crescent

      Снежные тучи висят так низко, что, кажется, можно дотронуться до растянутой над головой сладкой ваты цвета маренго и оторвать себе кусочек, но ни в коем случае не пробовать на вкус — ноябрьские облака отравлены безрадостной усталостью и непроходящей простудой. Но разбуженному городу не до туч, по крайней мере, до тех пор, пока из них не пойдёт дождь, снег или прочая небесная кара; Тарлингтон долго стоит под душем, отогреваясь и представляя в своих фантазиях нереалистичные, но милые сердцу сюжеты предстоящего дня, после выпивает чашку растворимого кофе без сахара и молока, дожидается прогноза погоды и гороскопа в выпуске утренних новостей, одновременно натягивая ставший не по размеру рабочий костюм достойного члена общества, и бежит, едет, хотя, скорее, стоит в пробке по пути на работу, любимую или не очень.       Кортни появляется в полупустой аудитории только со звонком и не раздумывая садится за первую парту у окна, при этом никак не контактируя с друзьями, ранее составлявшими ей компанию в школе, занявшими по обыкновению центральные парты и теперь ощутимо прожигающими её затылок долгими презрительными взглядами, и кто бы мог подумать, что однажды она окажется под их прицелом; как забавно получается — сначала ты, потом тебя. Но если бы ученицу когда-либо взаправду заботило мнение этих «друзей», на деле просто служащих её ушами и глазами, а также отвлекающих её светскими беседами в перерывах между сплетнями, навряд ли она смогла бы помыкать ими и удерживать возле себя несколько лет подряд. Тем более сегодня есть кое-что поважнее разобиженной кучки одноклассников, готовых простить ей всё за красивую лесть и приглашение на ланч в их общем любимом ресторане; прошедший день, а главным образом — ночь, дались девушке нелегко, и, если головную боль можно запить таблеткой, похмельный тремор в конечностях — сдержать, а опухшие, покрасневшие от слёз глаза — скрыть слоем косметики, то чем замазывать отсутствие настроения, упадок сил и колотящуюся в груди тоску непонятно. К сожалению, сериалы для подростков опять врут, показывая везучих героинь, благополучно забывших о своих пьяных ночных выходках на утро, и Оди помнит каждое слово, каждое видение и даже каждую мысль, но немного путается в их последовательности и во времени; нет, ей не стыдно перед Артом, ведь с ним всегда можно объясниться, но как доверять себе после всех этих убедительных призраков, порождённых её собственным рассудком? Она обязательно попробует договориться с собой чуть позже, когда череп, налитый свинцовой тяжестью, перестанет тянуть тело вниз и когда наконец удастся смириться с живущей внутри маленькой предательницей; а ведь кто-то когда-то сказал ей: «Не пей слишком много, если не хочешь вывернуть себя наизнанку, девочка, истина в вине», но она удобно отмахнулась от незванного философа, не припомнив его завет вовремя.       На глубине своих мрачных неотвратимых размышлений без шанса на спасение, но по-прежнему не утопая, а гуляя по дну, потому что признать свою беспомощность это «слишком», брюнетка приглушённо слышит, как преподавательница опрашивает сонных бесстрастных учеников по пройденному параграфу, а после начинает объяснять новую тему, но всё внутри Кортни закипает, когда она безошибочно ощущает ту самую, напечатанную на левой ладони, пульсирующую боль, стрелой отдающую в грудь и заставляющую её крохотное сердце разогнаться до невозможной для него скорости. Сложно представить, сколько усилий приходится приложить для того, чтобы как можно тише втягивать носом раскалённый воздух и не начать дышать по-собачьему, и в какой-то момент Оди всерьёз норовит отпроситься в медпункт и прийти в порядок там, а не на виду у всех, но её блестящий план срывается раньше, чем она успевает привести его в действие — окровавленный рисунок месяца на руке никак не тянет на влияние магнитной бури, отравление или переутомление, а сказки про ведьм здесь едва ли оценят по достоинству, а значит есть лишь один вариант.       — Миссис Грин, можно выйти? — жалобно выдавливает Кортни, стараясь казаться спокойной, хотя тошнотворный приторный аромат, в этот раз почему-то похожий на выпитое ночью вино, уже кружит голову и путает картинки со звуками.       Поэтому Одиллия почти не удивляется тому, что кожа миссис Грин по-настоящему зелёная, как растения, которыми обставлен весь класс биологии, как бутылка, которую ученица не выпускала из рук до утра, как толстовка, в которой она гуляла вечером, того самого зелёного цвета, который не нравится ей больше всех остальных. Но лицо возникшей перед ней Дакоты по-прежнему белое, прозрачное, а эта растерянная встревоженность в распахнутых, впервые на её памяти блестящих глазах делает девушку лишь краше, живее, будто ей не всё равно на едва стоящую на дрожащих ногах брюнетку, хотя это, очевидно, её искажённое болью восприятие.       — Доброе утро, мисс Рудс. Что скажете в своё оправдание?       — Здравствуйте, прошу прощения, миссис Грин, — заготовленно выдаёт блондинка, делает короткий шаг вперёд и незаметно для остальных крепко хватает оцепеневшую девушку за предплечье, буквально затаскивая в коридор и тем самым меняясь с ней местами.       Дверь за спиной захлопывается, обрывая поток синестетических галлюцинаций, и оказавшейся снаружи Оди не удаётся воспроизвести порядок незамысловатых действий находчивой ученицы, но совершенно ясно то, что та спасла её бедную шкурку от подозрений. Путь до уборной не составляет проблем, видимо, выпущенный в кровь адреналиновый залп нейтрализует дезориентацию и заставляет тело работать как прежде, а из симптомов проклятья остаются кровоточащий полумесяц, тошнота от удушливого винного привкуса на корне языка, взбитые перемешанные чувства и горящая от мёртвой хватки рука; пожалуй, она всё же не станет благодарить Рудс за помощь — можно было и полегче.       Одиллия поворачивает кран, с безразличием оттирает алеющий рисунок до тех пор, пока вода не становится прозрачной, и ещё долго держит нервно дрожащие, покалывающие теплом руки под плотной струёй, хмуро наблюдая за клубящимся над ними паром, оседающим всюду маленькими блестящими капельками. Широкое зеркало над раковиной быстро затягивается мутной мокрой дымкой, и ученица протирает небольшое оконце, чтобы взглянуть на себя, но не узнаёт ту, что смотрит на неё в ответ; у бедняжки совсем поник розовый цвет на щеках и не одна уставшая ночь под глазами, а тусклый взгляд ещё хранит винное марево. Кортни встряхивает головой, возвращая лицу подобие злодейской сосредоточенности и хитроватости, чертами которых оно всегда обладало, и теперь ей даже верится в то, что это её отражение, а значит всё ещё не слишком плохо и можно подумать о других насущных проблемах, а именно — о Дакоте, в который раз о Дакоте.       Ещё вчера блондинка зареклась закончить всю эту историю с проклятием прежде, чем они обе пожалеют о содеянном, диктовала правила и даже взяла на себя ответственность разорвать любую связь между ними, а сегодня она, как ни в чём не бывало, заявляется на их общий первый урок, чтобы что? Чтобы лишний раз помучать брюнетку, доказать, что та слаба, не справляется без её помощи, чтобы заставить вновь приползти к ней на коленях? Навряд ли это правда — однокласснице слишком безразлична судьба Оди, и даже месть за старые обиды не волнует её душу, а потому она не приложила бы и малейшего усилия ради этого, просто исчезнув и найдя наконец покой.       — Наш покой шестью футами ниже, — севшим голосом тяжело произносит Кортни, осознавая собственные слова чуть позже, когда те, упав с высоты её роста, вдребезги разбиваются о кафель и беззвучно хрустят под бликующими каблучками спешно покидающей уборную ученицы.       Дело не в Одиллии, дело в Дакоте.       — Ты же видела, что я заняла эту парту, — как можно тише шипит тёмноволосая, вернувшись на своё место, впрочем, хмурясь только для вида, ведь ей самой в действительности не терпится разговорить Рудс и добиться её признания.       — На биологии я всегда сижу здесь, — скучающим тоном отвечает она, не прекращая конспектировать лекцию по генетике и демонстративно не глядя на собеседницу.       Как же сладко осознавать, что теперь всё иначе, что Дакота лишь умело отыгрывает прежнее равнодушие, ещё не понимая, как глупо это выглядит для единственной зрительницы её грёбаного спектакля, которую отныне не проведёшь льдом в полуприкрытых глазах и бесстрастным личиком, однако каким-то чудом удаётся скрывать победную улыбку, так и норовящую расцвести на тёмных от помады губах, но вместо этого она специально как можно раздражённее бросает:       — Какого чёрта ты вообще пришла?       — Уж точно не ради тебя.       Что-то пугающе-агрессивное, режущее, совсем не присущее блондинке на одну короткую секунду пробегает по бледному лицу, хищным блеском вспыхивает в потемневших пустых глазах, разбивая когда-то прочную ледяную корку, гулко трезвучит в сдавленном шёпоте, и Кортни, привыкшая торжественно цедить пепельный яд по капле, клянётся навсегда запомнить этот момент для своей же безопасности, на будущее подписав его в памяти как «Дакота, с которой лучше не встречаться», но пылающее изнутри желание поквитаться за вчерашнее оказывается сильнее всяких предостережений.       — Ты нуждаешься во мне, Дакота, — триумфально заключает Одиллия, жадно смакуя фразу на языке и с нескрываемым наслаждением наблюдая за тем, как названная девушка расправляет узкие плечи, скрывая предательскую дрожь, начинает дышать медленнее и поражённо притупляет взгляд, — Поэтому ты вернулась.

***

      — Это не так.       Они продолжают утренний разговор спустя почти пару часов, на общем третьем уроке физкультуры, сидя в женской раздевалке, пока остальные играют в волейбол или просто наблюдают за игрой, и из спортзала то и дело приглушённо доносятся восторженные крики, свист и тяжёлые удары мяча.       Кортни бесстыдно смеётся в ответ, при этом протестующе качая головой, встаёт напротив одноклассницы, облокачиваясь на стену и глядя на неё так вызывающе дерзко, что у той от жгучей в горле досады дыхание сбивается и хочется одного — навсегда стереть эту наглую ухмылку со смазливой аристократической мордашки. А самое ужасное в происходящем то, что теперь ненавистная ученица ждёт оправданий, будто Рудс обязана объясниться перед ней, но ни черта она ей не обязана; с другой стороны, в прошлый раз они остановились на безусловном поражении блондинки — она дважды уронила маску невозмутимости, дала слишком много воли эмоциям, а после и вовсе замолчала, приводя себя в порядок, чтобы снова не выдать больше дозволенного, а потому неудивительно, что брюнетка возомнила себя невесть кем, по полной наслаждаясь своим превосходством и проницательностью, а значит продолжать молчание равнозначно принимать позицию проигравшей, что гораздо хуже оправданий.       — Мой опекун прежде должен подписать документацию о моём переводе, поэтому я всё ещё здесь. Но не спеши отчаиваться — я точно покину тебя в этом месяце.       Она не соврала — всего лишь рассказала правду не до конца, чтобы не дать и без того чересчур уверенной в своей нужности Оди зазнаться ещё больше; пусть помнит, кто из них лучше умеет контролировать себя и кому придётся тяжелее в одиночку.       — Ага, — саркастично протягивает девушка, скрещивая руки на груди, при этом всё же отрешённо отводя глаза в сторону и с горечью понимая, что в этот раз признания одноклассницы уже никак не добиться, не подступиться так же близко, и лишь ей одной известно, сколько от этой встречи обстоятельств, а сколько чувств.       — Что с тобой, моя любовь? — неожиданно нежно, мурлыкающе раздаётся совсем рядом, и тёмноволосая обращает встревоженный взгляд на говорящую ровно в тот момент, когда лицо той замирает в нескольких, едва ощутимых, раскалённых сантиметрах, — Выглядишь уставшей. Расскажи, в чём именно ты топила своё горе этой ночью?       Чуть склонившись над собеседницей и опираясь рукой о стену возле её головы, Дакота наконец отчётливо видит в её внешних чертах что-то новое, раннее незамечаемое, но знакомое всю жизнь — глубокую печать проклятья, надёжно хранимую в нервно искусанных, покрытых матовой помадой цвета бургунди, приоткрытых губах, едва различимом румянце на мягких щеках и торчащем кончике носа, осенних разводах тёмных кофейно-карих глаз, и в одно жуткое мгновение она вдруг видит во всём этом себя, обременённую той же печатью, как в зеркале.       — Как ты узнала? — только и удаётся выговорить замеревшей Одиллии, чувствующей себя не лучше загнанного в угол мелкого зверька, со смиренным спокойствием ожидающего своей участи или возможности улизнуть, вот только так ли опасна для неё блондинка и так ли беззащитна сама девушка, в любой момент способная выбраться из этой западни?       Рудс просыпается после короткого затмения, когда Солнце и Луна обрывают свой магический танец, расходясь по разные стороны небосклона, не надеясь соприкоснуться вновь, и тут же улавливает сладкую терпкую вишню, цветущую в душном воздухе объёмными насыщенными акварельными пятнами и болезненно пульсирующую в правой ладони, прямо как в первый раз.       — Алкоголь делает тебя невыносимо громкой и болтливой.       — Значит ты знаешь всё, — с торопливой решительностью заключает Оди, не желая разбираться конкретнее и почему-то не испытывая стыда за свои ночные мысли и образы; если девушке и вправду так наплевать на неё, то увиденное и услышанное не должно было произвести никакого впечатления, а если нет — впрочем, какая разница, в таком случае она ни за что не сознается в этом по собственной воле.       Они остаются в этом положении ещё несколько минут, почти не дыша и думая о чём-то своём, пока воздух между ними становится чуть горячее, чем снаружи, и происходящее похоже на ироничную дразнилку для проклятья — слишком интимно, чтобы оставаться друг для друга никем, но недостаточно близко, чтобы запустить разрушающую обеих реакцию и возобладать над их сознанием. Прежде чем разорвать эту парадоксальную, почти физическую связь, вовремя замечая предупредительное затишье в спортзале, значащее окончание урока, Кортни слышит нечто обнадеживающее, едва похожее на то, за что она билась, а именно тихое, гневное:       — Как же отвратительно чувствовать привязанность к тебе. Эти эмоции — жуткая пытка.

***

      Теперь они в полном молчании бредут вдоль школьной стены, по узенькой, сначала асфальтированной, поблескивающей в мутном солнечном свете, а после небрежно протоптанной тропинке, по бокам заросшей увядающей бурой травой, к тайному месту, где камеры не способны их обнаружить, но по пути Дакота тихо произносит, что администрация школы наверняка знает об этом тайнике, просто деньги родителей учеников дороже исключения любого из них.       Из-за угла слышится приглушённый торопливый голос, кто-то очень живо перед кем-то объясняется, так что парочка не удивляется, когда обнаруженные на месте трое ребят — два мальчика и девочка, немного младше самих учениц — как по команде дёргают одной из рук, пряча их за спинами, и долю секунды слепо таращат широко открытые глаза на пришедших, но не как на опасность, скорее, как на чужаков, хмуро, встревоженно. После их лица принимают какое-то одинаковое устало-досадное выражение, они узнавающе кивают Дакоте, докуривают за минуту, роют крохотную ямку носком ботинок, закапывают окурки и уходят без лишних любезностей, не заводя с ними разговора, будто здесь так принято: закончил — уступи место другим, и нечего тут толпится.       