Бонус.
22 февраля 2023 г., 19:33
Примечания:
:)
— Я больше не могу, не могу! Они устроили драку в комнате отдыха! Хуже детей, ей-богу! Эти трейни меня с ума сведут!
Со Чанбин, даже находясь очевидно в крайней стадии отчаяния, оставался невыносимо милым и возбуждал Феликса до чёртиков. Просто омега был беременным, на втором месяце, но сказать об этом своему мужу все как-то не получалось.
Беременность проходила идеально, его не тошнило, его не мучил капризный мочевой пузырь — все было, как всегда, и если бы не не пришедшая вовремя течка, Ликс, наверно, и не понял бы, что что-то уже не так, как было. Пара тестов, тихие визги осторожного восторга в уборной, первая попытка поделиться радостью с Бином — и провал, потому что связь плохая, лицо Бина рябит на экране, а Феликс хочет увидеть реакцию в подробностях. Визит к омегологу и постановка на учёт, вторая попытка сказать Бину — и провал, потому что, увидев Ликса в милой маечке без рукавов и мягких домашних шортиках, Бин зарычал, швырнул чемодан в угол и, не дав ему и слова сказать, поимел прямо в прихожей. Потому что был в предгоне. Потому что месяц разлуки для этого на вид и для всех спокойного альфы — разлуки с обожаемым и очень желанным мужем — был почти невыносим. И Ликс, в буквальном смысле затраханный альфьим гоном мужа до состояния полного нестояния, так и не смог создать нужную атмосферу для счастливой новости.
И вот сегодня была третья попытка, Ликс накрыл красиво стол, приготовил любимую ими обоими карбонару, купил тортик с фруктами... Бин пришёл позже на два часа (он предупредил, конечно, предупредил, но...) и при этом пришел в состоянии, близком к критическом — такому, в котором люди плюют на всех и вся и увольняются к папашиным чертям.
— Ну, что случилось у моего любимого альфы? — ласково спросил Феликс, обнимая его в прихожей и томно прикрыл глаза, представляя, как здорово было бы укусить Бина за надутую губу и присосаться к шее, заставив расправить эти нахмуренные брови.
— Я не могу больше, правда, — отчаянно устало выдохнул Бин. — Ты ушёл — и всё покатилось к чертям!
— Бинни, — укоризненно протянул Ликс, помогая ему снять пальто, всё покрытое серебром пока не стаявших снежинок, — я никуда не уходил! Я почти рядом, просто на другом этаже. И если бы ты не захотел меня себе именно замуж, никто бы и не потребовал, чтобы мы с тобой работали на разные команды.
Чанбин обнял его, прижимая к себе и зарылся холодным носом шею. Феликс вскрикнул, но потом захихикал и стал жмуриться от удовольствия: он никогда не мог устоять, если Бин начинал покусывать мочки его ушей.
— Ты ведь счастлив, что стал моим мужем? — шептал альфа между короткими и будоражащими укусами. — Чего ты жалуешься тогда? — Он спустился на шею и с силой всосался в неё, именно чтобы оставить алый след.
Феликс закатил глаза — и от раздражения, и от удовольствия: он привык к этим собственническим замашкам своего альфы, который никогда не показывал ревности на людях, никогда не мешал Ликсу работать своим контролем, но дома... дома становился ранимым жутким собственником и страстно метил омегу собой — запахом, слюной, семенем — и так по кругу.
Но сегодня допустить, чтобы Бин снова всё свёл к траходрому на их шикарной кровати или по углам квартиры (здесь не меченных ими уже и не осталось), — нет, Феликс не мог: он был настроен решительно. Поэтому он вынул руки Бина у себя из домашних штанов и оттолкнул от себя. Альфа удивлённо и очень недовольно зарычал: видимо, он уже настроился снять напряжение самым любимым своим способом.
Но Феликс помотал головой:
— Нет, нет, Со Чанбин, — торжественно сказал он. — Я не зря готовил полдня и накрывал стол, затянуть меня в омут греха сегодня не получится.
— Почему? — очень обиженно протянул Чанбин, и Феликс не мог не засмеяться, глядя на надувающего губы мужа.
— У меня есть важные новости для тебя, — сказал он и, не говоря больше ни слова, шмыгнул на кухню, крича: — Переодевайся, мой руки, я жду тебя.
Чанбин следил за фигурой, ходил исправно в качалку, но всё равно с работы приходил голодным как волк и мёл со стола всё подряд, невзирая на поздний час. И в этот раз обломанный секс не стал причиной его плохого аппетита. Он ел и нахваливал повара, однако постоянно недоверчиво косился на Феликса, который загадочно улыбался и всё подкладывал ему в тарелку то одно, то другое.
— Что ты хотел мне сказать, — наконец, не выдержав, спросил его Чанбин и решительно отодвинулся от стола, показывая, что вопрос задал не праздный и намерен получить ответ.
