Имбирь в меду и коньяк в шоколаде (18+)

Отец всегда говорил, что, если чего-то хочешь, надо просто очень упорно трудиться, быстро соображать и хвататься за любую возможность достичь цели. Это были правильные слова, независимо от того, что было между ним и отцом дальше. И Хёнджин с малолетства взял их на вооружение. Вот только не сказал отец (да и знал ли это сам?), что иногда, когда ты достигаешь цели, оказывается, что это вовсе не то, что нужно? И теперь нужно совсем иное — недостижимое, прекрасное и постоянно ускользающее из рук? Хёнджин тяжело задышал, пережимая в себе приступ истерики, и снова осторожно огладил любимое лицо, перебинтованное, с трубками от носа и рта. — Нини, — сорванным шёпотом позвал он. — Нини… Пожалуйста… не бросай меня, слышишь? Мерно пиликал кардиограф, рисуя на мониторе кривую и такую до дрожи нужную Хёнджину линию, тяжко вздымалась в небольшом аппарате какая-то гофрированная штука, за дверью о чём-то снова тревожно переговаривались люди, а за окном выл ветер — точно такой же, как в его душе. — Нини, слышишь? — Он почему-то не мог молчать среди всех этих жутких звуков больницы. — Не бросай меня, малыш, не надо, я исправлюсь, клянусь тебе… Хочешь? Больше не стану ревновать, больше не… — Он сбился, так как в горле отчаянно загорчило, запершило, он закашлялся, чувствуя, как солоно и больно становится глазам, торопливо отёр щёки и глотнул из пластикового стаканчика, одиноко стоящего на небольшой тумбе рядом у стены. — Нини? — Он звучал жалко и убого, его голос, сорванный и хриплый, был страшен и вовсе не похож сейчас на волшебный голос знаменитого Снежного принца. — Нини, вернись ко мне, малыш, ну же… Я всё-всё сделаю для тебя, я… Нини, пожалуйста… Но прекрасные лисьи глаза были плотно сомкнуты, и в них не было больше озорного или сурового взгляда — такого любимого, такого, как оказалось, безумно необходимого. Хёнджин был здесь уже две недели — но ни разу не увидел его, даже намёк на него. Нини был в коме. По возвращении с Международной выставки по дороге домой к Хёнджину он попал в страшную аварию в центре города, когда столкнулись грузовик, автобус и три легковушки, одной из которых было такси, в котором он ехал. Водитель другой легковушки был дико пьян, он и устроил всё это. Погибло десять человек, несколько были тяжело ранены, а Нини… Нини из оставшихся в живых повезло меньше всех: он сильно пострадал, перенёс многочасовую операцию и не очнулся после неё, впал в кому, из которой врачи его безуспешно пытались вывести вот уже две недели как. — Нини, малыш, хороший мой… — Хёнджин осторожно сжал руку своего омеги, покрытую тонкими нитками оставшихся ещё царапин, и припал к запястью губами. — Нини, пожалуйста… Он повторял это раз за разом, как только оставался один рядом с ним. Непонятно, на что надеясь, но чувствуя, что без этого не сможет это всё пережить. Имя… Нини так всегда смеялся над тем, что Хёнджину нужно было слышать своё имя из его уст, а вот теперь его имя — имя истинного омеги, соли сердца, боли души — было тем, что держало Хёнджина на плаву. Сказать, что он насмерть перепугался, когда узнал о том, что случилось, — ничего не сказать. Он умер, как только разобрал в невнятной речи перепуганного стаффа, что с Нини беда. Умер — и сорвался прямо с генерального прогона большого концерта, посвящённого годовщине основания компании. Он собрал все возможные штрафы за превышение скорости, пока добирался до больницы, не обращая внимания на вопли Чанбина, который увязался с ним как представитель компании. Его остановила только служба безопасности больницы, когда он, потерявшись в своём ужасе, рвался в реанимацию, где Нини готовили к операции. Он просидел всю ночь перед операционной, сцепив руки и стиснув зубы, не обращая внимания на хлопочущих рядом людей, которые то пытались увести его, то приносили кофе или воду, то говорили ему что-то. Он не видел и не слышал никого, его не было для них, он умер. И его воскрешение напрямую зависело от того, что скажет хирург, который делал операцию единственно важному, как сейчас он слишком чётко и слишком поздно понимал, человеку в его грёбаной жизни. — Его жизни ничего не угрожает, — устало сказал тот, вытирая пот на висках и лбу. — Но всё будет зависеть от того, как скоро он придёт в себя. Это покажет, затронут мозг или нет. И если затронут — насколько повреждён. Ушиб у него серьёзный, а проверить степень травмы без него самого мы не можем. Так что ждём и молимся. Хёнджин воскрес — но только чтобы дышать рядом с Нини, там, куда его поселили — в просторной вип-палате с возможностью дневного и ночного пребывания родственников. — Я его родственник, — твёрдо сказал Хёнджин, подозрительно на него косящемуся врачу. — Я его альфа. — Вы его жених? — Да. — И он показал кольцо на своей руке. То самое, которое Нини, смущённо и как-то сердито улыбаясь, надел ему, перед тем убежать от него на посадку в аэропорту. Просто так — надел и посмотрел в глаза. Ни слова, ни обещания вслух — ничего. — Да, я его будущий муж. Врач пожевал губами. — А остальные родные? — Им сообщили, они прибудут позже, — тут же торопливо заверил