crescent

      /// блондинке хочется уничтожить этого мерзкого чёрного лебедя и навсегда похоронить его тело под слоем зыбучих песков на дне грёбаного озера из того самого балета Чайковского всякий раз, когда девушка попадается ей на глаза.       Они чувствуют друг друга без единого касания, хотя так быть не должно и кроме них так никто не может. Дакота направляется в класс биологии и проходит мимо заносчивой компании десятиклассников, цепляя их придирчивые, полные отвращения взгляды, но при этом отвечает лишь на один из них — самый глубокий, внимательный, презирающий до такой степени, что рубиновая кровь стынет в жилах, а под рёбрами пробегает скользкий холодок. Карие глаза цвета зловещего омута, который неизбежно погубит девушку, если та попробует туда сунуться, прослеживают за ней до самого поворота, и Одиллия ждёт ещё несколько мгновений на случай, если объект её взаимной всепоглощающей ненависти вздумает вернуться. Одноклассники возобновляют разговор, плетут новые грязные сплетни об остальных учениках, обмениваются взглядами и короткими смешками, а лебедь отрешённо мечтает услышать громкий дребезжащий звонок, способный оборвать нескончаемые потоки бреда, бурно льющиеся из их противных ртов. «Идиоты.»

« words pointy like arrows, wounds no one can see. »

      — Выглядишь как призрак шалавы, — грубо бросает вошедшая в класс ученица, проходя мимо тут же встрепенувшейся Дакоты и без разрешения садясь рядом с ней за первую парту у окна, хотя в классе оставались и другие никем не занятые места. Блондинка демонстративно цокает языком, обозначивая своё раздражение и крайнее нежелание работать в паре с одноклассницей, но та уже открывает небольшую чёрную сумку, вечно болтающуюся у неё на предплечьи, и выкладывает свои вещи на парту, наплевав на её реакцию. В воздухе мгновенно разливается тошнотворно знакомая вишня, въедаясь в уставшую от постоянной вражды длиною в целую вечность плоть ученицы и выворачивая её внутренности на изнанку, будто Кортни каждый раз щедро выливает на себя целый флакон одних и тех же духов, оседающих горькими каплями яда на самом дне лёгких.       — Почему призрак? — безразличным обыденным тоном спрашивает Рудс, без особого интереса изучая чужие тетрадь цвета тёмного красного краплака и чёрный, отдающий глянцевым блеском пенал, и Одиллию до жжения в горле задевает эта колкая холодность, которой её так часто и совершенно незаслуженно одаривает девушка.       — Давно не смотрелась в зеркало? Собственное отражение настолько тебя пугает?       Названная призраком девушка отказывается спорить, не желая больше подкармливать это ненасытное чудовище, обманчиво украшенное лебедиными перьями, мысленно сожалея о том, что она не растает от солнечных лучей, как и полагается всем вампирам. А Дакота и вправду похожа на призрака, ведь её кожа совсем-совсем бледная, почти прозрачная, взгляд такой стеклянный, лишённый живой искры, обычно присущей всем девушкам столь юного блаженного возраста, и её тонкий высокий силуэт парит по воздуху как тень, обдавая окружающих мрачной прохладой.       — Твоё место на кладбище.

« i will not remember you as somebody nice. »