— Ты так хорошо кушаешь, Бини, — невинно улыбнулся Феликс и скользнул к нему на колени.
Чанбин слегка опешил: такие проявления нежности на кухне для Феликса были нетипичны. Они, конечно, пометили в медовый месяц и святая святых — кухонный стол, но тогда же омега поклялся, что это было первый и последний раз. Или он рассчитывает, что, наевшись, Чанбин не сможет? Эти сомнения были написаны на лице альфы, а его руки крепко ухватили мужа за талию и прижали так, что тот сразу понял: легко и просто из этих рук ему не выбраться. Но Ликс как бы и не собирался. Он лукаво улыбнулся и мягко поцеловал пухлые губы Чанбина, однако не позволив воодушевившемуся было альфе затянуть себя в долгий поцелуй.
— Нет, нет, — отстранился он. — Скажи, не боишься растолстеть, Бин? Ты как вообще относишься к толстеньким людям?
— Главное, чтобы ты меня любил толстеньким, — пробормотал ему в ухо Чанбин и попробовал короночку — прикусить омеге мочку, но тот был на чеку и дёрнулся, уходя от укуса.
— Чш-ш... Что же ты такой нетерпеливый? — засмеялся он. — Я-то буду, а ты? Если я растолстею, ты будешь меня любить по-прежнему?
— Буду, — не задумываясь ни на секунду, ответил Чанбин. — Я бы, знаешь, даже был бы не против, если бы ты потолстел. Тогда бы я мог обнимать тебя, как дакимакуру.
— Нет, — решительно ответил Феликс, — это ты моя дакимакура навсегда. Хотя... — Он мягко улыбнулся и заглянул в настороженные глаза Чанбина. — Возможно, скоро мы проверим, на самом ли деле тебе понравится, если я потолстею.
Чанбин чуть нахмурился и сжал губы, явно пытаясь понять, отчего у его мужа так лукаво блестят глаза и почему он так пристально на него смотрит, говоря такие откровенно странные вещи.
"Ну, давай, кроличек, давай, — подумал Феликс и мягко погладил свой живот. — Давай, не тормози..."
Внезапно взгляд Чанбина прояснел на мгновение, а потом всё лицо его вытянулось и рот приоткрылся. В глазах заиграли сомнение, радость — и страх, что ошибся, что понял неверно, что...
Феликс склонился к его уху, легко мазнул по нему языком и шепнул:
— Стану толстеньким... кругленьким... пузатым... Как тебе такое?..
— Феликс... — прошептал Чанбин, и выражение недоверчивой, мучительно-пугливой радости на его лице поистине было бесценным. Феликс ловил её жадно, упиваясь этим растерянным и пока не до конца осознанным счастьем, что постепенно проявлялось в глазах мужа. — Ликси, это правда?.. Ты... Скажи мне...
Феликс уже откровенно улыбался ему, а потом игриво куснул в приоткрытые губы.
— Осталось только понять, — тихо сказал он, — ради кого ты будешь меня таким терпеть. — Он увидел, как глаза Чанбина наполняются светом, влажным блеском, а губы смыкаются, произнося беззвучно его имя. — Ради альфочки или... омежки...
— Ликс, — прошептал Чанбин, — ты беременный?..
Феликс засмеялся, кивнул, и Чанбин со счастливым стоном обхватил его плечи и стиснул так, что Ликс невольно ахнул и залепетал:
— Да тише ж ты, ну!
— Ликси, мой Ликси... — Голос Чанбина срывался, был хриплым, полным слёз. — Мой милый, любимый мой... Спас... — Он выдохнул и лишь потом смог договорить: — Спасибо тебе!
Словно обезумев, он стал целовать Ликса, покрывал влажными, прохладными поцелуями его лицо, шею, бережно придерживая за плечи, а потом снова обнял и замер. А Феликс счастливо улыбался и прислушивался, как в груди Чанбина гулко и счастливо билось огромное доброе сердце — такое любящее, такое сильно, такое — его.