его Чанбин, оказавшийся рядом. — Пусть господин Хван побудет с ним. Врач кивнул. Родные были. Но Хёнджин, ещё так недавно морально готовившийся с ними знакомиться и всё откладывавший это, благодаря молчаливому пониманию Чонина, не смог заставить себя быть с ним даже минимально вежливым. Он словно заледенел внутри, он едва мог говорить с кем-то. Они плакали, пытались расспрашивать его, потому что он неотступно находился при Нини с первых же часов после операции, боязливо и с каким-то тошным восторгом смотрели на него… Словно он это заслужил! Словно они пришли сюда на него смотреть, а не… Он не знал, зачем они все сюда шли. Он просто сидел, опустив голову и тяжело сложив руки на расставленные колени и пережидал их визиты. Молча. Вызывая испуганные и сочувственные взгляды. И лишь два раза он поднял глаза. Один раз — на папу Чонина, который принёс ему горячей еды и тихо прошептал, вглядываясь в его бледное измученное лицо: — Покушай, сынок… Тут вот… Не знаю, что ты любишь, но Нини очень любит мою чапчхэ. Хёнджин перевёл взгляд на тарелку так неуместно празднично выглядевшей лапши, и только тут почувствовал настоящий зверский голод. Он едва слышно поблагодарил омегу и съел всё до лапшинки, едва почувствовав вкус. Второй раз он отозвался на мягкое поглаживание по голове, от которого почему-то не сразу дёрнулся, хотя терпеть не мог, когда его кто-то неожиданно вот так касался. Но это снова был Ян Муджин, он осторожно гладил потерянно на него глядящего альфу по голове, и слёзы текли у него из глаз. — Всё будет хорошо, господин Хван, — тихо сказал он, — я верю: Нини слышит нас, слышит, как мы его любим, как хотим, чтобы он к нам вернулся. Он всегда был добрым мальчиком, он обязательно вернётся. — Слышит? — хрипло переспросил Хёнджин, потрясённый этой мыслью. Омега кивнул уверенно. И с того дня Хёнджин и стал говорить с Нини. Умолять. Уверять. Уговаривать. Обещать, клясться, просить о милости… Он на всё был готов. Потому что просто не знал, что будет делать, если этот омега так и не откроет глаза.

⁕⁕⁕

Хёнджин всегда был красивым. Обворожительно красивым. И это было его слабостью, потому что никто не желал воспринимать его всерьёз. Смотрели на рожу и пренебрежительно махали рукой: ну, понятно, почему всё удаётся — с таким-то личиком. Усмехались, глядя на вьющихся рядом спонсоров, едва ли не в открытую иногда намекая, что не верят в то, что слава и деньги были добыты прежде всего трудом, а потом уже чьим-то вниманием. Именно вниманием — не благосклонностью! Предложений «помочь» за ласку и покорность Хёнджин получал в своей жизни не раз, даром, что альфа с сильным, откровенным ароматом. Да и омег среди его богатых почитателей было немало, так что — да, можно было «заслужить», не ломая свою натуру. Но Хёнджину сама мысль об этом откровенно лёгком пути достижения цели была до тошноты противна. Он всегда был доминантным самцом, а уж никак не прогибающимся под чьи-то желания омежкой. Омег он презирал — до поры до времени. Папу своего он не помнил: тот погиб, когда Хёнджину было два года. С тех пор у него было три отчима-омеги. Каждый принёс его отцу только неприятности, а последний — неожиданно — брата для Хёнджина. Тоже альфу. Его Хёнджин из всей своей родни единственного признавал как родного человека, потому что лишь Сонён не прекратил с ним общение, после того как он прямо отказался поступать в Сеульский Национальный на Медицину, чтобы продолжить династию врачей. Да, все в семействе Хван были хирургами, даже все три отчима. Только папа Хёнджина был невропатологом, о чём иногда отец нелицеприятно шутил, рождая в душе Хёнджина горечь обиды. Именно поэтому Хёнджин не сказал отцу, что пошёл в трейни в знаменитое агентство «MEGA Entertainment». Всё время своё он скрупулёзно делил между напряжённой учёбой, которая не должна была скатываться, чтобы отцу не позвонили из элитной школы и не сдали его с потрохами, и тренировками. От жизни в общежитии он отказался по понятным причинам, из-за этого ему приходилось несладко, но он выдюжил. Два года — и аттестат с отличием. Два года — и: — Я буду готовиться к дебюту, отец. Мне уже его пообещали. — Вон из моего дома, щенок неблагодарный! И, пока не одумаешься, не возвращайся!.. Он не одумался. И не вернулся. Тем более, что через два года и возвращаться стало некуда: отца позвали в известный медицинский центр в Кентукки, и он уехал, известив о переменах в своей жизни Хёнджина короткой деловой смс-кой. Последний отчим поехал с ним, хотя они уже и были разведены. Но омеги цеплялись за его отца так же, как и за него самого, в надежде уцепиться за славу и деньги, даже если на них самих плевали с большой колокольни. Разве можно было их — таких вот — уважать? И — да — у Хёнджина было так же. Все они — те, кого снимал он сам в клубах, кого приводили ему тайком менеджеры, чтобы снять напряжение после дебюта или камбэка, кто пачками слонялся под окнами компании в надежде увидеть его, прикоснуться к нему и желательно, почувствовать его прикосновение, — все, как один, текли от одного его властного взгляда, приподнятой брови, движения языка по губам — фирменного