      Рудс бесконечно клянётся отбросить кипящую где-то под самым сердцем ненависть и сосредоточиться на лабораторной работе по биологии, но всё оказывается напрасным, когда их пальцы одновременно тянутся к микроскопу, и белая кожа едва соприкасается с чужой, мягкой, совсем бархатной, чуть пунцовой и такой живой, что ею овладевает необъяснимая паника, и она в страхе одёргивает руку, тут же прижимая её к безумно колотящейся грудной клетке, а перед глазами со всех сторон ползут сюрреалистические акварельные разводы, болезненно искажающие картинку реальности, будто Кортни действительно ядовита. Прижатая к груди рука пульсирует будто от ожога, и девушка сжимает блекло-розовые губы в тонкую полоску, сдерживая нечеловеческий стон, и при этом даже не моргает, распахнув стеклянные глаза как можно шире и с ужасом изучая собственную правую ладонь. Начертанный на ней с самого рождения полумесяц наливается густым бордовым цветом, и в нос ударяет по-странному сладкий запах крови, тонкими струйками стекающей по запутанным линиям кожи и оставляющей за собой петляющий след. Рудс тянет левую руку вверх, смято обращается к преподавателю с просьбой покинуть класс и, получив разрешение, стрелой вылетает за дверь и бежит, бежит, бежит, пока школьные коридоры закручиваются в водовороты, лабиринты, а затем и вовсе становятся единой огромной паутиной из хитрых сплетений и узелков, и школьные лакированные туфли постоянно спотыкаются на ровном месте и тормозят летучее тело, не давая стать ещё быстрее. Она вопреки всему на свете несётся вперёд без оглядки, не разбирая дороги, не думая о своей конечной цели, не слыша ничего вокруг себя, и боится лишь одного — собственных мыслей.       «Чувствуешь себя прекрасно, — лихорадочно повторяет Дакота, уставившись в пустоту перед собой и с остервенением качаясь из стороны в сторону как маятник, не понимая, что шепчет это вслух, — Прекрасно...»       — Одно и то же...       Блондинка с молниеносной скоростью оборачивается к Одиллии, безотрывно смотрит в нахмуренное мрачное лицо одноклассницы, обращённое куда-то вниз, и лишь через минуту обнаруживает её и себя сидящих на зеленеющем газоне школьного двора, в тени старого высокого дуба, растущего здесь не меньше двух сотен, а может, тысяч лет. Рудс обнимает всё ещё дрожащие от напряжения колени длинными руками, смиренно слушает успокаивающий шелест растущих высоко над её головой листьев и глубоко вдыхает свежий воздух, чтобы унять биение сердца, готового пробить в её теле зияющую дыру. Кортни с разбитым, совершенно опустошённым видом рассматривает свою левую ладонь, бессознательно покусывая покрасневшую нижнюю губу, и на её щеках отчётливо видны размазанные угольные дорожки уже высохших слёз.       — Что?       Брюнетка остаётся неподвижной, когда её мёртвый взгляд неподъёмной тяжестью обрушивается на Дакоту, грозя похоронить её под обломками здравого смысла и двух девичьих жизней, которые и без того никогда не казались сахаром, а теперь и вовсе утратили всякую надежду на счастливый конец.       — Ты сказала «одно и то же», — медленно, с гнетущим сомнением объясняет Рудс, не исключая и того, что эти слова ей просто послышались, и в действительности лебедь не имеет никакого понятия о том, что та несёт, — Что ты имеешь ввиду?       — Мы чувствуем одно и то же, — тихо произносит Одиллия, неожиданно придвигаясь ближе, и её голос оказывается севшим и гулким, похожим на многократно звучащее эхо, когда-то давно ради забавы брошенное кем-то в каменное ущелье и ставшее никому не нужным теперь, спустя столько лет, — Чёртов полумесяц.       Блондинка позволяет своему самому ненавистному врагу взять себя за запястье тёплыми и влажными от волнения пальцами и взглянуть на обрамлённый запёкшейся багровой кровью несводимый рисунок, символизирующий проклятье, доставшееся ей от предков, вероятно, сотворивших что-то поистине ужасное. Проклятье гласит, что однажды она встретит человека, без которого не сможет жить, без которого будет страдать от мучительных болей и медленно сходить с ума, но при этом она будет ненавидеть его, когда он рядом, и всегда будет пытаться убить его, и этому безумию суждено продолжаться целую вечность, ведь при неизбежной встрече они оба станут бессмертными.

« tell me, how do people know what is hurt, what is love? »

      Дакота всем своим естеством ненавидит Одиллию, потому что на левой ладони одноклассницы изображён такой же полумесяц.       — Мы теперь бесконечны.       Бесконечны, запечатаны, обречены — девушкам не спасти ни себя, ни друг друга, и проклятие станет их тенью, следующей всюду по пятам и тянущей за собой свору чужих грехов.       Кортни берёт правую ладонь Рудс в свою левую, переплетая их пальцы, и полумесяцы накладываются друг на друга, пока девушки ощущают, как внутри их тел полыхает одно и то же кровавое пламя, опаляющее белые кости жгучими языками и затуманивающее мысли плотными клубами дыма, а в их головах рождается одна и та же, отныне не дающая обеим покоя маниакальная идея.

— я хочу убить её. ///