***
— Сказал всё-таки! — Чонин засмеялся и порывисто обнял Феликса. — А я уж думал, что только на родах бедный Бин узнает, что станет отцом. Феликс притворно нахмурился и толкнул шаловливо улыбающегося ему друга под столом ногой. — Я всё тебе рассказал, — произнёс он, помешивая трубочкой свой молочный коктейль. — Твоя очередь. А то с этими весенними камбэками мы не виделись толком сколько времени. А теперь и летние скоро, да и выставка эта твоя, так что надо пользоваться случаем. Столько времени прошло, а я толком и не знаю, что там у вас с твоим Снежным принцем произошло на Новый год. Чую только, что несёт от тебя им основательно. И блоки не помогают. Значит... — Он пытливо взглянул на смущённо потупившегося и тяжко вздыхающего Чонина. — Всё... хорошо? — Всё сложно и... просто, — вздохнул Ян. — Но всё рассказывать — долго... — Ну, мы же вроде как забились сегодня посидеть допоздна? — Ликс иронически сощурился и поиграл бровями. — Что же я — зря Чанбина вытурил для этой нашей ночёвки? Бедняга к родителям поехал, а это в его ситуации почти подвиг. — Он вздохнул, но на встрепенувшегося было Чонина сурово махнул рукой. — И не надейся тему перевести. Потом как-нибудь расскажу. Твоя очередь. Я ведь и не требую интимных подробностей. — Он поиграл бровями и хитро усмехнулся. — У меня воображение богатое. Так что давай. Вообще последнее, что я точно знал, — то, что вы Новый год встретили вместе из-за того, что Хван угодил в аварию, что с того времени ты постоянно и безвылазно с ним и давно перестал терроризировать Чанбина просьбами перевести тебя из стаффа своего истинного. — Я и не терроризировал! — возмутился Чонин. — План был в том, чтобы он меня сам выгнал. — Но он не торопится с этим, да? — насмешливо спросил Феликс. — Наоборот, да? Сингл для японского альбома, клип на "Ice cream", камбэк теперь вот готовишь с ним. Захватило и понесло? Говорят, без тебя там как без рук, ты там что-то типа штатного психолога для местного психа. Прочно обосновался, да? — Не просто прочно, — вздохнул, мягко улыбаясь, Чонин, — навсегда, наверно. Феликс присвистнул и подпёр руками щёки. — Ну, жги, — скомандовал он. Чонин вздохнул и задумался.***
На самом деле с Феликсом они и впрямь очень давно как-то не говорили вот так, по душам. И причина этому — как и всему остальному томительному и тревожному, счастливому и волнительному в жизни Чонина — была блондинистой, с чудными блестящими глазам-полумесяцами, пухлыми губами, кривившимся часто в презрительно-обиженную улыбочку, сильными наглыми руками, жутко горячим шёпотом и неистощимой сексуальной энергией. Хёнджин, словно капризный ребёнок, дорвавшийся до любимого лакомства, почти не отпускал его от себя. Как только Чонин отвлекался на что бы то ни было, кроме него, альфу просто накрывало. Причём всерьёз. У Чонина достаточно быстро сложилось чёткое ощущение, что больше всего на свете Хёнджин боится его потерять. Вернее, так: боится, что Чонин вдруг вильнёт хвостом и, вспомнив, наконец, все обиды, бросит его, уйдёт в закат. Это было до дрожи приятно — и до ужаса бесило. Ну, куда он мог уйти? После признания его истинным? После того, как он увидел Хвана таким уязвимым и осознал себя способным уязвить его всерьёз? Куда он мог деться от этого жуткого трудоголика, который теперь мог целыми днями тренироваться, репетировать до обмороков, доводя хорягу до совершенства? Ведь если бы не Чонин, никто и не посмел бы, наверно, врываться в его зал с требованием отпустить танцоров, которые еле двигались от усталости, и немедленно спуститься к массажисту, сеанс у которого этот ненормальный альфа пропустил? Мало кто решался на такое, боясь взрывного характера звезды, но с Чонином Хёнджин засовывал свой язык в задницу, молчаливо косил на него бешеным глазом и выразительно раздувал ноздри, что на омегу не производило никакого впечатления. Танцоры с языками на плече уходили отдыхать, а гордый Snow Prince, огрызаясь на язвительные замечания своего истинного и дуясь, словно ребёнок, шёл на массаж. — А как вы раньше обходились? — изумлённо спросил Чонин как-то у Сынмина. Тот пожал плечами: — Да он вроде как раньше так не загонялся. А тут как с цепи сорвался. Такое ощущение, что ему энергию некуда девать — вот он и изводит и себя, и окружающих. "Он раньше трахался, как зверь, со всеми подряд, — тут же мяукнул в душе у Чонина его омега, — а теперь тебя, динамщика, ждёт, носом в сторону крутнуть боится. А ты... Эх, ты! Может, хватит быть сукой?" Дело в том, что после совместного, такого тёплого и милого Нового года, когда они говорили ночь напролёт и уснули рядом под одним