его жеста. Да, для фанатов он пел, для них танцевал, работал над собой и жил, но те из них, кто не слушал его песни и оценивал только его физиономию и тело, — таких он презирал откровенно и зло. И если такие оказывались среди его стаффа — а и такое бывало — он был с ними беспощаден. Как и с непрофессионалами, которые забывали о том, за что им платят. Таким тоже спуску не давал. Ведь сам он отдавался делу со рвением жестоким и яростным и тех, кто мог похерить свои обязанности из-за каких-то там личных проблем или недостаточной самодисциплины, уважать был не способен, независимо от гендера и возраста. Он слишком много сил положил на своё восхождение, чтобы тратить себя на чей-то непрофессионализм. Он много всего перетерпел и упорно шёл к своей цели. Никто из трейни в своё время не задерживался дольше в танцевальном зале, чем он. Никто так отчаянно не изнурял себя диетами перед важными показами, никто не корпел над собственными видео так часто, придирчиво изучая каждое движение, чтобы поедом себя есть за каждую ошибку, неверное, неточное движение, усталость, которой не место было в его жизни. И здесь опять был повод для презрения к омегам, как ни странно. Им всегда было легче пробиться к славе. На самом деле принципиальных и гордых среди них было до обидного мало. Они покорно стелились перед начальством, принимали покровительственные похлопывания по заднице и щекам, опускали глаза, а то и откровенно опускались на колени — и получали за это всё, что самому Хёнджину, которого передёргивало тошнотой от самой такой перспективы, доставалось с таким трудом. Нет, бездарным он не был, отнюдь: природа щедро одарила его голосом, пластикой, чувством ритма и грацией. Он был очень креативен, умел чувствовать слабости людские и обладал отличными мозгами — чтобы пользоваться этими самыми слабостями, что он и делал без зазрения совести. Потому что не просто понял — сразу знал, что стесняшка, добрым и милым людям, тем, кто страдает повышенной деликатностью или болеет повышенной эмпатией, — не место в шоубизе. Здесь выживал сильнейший, как и в природе. И это было правильно, так как только так, в рамках здоровой конкуренции, можно было существовать там, где так много желающих славы и денег. Да, он хотел славы. И не только чтобы доказать отцу, что тот был не прав: наивным Хёнджин не был, так что понимал, что упрямый альфа ни за что не признает свою неправоту, не извинится за грубости и колкости, которыми сопровождал весь путь сына к Олимпу. Не то чтобы Хёнджин не хотел услышать его извинения — просто не верил в их возможность. Ему нужна была слава, чтобы наконец-то удовлетвориться, почувствовать вкус жизни, забыть обо всём — и раствориться в восхищении окружающих. Это было важно. У всех свои слабости, у него была — такая. Только перед публикой, на большой сцене, измученным, мокрым от пота, с горящими под софитами глазами, — он был счастлив. И это было лучше любого другого удовольствия, лучше горного воздуха и чистой воды, лучше ощущения полёта, лучше любого секса! До поры до времени только это и дарило ему чувство полноты жизни, только это делало его живым. Секс был самой лёгкой и доступной заменой этого его личного наркотика, так что трахался он много и часто, и все на это смотрели сквозь пальцы: лишь бы работал и пел. А потом появился Нини. И мир, который он себе выстроил, мир, в котором он — царь и бог, а все остальные — только пешки для достижения его целей — начал разрушаться. Да, он чувствовал зависимость от сцены, от оваций, от восторга зрителей, который пронизывал всё его тело и дарил умопомрачительные ощущения, но теперь было ещё что-то. Что-то, что мешало ему откровенно отдаваться своему делу всей душой. Что-то, что требовало его внимания, заставляло делиться силами. Поначалу это его просто выбесило. И он поставил перед собой цель: трахнуть истинного, испытать то, о чём так много сказано и написано, о чём он и сам пел пару раз в самых откровенных своих песнях — и забыть его. Он был уверен, что сможет. Нини не представлял для него особого интереса внешне: миленький мальчик, гораздо хуже очень многих, кого в последнее время он имел возможность выбирать для своей постели. Да, он пах потрясающе приятно, и когда Хёнджин начал его преследовать, он именно дышал им, прикрывал глаза, чтобы не видеть удивления в чудных лисьих глазах — и дышал. Должен же был он получить хоть что-то от этого странного выбора Вселенной для него. Тогда он и стал ощущать, что по аромату Нини может почувствовать его настроение, может уловить его боль и радость. Это было любопытно. Но не более. Однако чем дольше он находился рядом с этим мальчиком, тем больше в сердце его образовывалась какая-то острая, болезненная заноза. Нини его чувствовал и был его истинным, однако никакого восхищения — такого привычного и в общем-то правильного — он явно не испытывал ни от самого этого факта — что у него такой потрясающий альфа — ни от самого Хёнджина в принципе! Никаких тайных вздохов и сладких слёз, никакого восторга от присутствия знаменитого айдола рядом — ничего. Нет, Хёнджин не был самовлюблённым уродом, которому