crescent

      Оуклэнд — северная окраина города, мрачная, холодная, совершенно неприветливая, а как же иначе: район выглядит пустовато, если не считать двенадцать или тринадцать поместий, построенных в позапрошлом веке, шесть из которых пустуют последние несколько лет, и парочку пятиэтажных кварталов, абсолютно не вписывающихся в царящую здесь атмосферу загадочного забвения, ведь там пусть и не кипит, но существует хоть какая-то привычная для города, суетливая жизнь. Кажется, всё в Оуклэнд безмолвно хранит чью-то страшную тайну, навечно доверенную не семьям, живущим здесь из поколения в поколение, а вольно ползущему по стенам и воротам зелёному плющу, низкому серому небу, чернеющим на его фоне деревьям с длинными кривыми когтями, одичавшим кошкам и собакам, у которых в темноте странно блестят глаза, скрипучим половицам заброшенных домов и искаженным отражениям в лужах. Многовековая тайна города словно невинный новорождённый младенец, омерзительный настолько, что даже родная мать замирает от ужаса при виде чудовища, порождённого её собственным чревом, но продолжает день и ночь покачивать колыбель, из которой на неё неотрывно глядят сотни распахнутых, никогда не моргающих глаз, отражающих весь небосклон с горящими на нём звёздами, а город будто отец заботливо укрывает тайну мягкими одеялами городских легенд и, с улыбкой склоняясь над колыбелью, напевает проклятия чёрных ведьм, по слухам когда-то живших в Оуклэнд.       Одиллия перешагивает очередную мутноватую лужу, безжалостно проклиная тошнотворную среду и учебные часы за то, что те тянулись вечность и не давали покинуть привычно холодное и мокрое от ночного ливня здание школы, в котором сегодня всё казалось ещё более невыносимым, чем обычно. Девушка готова поклясться — если бы она осталась на последний урок, то непременно умерла бы в муках от раздирающей её сердце безграничной тоски, запертой в клетке белых рёбер и не на шутку разъярённой сегодня, хотя это и не удивительно — причина ясна.       Этим промозглым утром наступил ноябрь, пожалуй, самый никчёмный и унылый месяц в году, который (впрочем, как и все остальные) не обещает девушке ничего хорошего, но в прошлый раз ей было гораздо легче, чем в этот. Уже не осенний, но пока всё ещё не зимний ноябрь плачет холодными ливнями, завывает северными ветрами, быстро засыпает от ленивой усталости и долго не хочет просыпаться по утрам, не находя в этом смысла, и в конце концов приходит к смирению, безразлично опадая на продрогшую землю снегом, который не сойдёт до марта. Ноябрь прячется в пальто цвета мёртвых листьев, перепрыгивает лужи, неизбежно пачкая чёрные колготки созвездиями пятен до самых коленей, никогда не берёт с собой зонт и не надевает перчатки, даже если пальцы не гнутся, по привычке кусает обветренные губы и топит грустные мысли в чарующем голосе Авроры Акснес, звенящем из спутанных наушников.       Дакота и есть ноябрь.       Блондинка, вероятно, уже мертва, её белеющий труп беспокойно гниёт на дне сырой ямы в скользких объятиях грязно-бурой листвы, а череп стал кровом для мертвоедов и их многочисленного потомства, иначе как объяснить то, что девушка не появлялась в школе три бесконечно долгих дня, не светилась в социальных сетях, не обновляла свой дневник, одним словом, бесследно исчезла отовсюду, и, кажется, все вокруг мгновенно позабыли о существовании ученицы, будто её никогда и не было среди них. Все, кроме Оди. Ещё в тот злосчастный понедельник она отчаянно цеплялась взглядом за каждого встречного ученика, при этом даже не моргая, чтобы ни за что не упустить её из виду, словно охотясь за призраком, и вместе с тем украдкой поглядывала на полумесяц, начертанный на левой ладони, мысленно умоляя своё собственное проклятие о помощи и пытаясь уловить малейшее болезненное ощущение, неожиданный прилив клокочущей ненависти или сладковатый привкус во рту, но всё было тщетно.       