одеялом, Чонин поставил условие: Хёнджин должен был доказать, что ему от омеги нужен не только секс. Они встречаются не только по работе, узнают друг друга, альфа старательно унимает в себе сволочь, на людях рядом с Чонином никаких намёков на отношения. Хёнджин должен быть терпеливым, внимательным и хотя бы немного прислушиваться к желаниям Яна. В общем, ему надо было завоевать доверие своего омеги, прежде чем снова покуситься на его задницу. Хёнджин, выслушав бестрепетным голосом озвученные условия, глянул на Чонина злобно, коротко рыкнул, но потом губу прикусил и промолчал. Только кивнул. И в общем-то справлялся. До поры до времени. Работал, как не в себя. Гонял того же Чонина (его вежливым тоном озвученные просьбы и язвительно-ядовитая светская улыбка часто снились измученному Яну в трепетных снах), гонял помощников, ежедневно подтверждая свою славу самой большой занозы в задницы в «MEGA Entertainment». Однако все отмечали, что он стал более сосредоточенным, более увлечённым, более профессиональным. Да, всё это — да. Но... Но только Чонин теперь понимал, за счёт чего Хёнджин всё это вывозил. И то, что альфа старательно на него не смотрел во время работы, избегал его вечерами, когда действие блоков заканчивалось, страдательно хмуря брови и невольно мучительно поводя носом при его приближении, — всё это смущало Чонина: он испытывал какой-то странный стыд. Они несколько раз на самом деле вроде как ходили на свидания. Много говорили, уяснили, что им можно разговаривать об искусстве, фильмах, работе, сплетничать, но вот в вопросах политики и истории они жёстко расходились во мнениях, так что споры на эти темы им затевать не стоило: уступать они пока не умели и, оба отчаянно увлечённые, могли наговорить друг другу всякого. Но даже в таких стычках Чонин каждый раз всё больше проникался к Хёнджину. Альфа был упрямым и своевольным, он не мог удержаться от язвительности, однако очень искренне и пылко относился ко всему в своей сфере, был очень неравнодушным и иногда по-детски трогательно переживал по каким-то нелепым поводам. Он очень болезненно воспринимал своих хейтеров (не адекватную критику, а именно злобные личные выпады и тупые придирки), хотя и старательно скрывал это под маской холодности. Но сердце имел ранимое, поэтому и терзал себя до седьмого пота, желая доказать всем, что достоин своей славы. У него были сложные отношения с родителям, которые так до конца и не приняли его жизненный выбор, и его сверхуспешная карьера отчего-то не стала для них, потомственных медиков, поводом гордиться своим сыном. Не сложилось у него также и тёплых отношений с братом, хотя Хван иногда проговаривался, что скучает по нему. Впрочем о своей семье Хёнджин говорил мало и как-то неохотно, зато с удовольствием слушал рассказы Чонина о его родных, детстве, школе, друзьях и увлечениях. Однако когда омега предложил познакомить его с родителями, он вежливо и с какой-то странной досадой отказался. Чонин не настаивал: всему своё время. И они точно не смогут этого избежать. Свиданий таких у них было мало, да и не могло быть больше. Причин было много. Отсутствие времени. То, что они постоянно видели друг друга в компании и часто просто не успевали расстаться, чтобы встретиться где-то ещё. Невозможность пойти куда-нибудь, куда ходят обычные парочки: Snow Prince обретал всё большую популярность, за последнее время стал амбассадором трёх серьёзных фирм (косметика, одежда и часы), так что его лицо было на каждом углу. И если они и встречались, то в коттедже Хвана или квартирке Чонина. И последнее Хёнджину нравилось больше, так как там омеге было трудно от него убежать. И в конце концов всё заканчивалось жаркими объятиями, страстными поцелуями, напору которых противостоять Чонин не мог, и взаимной дрочкой на диване. Тогда как в коттедже был огромный экран, и Чонин с восторгом смотрел на нём старые фильмы, пытаясь приобщить к этому и утомлённого и нервно тянущего к нему руки Хвана, приводя его этим почти в бешенство. Пару раз Чонин даже смог улизнуть оттуда, не дав альфе совсем ничего: ему не понравилась настойчивость Хёнджина, и они поругались. Однако всё последнее время, занятый камбэком, Хван словно даже перестал им так уж интересоваться, все силы отдавая работе. И Чонин... заскучал. По страстным спорам об эпохе Чосона, по совместному, под соджу, плеванию ядом в конкурентов, по пасте, которую Хёнджин готовил отменно. По его широким ладоням на своих бёдрах, по горячим губам на своей шее, по поцелуям с пьяным привкусом, по сонному лицу Хвана на своей подушке. Конечно, он ни за что бы не признался в этом