только это и могло понравиться, однако определённого изумления по этому поводу он не мог же не испытывать! Нини был особенным — это было явно. И не так чтобы эта особенность нравилась Хёнджину — она будоражила ему кровь, задевала самолюбие и тревожило его давно заснувшее любопытство по отношению к окружающим. Этого дерзкого лисёнка хотелось узнать поближе — и не только в плане тела, хотя выглядел Нини соблазнительно, это Хёнджин скоро признал. Ему вдруг захотелось понять, о чём думает этот мальчишка, почему он иногда улыбается, просто глядя в окно, какие мысли тревожат его, когда он вдруг замирает посреди какого-то своего дела и хмурил брови, прикусывая губу. И, осознав это, Хёнджин испугался до смерти. Ему этого не надо было в его жизни вообще! Ни за что! Зависимость от сцены — да, пусть, хорошо, это деньги и возможность жить так, как хочется, но вот это — желание проникнуть в душу другого человека и попробовать разделить с ним его печали и радости — нет, нет, нет! Слишком затратно! Слишком незнакомо! Слишком опасно! Однако, таща Нини в свою берлогу, наконец-то течного, пахнущего одуряюще, стонущего так сладко и томно, что Хёнджин едва удержался, чтобы не трахнуть его прямо в машине, он почти ни о чём, кроме секса и не думал. Но вот потом… Овладевая послушным, гибким телом раз за разом, шепча ему всякие нарочно жестокие — чтобы не смел ни на что надеяться — глупости, всматриваясь в бездну тёмных глубоких глаз, Хёнджин постепенно всё чётче осознавал: то, что он испытывает сейчас, лучше сцены! То, как истинный его омега отдаётся ему, как он искренен с ним — а это Хёнджин чуял по послушливому, с ума его сводящему аромату — это было лучше любого его секса однозначно, но это было ещё и вообще лучше всего, что он до этого испытывал. А когда Нини в первый раз выстонал его имя — Хёнджина словно подбросило, а потом окунуло в дикое, невероятное наслаждение — не только всё тело, но и сердце, и душу, которые, как оказалось, тоже могут испытывать нечто похожее на оргазм. — Джинни! Мой принц… Любимый! Мой Джинни! — И Хван Хёнджин, высокомерный и надменный Снежный принц кончился как альфа. Он это почувствовал сразу, не надо себе лгать. Он сразу понял, что теперь это уже не ощущение — это истина. У него новый наркотик, новая зависимость — и новое счастье. Счастье — слышать в этом волшебном мелодичном голосе страсть. А может, даже любовь. Хёнджин не верил до этого в любовь в принципе, но это было первое слово, когда он чуть позже, в ужасе пытаясь анализировать своё состояние, которое пришло ему в голову. Любовь… О, нет! Это словечко хорошо в песнях — когда ты обещаешь кому-то абстрактному что-то несуществующее! Хёнджин так часто и много произносил его, так как в основном пел песни о любви, что теперь оно почти ничего не значило для него. До этого момента — когда он услышал её в тягучем стоне исходящего соками наслаждения истинного омеги. Он не лгал себе, понимал: вряд ли Нини хоть что-то осознаёт, пока Хёнджин долбит его текущую задницу. Но тем не менее, именно нежность и страсть этого омеги, которые прозвучали в этом сладком «Джинни» — именно они сломали Хёнджина. Как оказалось — навсегда. Он ведь боролся. Истово и со знанием дела. Как любой подсаженный на что-то против воли, он старательно отрицал вначале свою беду. Выгнал Нини, как только тот пришёл в себя, отвернулся от него, перестал обращать на него внимание. Ушёл в работу с небывалой яростью — и с такой же яростью трахал всё, до чего мог дотянуться. Его отвели в шикарный бордель для таких, как он, — знаменитых и ценящих полную приватность — и он там давал жару, так как после гона всё никак не мог успокоиться. А всё одно — мимо. Тоскливо. Вяло. Тускло. Когда сука Ли Минхо в очередной раз пошутил про то, как херово выглядит Хван, ищущий, кого бы трахнуть, Хёнджин едва не изнасиловал его. Но он неожиданно мощно воспротивился, а так как терпения на тонкое соблазнение в этот раз у Хёнджина не было, то Минхо расквасил ему нос и пригрозил подать на него жалобу. Хван отомстил, высмеяв этого сучьего альфу и его тайное обожание пустого и холодного беты. И тут же прямо намекнул, что Джисон холоден только с ним, а с Нини, например, очень даже нежен. Это он тоже заметил, пока бегал за своим истинным. Не раз ловил он взгляды чёртова Хан Джисона на нём, и не раз ему хотелось подойти и дать бете в морду. Но он держался. Это было глупо: Джисон в силу гендера, скорее всего, просто не способен проявлять инициативу, а Нини точно её не проявлял. Но Минхо хватило и намёка: этот идиот набычился и, мрачнее тучи, ушёл, даже не послав противника нахер. Но всё это были полумеры, и Хёнджин это всё явственнее понимал. Он проигрывал. Он проиграет. Он проиграл. Никто так и не смог заменить ему Нини. Все они, кто стонал под ним, были грязными, блёклыми, безвкусными или до тошноты противными. Он свёл секс на нет, попробовал уйти в работу — и понял, что теряет силы напрасно. Наслаждение было, он по-прежнему выходил на сцену и пленял, впитывая чужое восхищение как пищу для своей души. Но эта пища опресневела. Она давала силы, но не давала больше такого