Девушка напряжённо выпускает струйку воздуха, ощущая тягучую неизбежность происходящего, когда останавливается напротив высокой неприступной стены тёмно-бордовых ворот, скрывающих семейное гнездо Рудс от посторонних глаз. Она ясно чувствует, как мрачнеет полуденное небо над головой и облака томно наливаются свинцовой тяжестью цвета серого шифера, грозя свалиться на землю от удара разгорающейся осенней бури, а дышать становится сложнее, будто после каждого вдоха на дне лёгких оседает тлеющая зола.       Пальцы, обтянутые чёрной искусственной кожей, несколько секунд вдавливают кнопку дверного звонка, и из недр старого дома раздаётся мелодичный набор звонких нот, словно беспорядочно наигранный на детском ксилофоне смутно знакомый мотив, мгновенно порождающий в воображении ученицы невиданный ранее образ. По затерянному озеру медленно плывёт стая белых лебедей, а во главе — чёрный как ночь лебедь, увенчанный короной из лунного света. Мерцающая поверхность трескается, покрываясь алеющими стрелами, которые несутся наперегонки, и картинка мгновенно раскалывается на тысячу блестящих кусочков, будто кто-то со всей силы впечатывает кувалду в зеркальную гладь. Оди вновь оказывается на продрогшей осенней улице Оуклэнд, когда перед ней, открыв одну створку ворот, уже стоит неподвижная женская фигура.       — Здравствуйте, — сдержанно начинает Одиллия, быстро убедившись, что с плотно сжатых бесцветных губ не сорвётся гостеприимное приветствие, — я принесла конспекты по истории для Дакоты.       — Мисс Рудс приглашала вас?       — Да.       Тонкая бровь женщины изгибается в подозрении, и её мутноватые выцветшие глаза осматривают ученицу с головы до ног, придирчиво цепляясь к вьющимся от влажности каштановым волосам, броши в виде герба школы, складкам школьной юбки, серебряному колечку с рубином на левой руке, капелькам на ботильонах, но Оди незамедлительно напускает на себя вид белого лебедя и испуганно хлопает широко распахнутыми карими глазами, хотя Дакота не приглашала её к себе и не просила никакие конспекты. Кажется, ей всё же удаётся провести собеседницу, хотя по скупому на эмоции, суровому лицу той навряд ли можно понять что-то наверняка, по крайней мере, женщина коротко кивает, приветствуя незваную гостью, и отступает на шаг, недвусмысленно предлагая войти.       Одиллия рвано выдыхает то ли от облегчения, что у неё получилось попасть внутрь, то ли в попытке избавиться от возникшего липкого волнения в животе, того самого, которое принято называть бабочками, но в желудке девушки будто странным образом обнаружилась популяция слизней. Женщина, вероятно, улавливая тревогу гостьи и стараясь не развеять собранную по кусочкам атмосферу старого поместья, молча ведёт её к парадному входу трёхэтажного, когда-то белого особняка, потемневшего от старости, выполненного в готическом стиле, но та почти не успевает рассмотреть фасад величественного здания, полностью поглощённая своими ощущениями.       Владения семейства Рудс — совершенно иной мир, потусторонний и непонятный, словно сюда попадают в болезненных снах после того, как засыпают на глубине шести футов, со скреплёнными челюстями и железным привкусом во рту, в одежде на пару размеров больше, жгучим зудом в глазах и никогда уже не возвращаются обратно, хотя за спиной Оди всё те же ворота (она трижды оборачивается, чтобы убедиться в этом). Молочный туман жадно лижет её ноги, в голову бьёт дурманящий горьковатый аромат мокрых трав, и даже стук каблучков ученицы растворяется в кромешной тишине как в вакууме, но дышится здесь легче, чем где-либо, несмотря на нарастающий страх перед мрачным домом.       Девушка не сразу слышит, как где-то неподалёку огромный сторожевой пёс, едва почуев незнакомку, не жданную хозяевами, заливается громким лаем так безудержно, что захлёбывается в собственной закипающей ярости и почти срывает голос, но она мгновенно различает в плотном мутном воздухе приближающийся, рвущий пелену тумана силуэт, тут же впадая в ступор от шквала звуков, внезапно обрушившихся на неё слишком поздно. Длинная, блестящая от росы цепь моментально взлетает над газоном, натягиваясь до предела и издавая жалобный металлический стон, а две огромные клыкастые челюсти с влажным щелчком смыкаются в нескольких сантиметрах от окаменевшего тела, и лишь после этого Одиллия начинает мелко дрожать и отступает назад на крохотный шажок, будто в этом всё ещё есть смысл.       — Катон! — строго, но без злости бросает женщина, глядя на пса сверху вниз, и тот послушно опускается на сырую траву, вытягивает передние лапы и, тихо поскуливая, кладёт на них не похожую на собачью, безобразную морду, — Проклятый пёс!       Катон отводит взгляд, часто моргает и вжимается животом в землю, стыдясь, совсем как человек, и пришедшая в себя Оди безуспешно пытается определить его породу — крупное туловище с длинными лапами, вытянутая массивная морда с острыми ушами, густая жёсткая шерсть грязно-серого цвета и светлые глаза, пожалуй, чересчур выразительные для сторожевой собаки. Лишь спустя несколько молчаливых секунд, уже поднимаясь на крыльцо дома, по-прежнему следуя за женщиной, девушка понимает, что это вовсе не пёс, и в немом ужасе оборачивается, чтобы убедиться в своей догадке, но о Катоне напоминает лишь примятая темнеющая трава у дорожки.       Когда Одиллия, сделав глубокий вдох, переступает порог дома, мысли о звере пропадают почти бесследно, и она убеждается в том, что Катон, туман и тишина — лишь малая часть жутких странностей этого огромного особняка, хранящего свой страшный секрет в самом сердце. Просторный тёмный холл с высоким потолком, лестницы, с обеих сторон ведущие на балкон второго этажа, окна с витиеватыми коваными решётками и тяжёлыми бордовыми шторами, блестящие люстры над головой, канделябры и картины на стенах — всё это выглядит нереальным, существовавшим когда-то давно, в эпоху ведьм, вампиров и крестовых походов.       — Я оповещу мисс Рудс о вашем визите. Ожидайте, — с сухой готовностью отчеканивает женщина, не глядя на Одиллию, стоящую за спиной.       Девушка, желавшая ответить что-то вежливое и банальное, как обычно полагается в таких случаях, вовремя понимает, что встретившая её прислуга не нуждается в одобрении, предпочитая, вероятно, вовсе не замечать гостью, как мимолётную заминку в своём расписании.       Глухие шаги затихают, и холл погружается в тишину, подобную той, что царит в саду — всепоглощающую, тяжёлую, словно грозовая туча, зло нависающая над головой, однако ей не страшно оставаться здесь в одиночку. Удивительно, но старый особняк, полный тайн и призраков прошедших лет, ощущается как дом, когда-то встречавший её тем же роскошным убранством, густыми тенями в углах, гуляющей по первому этажу прохладой, горьковато-дубовым ароматом мебели, но не тишиной, а звонким смехом, стуком чьих-то быстрых каблучков и тоненькой мелодией музыкальной шкатулки. Это не смутное воспоминание детства, не давно знакомый образ, нет, скорее, экстрасенсорное видение или врождённое знание, что-то появившееся раньше, чем сама Оди, порождённое не её сознанием, но чьим тогда? Чужие отголоски памяти по непонятным причинам ничуть не пугают Кортни, наоборот, ей нравится оглядываться по сторонам как полный любопытства ребёнок, ведь всё, что она видит вокруг, точь-в-точь совпадает с устойчивыми образами в голове, будто наложенный на обведённый рисунок шаблон, по которому тот создавался, за исключением некоторых деталей.       Одиллия несколько бесконечных мгновений наблюдает за танцующими складками одной из штор в десятке метров от неё, не понимая, в какой момент это началось, боясь выдохнуть слишком громко, чтобы не спугнуть нечто живое, спрятавшееся у окна, или не навлечь на себя его гнев. Наконец, нарочито распрямившись для придания своей девичьей фигуре большей внушительности, она делает первый шаг, осторожный, словно ощупывающий устойчивость паркета под ногами, а затем всё увереннее приближается к сияющему в сумерках поместья окну.       — Мы играем в прятки, мисс. Хотите присоединиться? — раздаётся звенящий, весело отскакивающий от стен голосок, когда рука ученицы уже тянется к тяжёлой ткани, а воображение по-детски наивно рисует кривых косматых чудовищ, населяющих поместье. Но не в этот раз.       