альфе, хотя и подозревал, что сладкая радость в его аромате выдавала его Хёнджину с головой. Несколько раз Чонин ловил на себе пристальные взгляды и усмешку Хвана, тут же делал независимый вид и старался улизнуть, чтобы принять ещё одну таблетку блоков. А потом случилось это. Чанбин и раньше привлекал его к большим, массовым проектам, даже если в них не участвовал Snow Prince. Например, к большому концерту на день рождения компании. Хёнджин в нём не участвовал, так как был на гастролях в Японии, но Чонина вызвали оттуда, чтобы помочь в организации: у него были налажены некоторые нужные связи с поставщиками оборудования, потому что они были партнёрами его отца. Хёнджин поскрипел зубами, просверкал злобно глазами, затащил его накануне отъезда в Корею в свой номер и чуть не трахнул. Слава богу, он был безумно уставшим после концерта, так что повёлся на Чонинову ласку и, удовлетворившись минетом, заснул в руках омеги — дал ему уехать. Сообщение "Подойдёшь к Минхо или Хану — почую и выебу. И наплевать на всё" застало Чонина уже в самолёте. Он закатил глаза и добавил Хвана в телефоне в чёрный список, убрав из него, только когда вернулся в Японию после концерта. Хёнджин не разговаривал с ним до конца гастролей, даже на замечания по работе не отвечал. Ян терпеливо вынес этот игнор, зажимая в себе скулящего от тоски омегу, а на обратном пути Хван, усевшийся, как обычно, рядом с ним, воспользовался тем, что рейс был ночным и все спали, искусал шею Чонина и отдрочил ему прямо на креслах, пряча руку под выданным стюардом одеялом. Чонин чуть не сдох, пытаясь сдержать скулёж, и оставил на ляжке сучьего альфы три огромных синяка от своих пальцев. Но в целом они помирились, а Чонину потом ещё какое-то время снилось, как Хёнджин, глядя на него своими полумесяцами и усмехаясь, слизывает со своих пальцев его сперму. Это было... Сука, это было горячо! И вот теперь руководство компании решило, что для выступления «Saga» на выставке "Expо" в Дубае надо привлечь всех самых компетентных сотрудников, кто был знаком Минхо и Джисону, чтобы те чувствовали себя максимально комфортно на этом столь важном для престижа страны мероприятии. И, конечно, Чонин вошёл в первый же список. У Хёнджина чуть нервный приступ не случился, когда Ян ему об этом сообщил. — Всего-то неделя, — сжимаясь под загоревшимся нехорошим огнём взглядом своего истинного, пробормотал Чонин. — Ну, чего ты? Моё что ли решение? — А ты, как я понимаю, не то чтобы возражал? — процедил альфа. — А я что, могу? — с вызовом, тут же ощетиниваясь, спросил Чонин. В конце концов, сколько можно! — Мне сказали: через две недели едешь. Я могу или заявление на стол об увольнении — или подчиниться! Можно подумать, ты не знаешь! Тоже мне... Отелло недоделанный. Я разве хоть раз... Хёнджин дослушивать не стал. Развернулся на каблуках — и вышел модельной походкой из студии звукозаписи, так хлопнув дверью, что на окнах печально звякнули стёкла. Чонин быстро вытер тут же выступившие на глазах слёзы и зло прикусил губу. Это он так завоёвывает доверие? Вот так показывает, что хочет, чтобы между ними что-то было? Это вот такой будет жизнь Чонина, если что? Да ну нахер! Пошёл он! Обижен? Отлично. Тише будет! Страдать было некогда — Ян суетился по своим делам дальше весь день, не присаживаясь ни на секунду. Торопливо приводил в порядок дела, чтобы сдать их тому, кто его заменит на эту неделю в группе Хвана, потом ругался с поставщиками обедов из-за того, что они напутали в заказах и привезли Хёнджину фруктовый салат с манго, на которое у того была аллергия. Дальше его позвали на планёрку, где ездили по мозгам корпоративной этикой: снова предупреждали о том, что все подписали контракт с пунктом о неразглашении информации. Просто вышла очередная статейка, в которой что-то там мелькнуло по поводу слишком тёплых отношений Минхо и Джисона, фан-клуб «Saga» полоснуло не по-детски, как и общественность. После этого Чанбин рвал и метал из-за того, что машины, которые должны были встретить их в Дубае, не имели положенных сертификатов. И вот это уже задевало Чонина, назначенного в группу по передвижению по городу, так что он тут же кинулся разгребать и искать другую фирму, раз партнёры на месте не справлялись... В общем, к концу дня Чонин был как выжатый лимон. Он с ужасом думал о том, что его дела отчего-то не кончаются, хотя делает он их не покладая рук. С трудом, но он принял волевое решение всё же доделать сегодня инструкцию для своего сменщика и уже быть свободным завтра от дел Хвановой группы, чтобы взяться полностью за подготовку к выступлению на Всемирной выставке. Всё