потрясающего, всеобъемлющего оргазма для всего его существа, как раньше. Ему чего-то не хватало теперь, чтобы чувствовать себя полным и счастливым. Ему не хватало Нини. Его наивно распахнутых глаз. Его кривящихся в растерянной улыбке губ. Его робкого дыхания над ухом, его… «Джинни!.. Принц мой!..» Но когда он, не выдержав этой пытки, дал слабину и попробовал заговорить с Нини, тот его отверг! Причём зло, жёстко и уверенно! Это было… ужасно и потрясающе одновременно! Оказывается, пока Хёнджин изнывал от тоски в попытках вернуть себе свою жизнь, чёртов омега этой жизнью спокойно наслаждался! Хёнджин был уверен, что Нини очень страдал, когда альфа спокойно выгнал его после течки: несколько раз получалось подышать им, хотя и издалека. Но сейчас… Перед Хёнджином предстал словно другой омега! Спокойный, злой до чёрта и… искренне его ненавидящий! Это было остро и свежо, это вскружило голову, а невольно возникшее напряжение в паху было таким сладким, что перекрыло все последние вялые оргазмы, честное слово! Это заставило его действовать решительно. Он пошёл и добился, чтобы Нини был рядом. На работе, конечно. Хёнджин всё ещё лелеял надежду, что это всё только для работы! Пусть эта странная зависимость удовлетворится тем, что он будет дышать своим истинным омегой и получать от него определённый фидбэк, — вынужденный, полный иронии и злости, хрен с ним — но хотя бы что-то. Этого вполне должно было хватить ему на работу. И частично всё так и вышло. Нини не смог остаться в стороне, так как был натурой увлекающейся и отдающейся своему делу полностью. Так что он вскоре стал сам искать встречи с Хёнджином, почти сразу дал ему право дышать собой в перелётах, заботился о нём, хотя и вёл себя нахально и излишне уверенно, беся Хёнджина и одновременно — восхищая его. Хван сразу понял, что этот сучёнок рассчитывает на то, что он сам его выгонит за наглость, однако позволить себе такого он не мог. Так что терпеливо сносил все выходки Нини, огрызаясь слабо и до глубины души поражая этим свой стафф, привыкший абсолютно к другому Снежному принцу. Но было похер. Нини должен был быть рядом. Только под взглядом его лисьих глаз, в вещах, принесённых им и сохранивших лёгкий налёт его аромата Хёнджин ощущал силы, чтобы творить истинную радость, истинный восторг, истинное искусство. И постепенно в душе его что-то начало таять. Причём чувствовал он это почти физически — когда смотрел на Нини, когда слушал его голос (неважно, что он говорил при этом), когда пристально наблюдал за тем, как он общается с другими, как живёт эту жизнь без своего истинного. Хёнджин смотрел на него — и таял. Ему хотелось странного: подойти и обнять, прижать к себе и покачать на руках. Поцеловать и попросить об ответном поцелуе. Утешить — ведь у Нини было много забот, он так уставал… Приласкать без подтекста, просто, чтобы прижмурился и замер в руках — такой дикий… такой милый… Это было ново, это пугало и заставляло внутреннего альфу щетиниться и упрямо противостоять. Но тогда, в Новогоднюю ночь, когда Нини так внезапно и случайно оказался рядом — он не выдержал. Потому что невыносимо было больше терпеть холод от единственного человека, чьё тепло было нужно. И ведь Нини готов был дарить это тепло. Хёнджин не был идиотом, он понимал, что только его собственные внутренние демоны виноваты в том, что Нини до сих пор ему не принадлежит. Он сам испугался, сам повёл себя как последняя тварь — и потерял, что, конечно, справедливо и так и надо. Но понимать в глубине души одно, а признать и попробовать исправить — совсем иное. И всё же он смог, потому что никогда не был слабаком. Он почти всё сказал тогда заполошно дышащему под ним омеге, сдерживался, когда слышал горькие слова, что бросал ему Нини, — и получил награду. Смог обнять так, как и хотел, и попросил о милости. И получил её. Странную, как и все их отношения, но всё же. Получил возможность узнать этого омегу поближе. Украдкой, на цыпочках, робко он приближался к душе Нини, а тот, хотя и косился обидчиво, хотя и дул губы и вырывался порой очень жестоко из рук — всё же никуда не смог от него деться. Подпустил. Позволил узнать себя. Давал ласкать, хотя и поставил условие: никакого секса до разрешения всех их противоречий. Давался в руки порой с охотой, так, что Хёнджин едва сдерживался, но находил в себе эти силы — сдержаться — и гордился собой. И только одно не мог он в себе победить. Ревность. С неё начались их отношения — и она постоянно преследовала Хёнджина. Он ревновал Нини к этому миру в целом. И Минхо или там кто ещё были лишь досадным воплощением того, что этот мир из себя представлял. Ему казалось, что ко всем вокруг Нини относится иначе, чем к нему: добрее, ласковее, мягче. Это было понятно — и обидно до хриплого рыка. Это с ним его истинный должен быть таким безотказным и ласковым! Только ему должны были принадлежать такие выразительные и добрые улыбки Нини! Он и только он должен был быть рядом с Нини, когда ему хорошо — и когда плохо тоже! Нет, нет, он всё понимал и всё видел. Головой он осознавал, что их отношения и должны быть особенными. И не только потому, что они всё