Кортни, мгновенно забывшая о шторах, оборачивается раньше, чем успевает осознать сказанное, тут же взглядом натыкаясь на рыжего мальчика лет семи, похожего на дорогую фарфоровую куклу на полке взыскательного коллекционера: его маленький костюмчик ультрамаринового цвета наилучшим образом подчёркивает синеву огромных глаз, белая как воск кожа ярко контрастирует с пышными вьющимися волосами, превращая их в подобие пламени, а на щеках цветут акварельные розоватые разводы. В миг разучившаяся говорить брюнетка выглядит довольно жалко, вот так смущаясь перед маленьким мальчиком, очаровательно склонившим голову набок в ожидании её ответа.       Ненавистная штора за спиной снова движется, и Оди испуганно отпрыгивает от неё ровно в тот момент, когда между складок появляется рыжеволосая голова, к удивлению девушки, как две капли похожая на ту, что обратилась к ней немного ранее и обладатель которой сейчас игриво закрывает рот ладонями, силясь не засмеяться над этой картиной.       — Мальчики.       Блондинка медленно плывёт вниз по лестнице, подобно привидению старого поместья, приветствующему свою гостью, пока её тихий голос словно выпущенная вперёд ищейка уверенно перекатывается по этажу сквозняком, оседая на коже Кортни покалывающим инеем, и та заметно дёргает плечами, отгоняя эти странные мысли, потому что это всего лишь Дакота, её одноклассница и, с некоторых пор, её неизбежное проклятье, но ни за что не призрак, хотя ноги девушки скрыты белым прямым платьем в пол, так что до конца не ясно, касается ли она ступеней.       И без того суетливые мальчики, похожие на двух рыжих пушистых котят, оживляются ещё больше, но держатся достойно, в соответствии со статусом и внешним видом, и лишь нетерпеливые покачивания и переглядывания выдают их ребяческий трепет. Брюнетка со скептической внимательностью пересчитывает огненные головы — теперь их три, три абсолютно одинаковых мальчика, построенных в рядок и с благоговением рассматривающих девушку на лестнице.       — Как ты себя чувствуешь, сестра? — нарочито громко и звонко спрашивает один из тройняшек, перекатываясь с пятки на носок и пряча руки за спиной.       — Уже лучше, благодарю, — мягко кивает Дакота, и Оди впервые видит её кроткую улыбку, возникшую лишь на долю секунды, а может ей только показалось, — Полагаю, вы даже не познакомились с гостьей, прежде чем вовлечь её в свои игры.       Три рыжих котёнка виновато оглядываются на Одиллию, потом друг на друга, не произнося ни слова, и подходят к ней совсем близко, так что теперь видны их различия: первый мальчик, Шарлот, самый веснушчатый, открытый и дружелюбный, это он задавал вопросы; второй — Энн, с родинкой под левым глазом, своей благородной сдержанностью отдалённо напоминает сестру, а третий — Эмиль, тихий и застенчивый, глядящий на девушку украдкой, чуть ранее прятался за шторой и пугал её.       — Хорошо. Через десять минут мисс Оттер будет ждать вас в библиотеке, не опаздывайте. Пойдём, Одиллия, — лаконично приглашает блондинка, и гостье остаётся попрощаться с братьями и молча следовать за ней вверх по лестнице.       Одноклассницы идут по коридору второго этажа долго и муторно, не разговаривая, не обмениваясь даже взглядами, хотя любопытная Оди готова взорваться на месте от терзающих её маленькую голову вопросов, но собственная гордыня упрямо держит её поперёк горла, в полной уверенности, что позже девушка будет ей за это благодарна. К тому же, в один момент она ловит себя на совершенном безмолвии где-то глубоко в душе, под покровом заносчивости и мнимом чувстве долга, что бывало с ней крайне редко, а рядом с Дакотой вообще казалось невозможным.       Брюнетка наконец осторожно поднимает взгляд — её спутница без промедления отвечает тем же, перехватывая тлеющую теплоту на самом дне карих глаз, и только теперь сложившиеся обстоятельства кажутся странными, нелогичными, будто выбранными из сотни возможных наугад; почему она здесь, почему следует за той, кого искренне ненавидит, почему так мучалась без неё эти дни? Почему прямо сейчас Дакота, облачённая в белый саван, сияющая холодным софитным светом изнутри, смотрит на неё с нежной тревожностью или ей только кажется?       — Позже, Одиллия.       Карнеги писал, что для человека самым сладостным звуком является его собственное имя, и Оди чувствует это, когда тихий, почти сочувствующий голос мягко отметает все напавшие вопросы, ответы на которые им ещё предстоит найти, при этом с поразительной лёгкостью возвращая всё ещё непривычный безмятежный покой.       Девушки останавливаются у высоких дверей, Рудс проворачивает в скважине непонятно откуда возникший, маленький серебряный ключик, а Кортни, в это время разглядывающая лепнину в виде цветущих вензелей и причудливых животных, спрятавшихся в этих зарослях, неожиданно для себя замечает, что дом снаружи казался меньше — как же долго они шли по широким коридорам и павильонам.       — Я будто уже видела это всё однажды, — медленно произносит она, едва переступив порог чужой спальни, снова накладывая шаблон в своих глазах на знакомый рисунок действительности.       Кровать с балдахином, пара одинаковых белых кресел, окно с широким подоконником, уставленным подушками, возле небольшой книжный шкаф, изящный туалетный столик, грандиозная люстра над головой, в углу комнаты дверь в гардеробную; всё в белом цвете и всюду лепнина, драпировки, серебро, можно сказать, классицизм с вкраплениями барокко. Брюнетка как-то отрешённо проходит вглубь комнаты, сложив руки за спиной и оглядываясь по сторонам без особой цели, скорее, просто забавляясь необъяснимой ясностью зрения, и останавливается рядом с резным столиком — её рассеяное внимание привлекает букет из семи белых роз: поникшие цветы, подаренные, вероятно, накануне вечером или сегодняшним ранним утром, лежат рядом вазой, наполненной водой. На миг внутри разгорается отрезвляющее сомнение, впрочем, тут же подавленное живым милосердным порывом, и Одиллия хватает розы обеими руками, через долю секунды зло шипя на них как дикая кошка и отпрыгивая от рассыпанного ею на пол букета.       — Когда? — слышится в ответ совсем близко, из-за спины, и упавший голос выдаёт трепещущее ожидание, а кожа брюнетки, едва сдерживающей слёзы испуга, горит от уколов розовых шипов.       Она вертит ладони, тщательно рассматривает и ощупывает каждый сантиметр, выискивая болевые точки, готовая поклясться, что несколько мгновений назад из рук хлестнула кровь, но никаких следов и ран почему-то не находится. Из-за злости на себя за неуклюжесть и глупое видение, на цветы за их острые шипы, и на блондинку за то, что так невозмутимо реагирует на произошедшее, будто ей до гостьи и вовсе дела нет, голос Кортни звучит раздражённо, почти обиженно:       — Никогда, Дакота. Как бы я смогла, по-твоему?       — Не могу представить.       Рудс отступает назад, так и не получив вразумительного ответа, и выглядит крайне разочарованно, чем окончательно выводит из себя и без того разгневанную брюнетку, ведь больше всего на свете Оди ненавидит три вещи: равнодушие, фрустрацию и Дакоту, каким-то чудом способную испытывать к ней самой оба чувства одновременно.       — Вообще-то я хотела спросить об этом у тебя! — выпаливает она громче, чем ожидалось, и одноклассница, уже занявшая место в одном из кресел, вздрагивает, впрочем, не выглядя напуганной, обыденно никак не реагируя на окружающий суетливый мир.       — Прости, я не знаю, но обещаю найти того, кто объяснит.       Она говорит размеренно и выучено, нарочно выслуживаясь и указывая на неуместность криков, и при этом не сводит с неё пустой холодный взгляд, будто пытаясь заточить тело девушки во льдах, заранее осознавая тщетность этой затеи, потому что полыхающего в той гнева хватит на сожжение семейного гнезда Рудс со всеми его обитателями. Но что-то в сказанном или сделанном всё же действует на Кортни успокаивающе, а может её шею вновь обвивает чешуйчатое тело гордыни, по крайней мере, теперь она окончательно забывает о ненавистных розах и вспоминает о цели своего визита... а какова была цель? Справиться о здоровье девушки? Это так нелепо — обеим было бы проще, если бы кого-то из них просто-напросто не существовало.       