тело ломило от усталости, так что он всё же должен был признать, что без хотя бы малого отдыха не справится. И пошёл в комнату для персонала. Там никого не было: все носились как угорелые с девизом "Отдохнём на кладбище". Чонин занял большое кресло у окна, своё любимое, забрался в него с ногами и прикрыл на секунду глаза... Видимо, он слишком устал, потому что вырубился мгновенно. Все привыкли к тому, что в комнате отдыха постоянно кто-то спит, а то и ночует, так что юного омегу, мирно спящего, никто и не попытался разбудить. Какая-то добрая душа даже прикрыла его лёгким пледом. Проснулся он из-за того, что ощутил на шее горячие губы. Было немного щекотно и очень приятно. Аромат шоколада с терпкими алкогольными нотами ласкал, казалось, его физически. Невольно потянув носом, он замурлыкал от удовольствия и хотел было потянуться, но почувствовал, что его пленили крепкие объятия. — Попался, Нини, — прошептал ему на ухо до боли знакомый голос. — Попался... — Джинни, — пролепетал Чонин и невольно ахнул, когда рука Хёнджина нырнула ему под свитер. — Что ты... а-ах-х... делаешь? — Угадай, — опалило его ухом жаром дыхания. — Нет... Нет, ты спяти-а-ах-х-х... Хёнджин легко приподнял его, усадил боком себе на колени, перехватил его голову, поворачивая к себе за подбородок, и впился в его губы уверенным поцелуем. Чонин сразу понял, что не вырвется, что альфа возьмёт его, несмотря ни на что — столько нетерпеливой силы было в объятиях Хвана, столько страсти было в его поцелуях. Он осыпал ими лицо омеги, в то время как его руки уже свободно бродили по обнажённому торсу Чонина: свитер валялся где-то у кресла так же, как и футболка. Чтобы омега не вырвался, пока он расстёгивал ремень на его брюках, Хван кусал ему шею, заставляя содрогаться от прошивающего его тонкими острыми нитями удовольствия. О, альфа действовал очень умело, и Чонин своим расплывающимся сознанием не в силах был понять, откуда Хёнджин знает, как надо касаться его, чтобы он ощущая сотни искр, взрывавшихся по телу и оседавших томным, жадным желанием внизу, к паху. Он лишь пытался, едва ли связно, хоть немного образумить явно расходившегося не на шутку Хвана: — Войдёт же... Хён... Джинни... Нет, нет, нет... Увидят нас... этика-а-а... бля... Джи-и-ини-и-и... — Ничего не бойся, омежка... пугливый мой лисёнок... — проурчал ему в ответ Хёнджин и, жадно вылизывая ему ухо, стал ласкать его член, сунув руку ему в боксеры. — Б-бо-о-ож-же... — выстонал Чонин. — Почему... здесь?.. Ты же... Хёнджин вдруг подхватил его на руки, поднимаясь, а потом опустил в кресло к себе спиной и заставил упереться ладонями в кожаную спинку. Сам же привалился и стал жадно выцеловывать Чонину шею сзади, лопатки, проводить языком по косточкам позвоночника, облизывать плечи, ощупывая живот и грудь омеги. Но когда он попробовал спустить Чонину штаны, тот завозился, захныкал, воспротивился, пытаясь удержать их дрожащими пальцами. — Нет... Не здесь... Нет... — Лисёнок, хочу тебя, — выдохнул ему в ухо Хёнджин. И от этого жара у Чонина зашлось сердце бешеным боем, напряглись соски, а руки ослабли, хотя и пытались цепляться за спасительные боксеры: штаны, мокрые от смазки, уже упали к его коленям. — Тише, Нини, малыш, — прошептал Хёнджин и, вдруг убрав руки от несчастных Чониновых трусов, повёл пальцами по его груди, смял её с обеих сторон в горячих ладонях, а потом зажал пальцами и чуть потянул соски. — Не-ет! — взвился Чонин. — Неч... су-ука-а... Нечестно!.. Хёнджин впился губами ему в шею и стал потирать плотные горошинки между пальцами, заставляя Чонина выгнуться и содрогнуться в предоргазменном возбуждении. Да, сучий альфа отлично знал, что делает. Чонин вцепился в спинку кресла, и Хёнджин, одной рукой продолжая ласкать ему грудь, стянул позорно мокрые боксеры до колен. Он тут же прижался к омеге, чтобы тот не попробовал натянуть их обратно, заурчал огромным довольным тигром и стал, всасываясь, целовать ему шею, от чего у Чонина закружилась голова. Он мог лишь тихо стонать умоляюще и жалко, пытаясь выговорить: — Джи... ни... Не надо... уви... дят... — Я закрыл дверь на замок, — прошептал ему на ухо Хёнджин и навалился сзади, заставляя улечься грудью на спинку кресла, чуть свешиваясь за неё. — Никто не помешает нам... Никого почти и... нет... — Его руки огладили бёдра Чонина, он быстро повёл пальцами вниз и снял с омеги штаны и бельё полностью. — Мой маленький Нини... Мой медовый мальчик... Хёнджин уложил ладони на мокрые половинки Чонина и стал страстно их сминать, целуя при этом его поясницу и спину. Чонин в последней попытке вырваться — бессмысленной