Тайником оказывается маленькая голая полянка, с трёх сторон плотно обнесённая высокими сиреневыми кустами, служащими не только стенами, но и частично потолком, а с четвёртой — холодным бледным камнем здания, и свободно уместиться здесь можно разве что впятером, иначе кому-то придётся тонуть в торчащих острых ветках. Верхний слой земли под ногами всюду выпотрошен маленькими засыпанными лунками и утрамбован ближе к центру, а в едва тронутом морозцем воздухе стоит запах сигаретного дыма и осенней сырости.       Блондинка долго затягивается, стараясь впустить крепкий, царапающий горло дым как можно глубже, в самые лёгкие, но лучше, несомненно, в сердце, чтобы по доброй воле отравить каждую пульсирующую клетку притворно ванильным ядом просто от тоски, в попытке ощутить хоть что-то, а Одиллия, даже не взглянув, узнаёт эти сигареты — те же, что у Арта. Самая ненавистная, неправильная и ненужная в её идеальной жизни девушка курит то же, что и самый близкий и дорогой ей парень, шутка ли?       — О чём ты? — чуть бодрее обычного интересуется первая, в это время стряхивая пепел, но, поймав на себе непонимающий, но горящий от этой перемены в голосе взгляд, тут же бесцветно открещивается, — Хватит уже говорить самой с собой, это раздражающе.       Кортни даже не старается скрыть усмешку; такой необходимый, но редкий короткий просвет в мрачности последних дней, она считает их на пальцах — объятия с Артом, звонкий лай Вив, немногословные поездки с Уайтом, эпизоды тепла и вовлечённости Дакоты — всё это, вероятно, не даёт ей погрязнуть во тьме свалившейся беды.       Она не знает, почему последовала сюда за девушкой после физкультуры, не спросив куда и зачем они идут, не подумав, куда она вообще могла бы пойти, не знает, почему продолжает ходить за ней все оставшиеся перерывы между уроками, по коридорам, по этажам, по школьным лужайкам, будто привязанная на тонкую нить, не представляя, куда ей деться, если та решит её отвязать, но Рудс так и не решает, и брюнетка снова не знает почему. Учебный день заканчивается с последним, долго гремящим в её ушах звонком, и Оди вдруг просыпается от анабиоза, обнаружив себя у школьных кованых ворот с гербом учебного заведения — ангелом, и её лихорадочно трясёт, хотя на плечах тёплое пальто тёмного пепельно-коричнего цвета, а белое выцветшее солнце пригревает чуть сильнее, чем раньше, правда на солнце это не очень похоже, будто только что нанесённую на бумагу акварель вытерли влажной кистью, оставив высыхать мутное светлое пятно.       Послушные ноги сами несут её к машине, не внимая неубедительным мольбам затуманенного рассудка, желающего остаться, постоять недолго, чтобы дождаться Дакоту, но девушка понятия не имеет, что сказала бы той на прощание, да и смогла ли бы вообще попрощаться или просто снова перебирала бы бездумным взглядом вертикальные складки на юбке ученицы, ведь почти весь день они молчали, и это муторное действие уже стало привычкой, потому что посмотреть в глаза значило бы начать диалог, а говорить им как-то совсем не о чем. Не о чем, как же — от этой абсолютно идиотской мысли вниз по всему телу пробегают тлеющие мурашки, и Одиллия наконец вновь чувствует себя собой, конечно, не прежней собой, не реалистичным живописным портретом, скорее, отдалённо напоминающим себя, прерывистым отпечатком густой красной краски на большом полотне, которому теперь приходится проживать её жизнь, несмотря на местами отсутствующие фрагменты и потёртости, но даже это уже неплохо, по крайней мере, от неё на полотне по-прежнему остаётся хоть что-то.       Не о чем — с этой мыслью она садится на заднее сиденье автомобиля, и когда дверца за её спиной услужливо захлопывается Уайтом, она без промедления вычленяет в динамичной массе учеников, покидающих школу, завёрнутый в угольное длинное пальто, одинокий призрачный силуэт, без сомнений, следящий за ней двумя холодными колкими искорками вместо глаз, но бурный поток из людей уносит девушку прочь, и Оди не может понять, почудилось ей или нет.