Притихшая брюнетка вновь бродит по комнате, пытаясь найти своё место под крышей худшего врага, и уже думает последовать её примеру, заняв второе кресло, но сесть напротив Дакоты — значит принять немое приглашение к разговору, признать его серьёзность вместе с собственной несостоятельностью и неизбежно замёрзнуть в безразличной зимней пустоши, именуемой её глазами. Поэтому она с притворной внимательностью разглядывает себя в зеркале в полный рост, между тем наблюдая за отражением блондинки, со скукой уставившейся в пустоту перед собой, напоминающей в этот момент белокаменную скульптуру в художественном музее, замеревшую перед своей самой искушённой зрительницей.       — Почему ты не появляешься в школе?       В воздухе замирает густое, заполняющее спальню волнение, будто морские волны облизывают розоватые щёки девушки, с рокотом разбиваются о её спину, заливаются в лёгкие и вытесняют тёплый кислород, успокаиваются и засыпают где-то в груди. Проходит насмешливо долгое мгновение, без спроса крадущее у взволнованного сердца Оди удар, прежде чем та получает ответ, которого боялась больше всего:       — Полагаю, нужно было бы соврать, но не буду. Это из-за тебя, Одиллия. Чем меньше мы видимся, тем лучше.       — Ты же не сможешь прятаться от меня вечно, — решительно бросает девушка, заранее заготовив красивую фразу по дороге к поместью, зная, что никогда себе в этом не признается, ведь самообману она научилась раньше, чем любому другому искусству; наследственность, вероятно.       С прозрачных губ тут же слетает ядовито-горький смешок, и даже через отражение от Кортни не укрывается его застывший в назидание след — торжествующая жестокая полуулыбка, как напоминание о том, что Дакота не бездонна и однажды её ненависть перельётся через край.       — Смогу. Я вернусь на домашнее обучение, как и мои братья, и нам не придётся играть в прятки в школе.       Одиллия прекращает поправлять тёмные кудри цвета продрогшего ноября, с необъяснимой тяжестью расправляет плечи, впрочем, по-прежнему чувствуя себя скованнее, чем когда-либо, и говорит совершенно ровно то, о чём предпочла бы молчать всю оставшуюся вечность:       — Как удобно ты всё для себя решила. Вот только проклятие у нас одно на двоих, и меня такой исход не устраивает.       Упомянуть проклятие, растоптать эту ледяную корку равнодушия своими маленькими лакированными туфельками, задеть за единственное живое в светловолосой — самый грязный ход, и это срабатывает идеально, как точный выстрел наповал, вот только Рудс почему-то вскакивает на ноги, а не падает замертво, к несчастью брюнетки, уже предвкушающей скорую ссору, но иначе никак.       — Мы коснулись друг друга лишь дважды, нужно прекратить, пока всё не зашло слишком далеко. Не видеться, не говорить, не прикасаться, это не так сложно, — диктует собеседница, и Кортни правда хочется верить её убедительному тону, стройному ряду слов, звучащему как инструкция к персональному проклятию, хочется верить, что она спасёт их обеих, вот только на практике всё лишено смысла: чары наложены много лет назад, а попавшим в капкан тварям обычно не объясняют, как из него выбраться.       Дакота снова возводит вокруг себя неприступные воздушные крепости, охраняемые рвом безразличия, заживо замораживающего любого, кто вздумает приблизиться, но в первую очередь, разумеется, Одиллию, наивную горящую дурочку, напрасно решившую, что между ними что-то большее, чем неразрешимая проблема, будто теперь они должны забыть прошлое и смириться друг с другом.       — Я занималась этим два прошедших дня и сорвалась на третий, что ты скажешь?       В голосе брюнетки безутешно вспыхивает отчаяние, звенящее как битый хрусталь, и громкий звук кажется таким непривычным для этой комнаты, что к горлу одноклассницы тут же подбирается, цепляясь лапами-иголками, болезненное раздражение. Почему эта высокомерная гневливая девчонка без приглашения приходит в её тихий дом, нагло осматривается, знакомится с обитателями, любезно принявшими её, маленькую лгунью, и при этом ведёт себя так неуважительно, в очередной раз повышая голос на хозяйку? Где этот хвалёный аристократизм, безупречным шлейфом ползущий за небезызвестным древним родом Кортни? И после этого они продолжат называть её матерей, Великих ведьм-прородительниц, живших на этой земле задолго до начала времён, дикарками, а семейство Рудс — язычниками и варварами?       