и мучительно-томной — повёл задницей, "убегая" от настырных губ Хвана. Тот снова навалился на него — уже голый, горячий, рвано дышащий от возбуждения, и его пальцы, осторожно огладив вход, стали проникать в Чонина. — Джи... Джи... Подожди... я ведь не... давно не... — задышал, испуганно всхлипывая, Чонин. — Я буду осторожен, Нини... Мой Нини... Я не сделаю — слышишь?.. Не сделаю тебе больно... Ощущение тяжести альфьего тела на себе, его прекрасные пальцы, которые ласкали внутри стеночки, ощупывали, оглаживали, его губы и зубы на самых чувствительных, словно воспалённых местах — это сводило Чонина с ума, он почти терял себя, захлёбываясь в волнах наслаждения. Хёнджин же с упоением трахал его, ныряя в него всё резче и, казалось, глубже. И выговаривал, урчал: — Хороший мой... Такой правильный и такой нежный... Брать тебя, трахать тебя — это так... это просто... Мм... Я бы съел тебя, я бы выпил всего тебя, как нектар... Терпкий мой, сладкий мой... Самый вкусный... Ты просто весь — мой, только мой... Но тебя не поймать, Нини... Ты всё занят... Почему ты занят для меня?.. — Тобой же... и занят!.. — обиженно выстонал Чонин, который ловил краем сознания его слова и не всё понимал. — Ты занят, о, мой Нини, Снежным принцем... — Хёнджин вбирал его ухо почти полностью себе в рот, прикусывал его и продолжал иметь омегу пальцами, растягивая, готовя. — А для меня?.. Что остаётся мне?.. — Эгоист... — обиженно выдохнул Чонин, извиваясь в его руках. — Ты такая... эгоистичная... сволочь!.. Хёнджин зарычал и вдруг сильно прикусил ему шею, вытащил пальцы, раздвинул его половинки и медленно, но уверенно вошёл полностью. Чонина снова выгнуло, он задрожал всем телом: было больновато, хотя боль тут же рассыпалась снежными искрами по телу и обернулась невероятно приятным ощущением наполненности, того, что всё правильно, так, как нужно! Истинный альфа взял его... Он двигается внутри размеренно, глубоко, достаёт до самых потаённых и сладких мест омежьего тела, сладко рычит. Его волосы касаются плеч Чонина, а пальцы сжимают его бёдра, он насаживает омегу на свой член — мощный, сильный, такой нужный, такой... жаждущий... Хёнджин стал толкаться резче, он налёг на Чонина, обнял за шею и грудь и стал биться бёдрами о его выпяченные половинки, проникая глубоко, пронзая почти насквозь. Он трахал жёстко, почти грубо, но Чонину было так хорошо, что он лишь хрипло стонал, отзываясь всем телом на каждый толчок сходящего с ума альфы. — Будешь ругаться — буду драть, как суку, — прорычал Хёнджин. — Имя... Назови меня, омега!.. — Не-ет! — Чонин едва успевал выдыхать, но что-то внутри вдруг упрямо ощетинилось, помешало покориться. Ему было безумно хорошо, но он ещё мог противиться самодурству Хвана. Хёнджин зашёлся в бешеном темпе и снова прошипел ему прямо в ухо: — Имя, упря... мый... омега! Назови меня!.. — Снежный... принц! — смог выговорить Чонин — И тут же Хван дёрнул его на себя, заставляя выпрямиться, ухватил ладонью за горло, а второй рукой впился в бедро. Он снова и снова входил в Чонина, опаляя его щёку и висок жаром своего дыхания, и из его глаз — Чонин был в этом почему-то уверен — сыпались искры от злости. Но Ян лишь жарко покрикивал — так ему было хорошо в этой бешеной гонке. Он вцепился в руки своего альфы, выгнулся сильнее и зашёлся хриплым стоном, когда Хёнджин, наконец, задел внутри него средоточие его удовольствия. — Имя! — прорычал Хёнджин. — Имя, Нини! Иначе... не дам... кончить... Его рука опустилась на бьющийся о живот член Чонина и стала водить по нему, пытаясь попасть в такт с толчками внутри напружиненного тела омеги. — Джи-и-инни-ии... — сдаваясь, жалобно простонал Чонин. — Джинни... Принц мой... Хороший... мой... Джинни, милый... Принц мой... — Скажи, что ты мой! — задыхаясь, властно прорычал Хёнджин, снова опуская его на спинку кресла и придавливая собой. — Скажи, слышишь? Ну же! — Он дышал Чонину в шею, хрипло вскрикивая на каждый свой толчок. — Ска... жи! Чей! — Твой... — нежно выдохнул Чонин. Сдаться было так сладко... Хёнджин громко и отрешённо простонал и начал быстрее ласкать его член. — Я твой, твой, только тво-о-ой!.. Джинни мой!.. Люби-и-имый... — Нини... Нини... Люблю... Люблю тебя... — неожиданно низким голосом выговорил Хван и содрогнулся в яростном оргазме, врезаясь в задницу Чонина своими бёдрами. От чего кончил Чонин — от крепкой умелой хватки на члене, от острого наслаждения из-за того, что кончил его альфа, или от этого "люблю тебя" — он бы не мог сказать и сам точно. Но это было... Это было просто невероятно! Это было потрясающе!***