же истинные и априори особенные друг для друга люди, но и потому, что сам он вёл себя как последняя сволочь, так что ощущение того, что, если Нини уйдёт однажды, это будет не так чтобы неправильно, преследовало Хёнджина и заставляло его сходить с ума! И тем ценнее для него были моменты, когда Нини показывал, что, несмотря ни на что, Хёнджин ему дорог. И такие моменты были, конечно, были! Нини носился с ним как с писаной торбой: следил за его питанием, за его расписанием, взял на себя ругань по поводу траты времени на чьи-то неумелые действия, он ограждал его от беспокойства по поводу организации репетиций, а на самих репетициях так смотрел иногда… так смотрел! У Хвана второе, третье и пятое дыхание открывалось, когда он ловил на себе этот взгляд своего омеги! Это никогда не надоедало, это живительной влагой вливалось в бурно дышащую, разгорячённую танцем грудь — и поднимало с пола, хотя вроде как он рухнул на него уже без желания встать. А когда на том чёртовом концерте в Токио случился инцидент со сценой, на которой его танцоры едва не переломали себе ноги из-за неожиданно начавшегося открываться люка, Нини не стал дожидаться реакции Хёнджина. Он знал, что Хван, хотя и гонял свою подтанцовку до звёзд перед глазами на репетициях, очень ценил этих ребят, так как собрал вокруг себя истинных профессионалов. Когда Хёнджин увидел, как двое из них упали в люк, а третьему прищемило ногу, у него всё померкло перед глазами. Благо, занавес уже закрывался. Танцорам оперативно помогли, а его Нини силой утащил в гримёрку, хотя он рвался за кулисы посмотреть, что с ними, и растерзать тех, кто был виноват. — У Гихёка и так с ногой проблемы! — бушевал Хёнджин, вырываясь из цепких руки Нини. — Пусти! Ему надо скорую! Заканчиваем к ебеням концерт! Если такая халатность у них допустима — пусть сами на своей калечной сцене танцуют! У Дахёна сын только что родился — думаешь, я хочу сообщать его омеге, что он… у меня на выступлении!.. Нини обнял его и сжал в неожиданно сильных объятиях. — Ты же знаешь, как важно это выступление, — низким, мягким голосом сказал он рвано дышащему Хёнджину в ухо. — Для тебя важно, для агентства очень важно!.. Джинни… Хороший мой… Ты должен успокоиться… Это самое «Джинни» было подлым ходом, и Хёнджин осознавал, что Нини манипулирует своим оружием против него, но… — Джинни, любимый, послушай, там врачи, мы наняли лучших, ты же знаешь. Гихёк, кроме компенсации, получит уход твоего уровня, я обещаю, что сам прослежу за этим. А Дахён в норме, я видел, он же ловкий, сгруппировался и перекатился, вскочил и так матюкнулся, что они там все присели за сценой! — Хёнджин фыркнул, но тут же тяжко задышал, однако Нини не отпускал его и продолжал бормотать: — Ты должен выйти через двадцать минут, слышишь? Должен. — Нет! — тут же взвился Хёнджин. — Это не случайность, и ты это знаешь! В прошлый раз здесь же мне чуть глаза не выжгли лучом, я говорил! И теперь они песни перепутали, видео не то включили! Ты же видел, всё видел! Я ни за что… И в этот момент, не дав ему договорить, Нини опустился перед ним на колени. Хёнджин захлебнулся воздухом, который набрал в грудь для очередного вопля — и хрипло, рвано выдохнул, когда омега потёрся о его пах лицом и поднял на него глаза, полные мольбы. Они ничего больше не говорили. Нини сам стянул с него штаны и сам взял в рот. У Хёнджина в голове всё помутилось, он задышал так тяжело, словно с трудом вспоминал, как дышать. Удовольствие — тягучее, нарастающее быстро и властно, — взяло его в плен, он откинул голову, не в силах ему сопротивляться, и издал первый стон. Нини не умел сосать, был неопытным, Хёнджин понял это сразу — но это было… потрясающе! Его осторожные полизывания, жар его рта, робкий язычок, который пытался обласкать, мокрый и горячий, — они возбудили до звёзд быстро и уверенно. Хёнджин обхватил голову Нини, стиснул её — и стал трахать его сам, хрипло рыча и не обращая внимания на слёзы, покатившиеся из зажмуренных глаз, и тискающие судорожно его бёдра пальцы омеги. Пошлые влажные звуки, с которыми его член входил в глотку Нини, были невероятно возбуждающими и подводил к краю. Он кончил быстро, глубоко в горле, вбившись туда почти силой и задержав Нини, сколько смог… А потом, придя в себя, с ужасом опустился на колени рядом с глухо кашляющим омегой, который пытался дрожащими руками вытереть себе рот от слюны, спермы и слёз, и склонил голову, низко, понимая, что пропал. — Прости, — выхрипел он. — О, боже, Нини, малыш… Прости меня… — Полег-хмх-кха… Полег… чало? — в два приёма выдохнул тот, неожиданно крепко взял его за подбородок и приподнял ему голову, впиваясь взглядом в растерянное лицо Хёнджин. — Тебе лучше? — М-мне… Мне охуенно… — пробормотал тот, ныряя взглядом в потемневшие, мокрые, звёздные глаза напротив. — Мне так хорошо… рядом с тобой… — Так пойди и выступи, — всё так же хрипло приказал ему Нини. — Давай, сука, докажи, что я не зря тут перед тобой на коленях ползал. Что ты — принц, твоего папашу за ногу! Снежный принц, а не истеричный омежка, падающий в обморок от каждого инцидента на сцене! У Хёнджина в груди