала греметь отчаянно та самая гроза, щипала кожу изнутри яркими молниями и лишь яростно и по-звериному вгрызалась ему в сердце, говоря: "Иди, пока можешь." А разум пел другую песню, шептал о страхе, о холоде и сырости Петербурга, о Пушкинских высоких манерах и Гогольском "мужицком" характере, о фальшивой поэзии и горьком разочаровании. Горячим дыханием обжигал его кожу шторм под сердцем, холодной водой морозил Петербургский дождь. Гоголь ступил к воротам, осторожно обойдя их справа. Дрожащими ногами подошел к ним, медленно окидывая взором резные края и позолоченные (хоть и потрескавшиеся со временем) узоры. Собравшись с духом, выкинул вперед руку и толкнул их вперед, ступая во двор. Глаза словно прикованы были ко входной двери дома, голова была впервые блаженно пуста, все его естество трепетало в предвкушении встречи, почтительно сложив голову к ступеням, будто верный пес, виляя воображаемым хвостом, смиренно склонившись в ожидании. Недолго думавши, Гоголь поднес руку к темному дереву и легко приложился к нему костяшками пальцев, отстукивая прилежный ритм. Не получивши ответа в первые минуты, Гоголь страшно испугался: явился он на квартиру к Пушкину без приглашения, поздним вечером и свосем без причины и следствия. Что он скажет поэту когда откроются двери? О чем заведет речь? Не дав времени придумать оправдание, все же открылась входная дверь. Из-за нее вежливо выглядывал уставший, пожилой господин, с короткими, поседевшими усами и пронзительными карими глазами. Был он совсем невелик ростом, едва ли ростом с самого Гоголя, словно этот неприметный старичок стоптался с годами верной службы. Одет он был в старенький, видавший виды кафтан, плотно повязаный ремнем неизвестного происхождения. На поредевшей голове его почтенно покоилась шапка. - Чего желаете, господин? - вежливо, с учттвой улыбкой спросил он. - Неужто под дождь попали? Гоголь замялся, не совсем понимая, что ему следует отвечать на такую приветливость слуги. - Я к Александру Сергеевичу пришел...- сказал он совсем неуверенно, сбитый с толку. Старичок тут же сдвинул свои густые белые брови, окинув поэта с головы до ног сияющим взглядом и лишь шире улыбнулся. - Извиняйте, господин, сегодня почтенный Александр Сергеевич гостей не принимает, - завидев немой вопрос в глазах Гоголя, он со смехом в голосе добавил, - Хозяин почивает, всю ночь в картишки играл. Гоголя словно ведром воды окатило. Неужели он ослышался? Вновь без слов поняв ситуацию, слуга лишь скромно улыбнулся, пошаркал своими старыми ботинками у дверного порога, поделал доброго вечера и вежливо прикрыл двери. Гоголь остался стоять на ступенях. Мысли метались в голове рывками, отказываясь воспринимать ситуацию. Где же был купир его жизни все то время что Гоголь яростно трудился, почитал его и писал? Где же был тот человек, что показал ему мир поэзии и прозы? Играл в картишки? Не вынося бури своих эмоций, ранее оцепеневший поэт кинулся к воротам и быстрым шагом покинул двор. Ступая по мокрым от мороси петербургским дорогам, он все думал, вернется ли назад после такого разочарования.