— То есть бедняга всё же сорвался, — резюмировал Феликс. — Что же. Он долго держался, так что — помянем. — И он, усмехаясь, поднял стакан с коктейлем. Чонин насупился. — Чего помянем? Можно подумать, я прямо зверь какой-то. Ты как скажешь! — Ты просто не все слухи о своём истинном знаешь, — доверительно ответил Феликс. — И это потому, что я тебя жалел. Но посадить Хёнджина на такой жёсткий секс-паёк после того, к чему он привык, — это, я тебе скажу, жесть такая, что моё почтение! — А ты бы хотел, чтобы я прыгнул к нему в постель сразу, как он поманил? — возмутился Чонин. — Нет, конечно, — покачал головой Феликс. — Просто любой бы на твоём месте боялся, что альфа сорвётся и трахнет одну из столь любезно подставляемых ему задниц. Сам понимаешь: недостатка в желающих у Принца нет. Но ты ведь его даже не ревнуешь? — Он пытливо заглянул Чонину в глаза. — Такой спокойный! — Я не... спокойный, — помедлив, возразил Чонин, однако укол совести почувствовал, а потому с жаром продолжил: — Он сам решил, что ни с кем, кроме меня, не может! А меня он ревнует напрасно! Я никогда ни о ком другом и не думал! И говорил ему об этом! — Но он почему-то не слепой, и видит, как на тебя смотрят другие альфы, да? — иронически спросил Феликс. — То есть он осознает, что ты можешь с кем угодно, а он — только с тобой. И при этом он вёл себя с тобой как последняя сволота с самого начала вашего знакомства, так что, пожелай ты отомстить, он даже не вправе будет тебе предъявить. Хм, действительно, и чего он дёргается? — Ты на чьей стороне, эй, друг?! — обиженно вскинулся Чонин. — Всё это — хрень, я ни о ком не думаю, кроме него! И если бы он этого не знал! Я это ему не просто говорил — я доказывал ему не раз это! Я ведь не просто тащусь по нему откровенно! Он такой... Понимаешь, он очень ранимый! Я это понимаю, я вижу это, чувствую, но когда он хамит, когда ведёт себя как альфач в диком желании присвоить, запереть и не выпускать — это разве можно вынести? Поэтому я и боюсь... Так боюсь! Но не могу, не могу без него уже. Он словно в моей крови, я почти каждую его гримасу знаю, я могу уже, наверно, читать его мысли иногда! А мы ведь меньше года знакомы-то, не то что — вместе! Разве это не доказательство того, что я никогда ни с кем, кроме него?.. Потому и... Блядь, Ликс, я ему отсасывал в его гримёрке, только чтобы он не убил работников сцены, которые закрыли люк в центре не полностью! Там его танцоры чуть не завалились друг на друга, ноги едва не переломали! Я тогда первый в жизни минет делал — всё для него, лишь бы он успокоился: ему надо было вторую часть концерта выстоять! Да для кого ещё я мог бы на такое пойти! И почему он не оценит вот этого, например, вместо того, чтобы угрожать мне чуть что или тащить к себе жить! — Он тебя позвал к себе жить? — изумился Феликс, слегка обалдевший от откровенности друга. — Если бы позвал! — возмущённо оскалился тот. — Думаешь, он меня просто трахнул в комнате отдыха и отпустил? Хрена лысого! Он мне едва одеться дал и потащил в машину. Молча! Только рычал в ответ на мои возражения! А я возражал! Как чувствовал! Испугался, думал, он меня и там оприходует. Но он меня домой повёз и приказал собрать вещи. Я ему: какого хрена? А он: выбирай — или ты переезжаешь ко мне, или я к тебе. Я его послал, так он сам начал в чемодан мои вещи скидывать. Мы... — Чонин прикусил губу и вдруг почувствовал, что не может не улыбнуться, вспоминая их барахтанья в борьбе за его любимые джинсы. — Мы с ним подрались тогда. А потом он меня это... снова. Прямо на полу у шкафа. — А, ну, понятно, почему от тебя так... вкусно пахнет, — улыбнулся слегка смущённый Феликс. — Дальше можно без подробностей. — Да какие подробности? — Чонин махнул рукой. — Он же... невыносимый. — Уговорил? — лукаво усмехнулся Феликс. — Уговорил, — вздохнув, ответил Чонин. — Сказал, что эти оставшиеся до Дубаев дни я должен жить в его доме, не отходить от него и так пропитаться его запахом, чтобы у Минхо слезу вышибало, когда он ко мне подходил ближе, чем на десять метров. Я ж ему не сказал, что ему из «Saga» не Минхо вовсе опасаться надо... Феликс расхохотался, и Чонин, глядя на раскрасневшегося от смеха друга, засмеялся вслед за ним. — Слушай, — вдруг сам прервал свой смех Феликс, — а чего он тебе просто метку-то не поставит? — Он хотел, — смущённо ответил Чонин, отводя глаза. — Очень хотел. Прямо там... у шкафа... Уже и вцепился почти... Но я успел: сказал, что, если он сделает, я его брошу. Не хочу... До свадьбы. — А он что? — улыбаясь, спросил Феликс. — А он... — Чонин вытянул руку с тонким золотым колечком, украшенным небольшим бриллиантом. — А он вот.