заметелилось злобой от этих жёстких слов, он поднялся, быстро привёл одежду в порядок, не глядя больше на наглого омегу, который всё ещё покашливал на полу, и вышел. О, он дал тогда жару! Пел и танцевал так, что публика ревела и визжала, а омеги верещали и просили взять их! Они устроили ему овации на полчаса и завалили цветами и мягкими игрушками! Но как только занавес закрылся, он отшвырнул цветы в руки подскочившему стаффу и помчался искать Нини. Нашёл там, где тот и был всегда, — за кулисами у режиссёрского пульта — схватил в объятия, закружил — звонко смеющегося и смущённо вырывающегося — и прижал к себе. — Я люблю тебя, — прошептал он ему. — Я люблю тебя, омежка… Он не был уверен, что Нини слышал. Он не был уверен даже, что он на самом деле это сказал… Потому что Нини вырвался и поволок его в гримёрку — переодеваться. — Ты мокрый, — твердил он, — ещё заболеешь. И что за дебильная привычка — хватать меня на глазах у всех! Бегом, бегом, альфа, не тормози! Хёнджин не сопротивлялся, смеялся, даже что-то там говорил, а у самого сердце стучало гулко и тревожно: не услышал? Не понял? Не поверил? Не может ответить? Нини так ему ничего и не сказал тогда. И позже — тоже не сказал. Словно и не было ничего. И было ли? Жизнь закружила с новой силой, они были так заняты этой жизнью, что переговорить о том случае как-то времени и не нашли. А потом Нини сообщил ему о работе на Международной выставке в стаффе «Saga». Хёнджина от мысли о том, что рядом с его омежкой снова окажется Минхо, вынесло в очередной раз. Да, этот кошак вроде как притих и уже давненько не обнюхивает Нини при встрече, наоборот, кажется, не так уж не правы были таблоиды, которые периодически что-то там писали об отношениях Минхо и Джисона, но Хёнджин всё равно ревновал. Нашёл Нини в комнате отдыха он тогда почти случайно, хотя и собирался найти и ещё раз объясниться, так как в первый раз, психанув всерьёз, ушёл, чтобы не натворить или не наговорить чего-то непоправимого. И когда увидел его — своего лисёнка наивного, спящего в кресле, — всё внутри у него заполнилось ревнивой, бурливой нежностью. «Мой! — думал он, забирая Нини в свои объятия. — Только мой. Никому не отдам и не позволю притронуться… взгляд кинуть…» Он трахнул его тогда с диким наслаждением, смял в руках и вдавил собой в кресло, взял горячо и страстно, заставив позабыть обо всём и стонать так громко и сладко… Он хотел увезти его к себе сразу — чтобы снова и снова брать, но по пути решился на другое: раз помешать отъезду он не в силах, то всё сделает, чтобы никто больше и не думал подойти к Нини. Но тот воспротивился. Заорал, что это неправильно, что это подло, и начал вырывать из рук Хёнджина свои вещи, которые тот наспех скидывал в чемодан, чтобы увезти омегу к себе и залюбить, покрыть своим ароматом и спермой так, чтобы места нетронутого не осталось. Хёнджин в бешенстве дёрнул на себя, чемодан развалился — и они покатились по полу. С воплем «Это был мой любимый чемодан!» — Нини кинулся на него, в ярости пытаясь дотянутся до его горла, но Хёнджин был сильнее, он смог завалить омегу на спину, быстро оглядел его невыносимо привлекательное алое лицо, шею, влажную от пота и бурно вздымающуюся грудь — и решил не терять больше времени даром. Мысль о метке давно была у него припасена, и он подумал, что пора не только думать, но и действовать. Да, они не договаривались об этом, но и о том, что Нини будет его мучить своими жестокими решениями, они тоже не договаривались. Он впился в шею омеги губами, а ладонью быстро накрыл его член поверх брюк и стал остервенело тискать. Нини вскрикнул тонко и жалобно, задышал поверхностно и быстро, выгнулся, его пальцы больно вцепились Хёнджину в плечи, но тот уже не обращал на это внимания, в упоении вылизывая место для метки. — Только попробуй!.. — внезапно сквозь туман возбуждения услышал он. — Пометишь… до свадьбы… уйду… навсегда… Хёнджинов зверь внутри взревел от досады, но он лишь сильнее стал вылизывать шею застонавшего уже тише и жертвеннее омеги, рванул на нём рубашку, облизал грудь, впиваясь жёстко в соски, так как знал, что это сводит чувствительного Нини с ума, а потом поставил его на колени перед кроватью и заставил опереться на неё. Накрыл собой и горячо выдохнул в ухо: — Ты мой, сукин ты сын! Ты только мой! — И вошёл в мокрое, горячее, не отошедшее ещё от прошлого раза нутро. Драл размеренно, не торопясь, глубоко проникая и заставляя прекрасного упрямца до дрожи вытягиваться под собой и выстанывать сладко и часто. Сквозь прикрытые веки он видел, как пальцы Нини стискивают ткань покрывала, а по шее его ползёт пот. По мокрой спине омеги проходили судороги, а ноги дрожали — но он подавался, насаживался сам, ему нравилось — ему безумно нравилось то, что делал с ним его альфа! И Хёнджин был счастлив. Он даже не требовал имени от него — Нини сам, кончая от умелой дрочки, выстонал, выкрикнул, выдохнул: — Джинни! Да! Люб… Любимы-ы-ый! Хёнджин кончил от этого. Он был уверен — именно от этого. А когда кончил, едва успев вынуть, и перенёс слабого омегу на постель, то вытащил из кармана пиджака купленное как раз после