Помрачневшая от парамнезийной тоски о былых временах, ощущающая тяжёлую, выжигающую сердце обиду за всех своих предков, блондинка обрушивается на бедную Оди избавлящей бурей, смывающей всё на своём пути, способной в щепки разбить их небольшой городок горсткой слов, давно собранных воедино и ждущих этого момента:       — Я скажу, что ты капризный ребёнок, не знающий границ своей дозволенности. Что ты хочешь от меня услышать? Утешения? Сочувствия? После пяти лет унижений и нападок ты просишь моей помощи? Ты думала, что проклятие сделает из меня твою личную мученицу? Одиллия, ты сошла с ума!       Её монолог завершается на повышенных тонах, оставляя новый, раннее никогда не звучащий в этих стенах, а может, в этом мире, вибрирующий след, оседающий на поверхностях тонким призрачным слоем, меркнущий, но не исчезающий до конца, даже когда комнату пронзает следующий громкий звук.       Застигнутые врасплох ученицы в немом оцепенении смотрят на вошедшую в разгар назревающей ссоры гувернантку, как всегда мертвенно спокойную, но глядящую на них со старческим презрением, одинаково свысока изучающую их обеих: взволнованную, немного потерянную в происходящем Одиллию, похожую на выпавшего из гнезда птенца, слишком маленького, чтобы взлететь, и слишком глупого, чтобы испугаться, и удручённую своим выплеском Дакоту, уже вернувшую контроль над собой, не без грусти размышляющую о том, кто ещё мог бы их услышать.       — Мисс Рудс, у ваших младших братьев вольное чтение, и шум мешает им сосредоточиться. Прошу, будьте тише, вам не пристало решать неурядицы криками.       — Прошу прощения, мисс Оттер. Вы правы, мне не следовало...       Что-то звучно ломается внутри блондинки, перекрывая словам путь, и она сдавленно кашляет в сторону, лёгким жестом обозначая окончание фразы, тем самым выпроваживая женщину из спальни. Судорожно ухватившись за спинку кресла и продолжая откашливаться, она не сразу замечает подлетевшую слишком близко девушку, уже тянущую свои злосчастные руки к ней, чтобы усадить на прежнее место и успокоить.       — Не трогай! Это всё из-за тебя, ты делаешь только хуже! — по-змеиному шипит Рудс, словно предупреждая о своём нападении при следующей попытке прикоснуться к себе, — Ты ненавидишь меня, и я это чувствую, прямо сейчас.       Горло горит, будто натёртое наждачной бумагой, и она несколько раз сглатывает, возвращая поверхностное дыхание в привычный глубокий ритм, одновременно успевая рассмотреть в опущенном лице напротив неутешительное подтверждение своим словам — теперь и Одиллия ясно это ощущает. Наступает та самая всепоглощающая тишина, присущая старому поместью, не прерываемая даже собственными внутренними голосами и бесами, наполненная осознанностью и прозрачным пониманием, которого они не могли достичь вербально всё это время, но достигли сейчас, мимолётно прислушавшись друг к другу и вспомнив, что отныне они чувствуют одно и то же.       — Вот что, моя любовь, — после долгой примирительной паузы произносит светловолосая всё тем же ровным блёклым голосом, что и раньше, — Возвращайся на землю, ходи в школу, общайся с друзьями и забудь обо мне. Если я найду способ... Если я придумаю как избавить нас от боли, я дам о себе знать, а до тех пор...       — До тех пор мне следует накинуть ошейник и скулить рядом с Катоном под твоим окном, — хмуро договаривает за собеседницу Оди, — Разве ты похожа на мученицу? Ты скорее святая — хожу в эту церковь, молюсь тебе, только зря... Большое спасибо, Дакота, дальше разберусь сама.       Тяжёлые двери в спальню с провожающим грохотом закрываются где-то в самом сердце безмолвно застывшей девушки, и о реальности недавней сцены напоминает лишь пробегающая по полу дрожь, удаляющийся стук школьных туфель в унисон её пульсу, неровная улыбка и рассыпанный букет белых роз с алыми шипами.