того концерта кольцо и молча надел Нини на палец. Поднял взгляд и пристально заглянул в широко открытые глаза омеги. Слов не нашёл, увы… Просто смотрел и… умолял про себя. Умолял понять и… принять. — Да, — прошептал ему Нини. И робкая улыбка осветила его лицо. — Мой ответ — да. Никогда до этого Хёнджин так не целовал его — с такой нежностью, с таким упоением. Так… Так, как будто пил из источника — и давал напиться собой. Нини перевернул их, навалился сверху — и сам стал его целовать. Хёнджин закрыл глаза и блаженно замычал в этот поцелуй — такой сладкий, такой приятный, такой… такой… Не этот поцелуй был последним. Хёнджин тщательно следовал своему плану и трахал Нини усердно и со знаем дела всё оставшееся до командировки время, но сейчас, когда он смотрел на перебинтованное тело своего истинного, на его сомкнутые глаза — сейчас он вспоминал именно тот их поцелуй. Когда Нини поцеловал его первым. Нини любит его. На самом деле любит! Не потому, что в порыве страсти называл любимым, нет — потому что принял его молчаливое предложение и поцеловал, как целуют жениха. Нини любит его. А значит — не оставит. Не сможет просто уйти от него. Потому что без него разве есть Хван Хёнджин? Разве сможет жить дальше Хван Хёнджин? Нет, нет. Нет. ⁕⁕⁕ Сколько прошло времени, пока он копошился в этих своих воспоминаниях, он не знал. За окном было темно, там выл ветер и швырялся в большое окно палаты горстями дождя. Время суток… время года… Всё это было неважно сейчас для Хёнджина. Жизни не было за окнами этой палаты. Она, едва дыша, боролась со смертью здесь, на этой постели, в этой груди. И он был рядом. Вздрогнув, он открыл глаза и быстро кинул взгляд на Нини. Всё было как прежде: мерно пиликал кардиограф, гудели другие приборы… Их стало меньше, тело Нини излечивалось, уже и трубок не было — только маска. Бинты тоже сняли, остались лишь несколько на плечах и шее. Хёнджин подвинулся и склонился над любимым лицом. Он провёл пальцами по заживающим шрамам на лбу и виске, огладил бледные впавшие щёки и, судорожно вздохнув, провёл по густым тёмным ресницам, которые прятали от него сияние обожаемых глаз. — Нини, — позвал он. — Нин? Ты ведь слышишь меня? Я рядом — чувствуешь? Помнишь, ты говорил, что я мешаю тебе спать, когда вот так смотрю на тебя, но разве мог я не смотреть? Ты так красив, малыш… Я надышаться тобой не мог, а сейчас ты почти не пахнешь — и всё равно прекрасен. — Он судорожно сглотнул, потому что привычно запекло и засолонело в горле, но надо было говорить дальше. — Нини? Ты просто вернись, ладно? Ну, не хочешь свадьбу — ладно, чёрт с тобой. Я ведь просто так, из вредности — ты должен понять… Ты там, в грёбаном Дубае, три дня от тебя ни слова — и тут говоришь, что не хочешь свадьбу… Что я мог подумать? — Он быстро вытер завлажневшие глаза и шмыгнул носом. — Всё это дерьмо так неважно, Нини, так неважно! Теперь я это понимаю, но и тогда, не подумай — всё равно было бы, как ты захотел бы. Всегда ведь так, как ты хочешь, разве нет? Нини, послушай меня… — Он воровато оглянулся на дверь, склонил голову к самому уху неподвижно лежащего омеги, осторожно поцеловал его кончик и прошептал: — Хочешь, я брошу все? Уедем на Бали, помнишь, ты хотел? У меня денег дохера, я могу всё бросить, правда — только скажи, что тебе это нужно, слышишь? Скажи, что тебе нужно, я всё достану, добуду — всё для тебя, малыш… Почему ты молчишь, Нини? Скажи… Что я делаю не так? Почему… Почему ты молчишь, Нини?.. — Не ори… Хёнджин вздрогнул и с выпученными глазами отпрянул от Чонина. Он уставился ему в лицо — и задышал поверхностно и быстро, чтобы не потерять сознание. Нини морщился, глаза у него были лишь чуть приоткрыты, по виску от уголка левого глаза текла мутная слеза. — Нини!.. — хрипло позвал Хёнджин. — Нини!.. Чонин мучительно глубоко вдохнул, и лицо его исказилось страданием. — Как… — Он сглотнул и вяло облизнул губы. — Какой же… ты… ых-х… шумный… Думал, хоть в больничке… отдохну… А ты и здесь… орёшь, как… потерпевший… — Врача! — сорванно выкрикнул Хёнджин, очнувшись. — Врача! Нини, Нини! — Он упал на колени перед постелью, схватил руку Чонин, сжал пальцы и прижался к ним губами. — Спасибо!.. — Как безумный, он целовал эти вялые холодные пальцы и ощущал себя самым счастливым человеком на земле. — Спасибо, спасибо! — Правда что… драма кинг, — пробормотал Нини, над которым уже склонился врач, в то время как два медбрата оттаскивали от него Хёнджина: сам идти он почему-то был не в силах. Неожиданно Нини закашлялся и снова сморщился. — Боже… Откуда столько коньяку… — Ваш альфа очень сильно переживал за вас, — тепло улыбаясь, сказал ему врач, который рассматривал его приборы. — Он здесь всё это время был рядом с вами. — Я знаю… — услышал Хёнджин, которому в это время настойчиво совали в руки стакан с водой. — Я всё слышал… Слышишь, Джинни? Я всё слышал! Никакой пышной свадьбы, ты мне пообещал!.. Хёнджин запрокинул голову и сипло засмеялся. Слёзы катились у него по щекам, он вытирал их отчего-то вдруг противно задрожавшими пальцами и повторял про себя: «Спасибо, спасибо, спасибо! За всё, боже… спасибо за всё!»