Gossamer

      Звуки вечно работающей фабрики распространялись далеко за её пределами, периодически пугая жителей деревушки, изрыгая из своего чрева уж слишком дикие рёвы, сопровождающиеся металлическим грохотом и лязгом. Они перебивали метель суровой зимы, не говоря уже о стрекочущих летних вечерах.       И когда такие ситуации происходили, то все спрыгивали со своих кроватей, брали немногочисленное оружие, а потом проклинали Лорда на чем мир стоит, возвращаясь обратно, запирая обитель надежней, будто это им действительно поможет. Они были теми самыми поросятами, чьи дома волк с легкостью мог сдуть, будь это солома, дерево или кирпич.       Наделенный силой Каду, ему ничего не стоило поразвлечься, пугая деревенщину, но так велика его тоска, пожирающая остатки человечности, что на смену приходило только раздражение. Бесконечно яркое и бесконечно всепоглощающее.       Сначала он был стойко уверен, что эта девушка− посланница суки Миранды, которой уже мало собраний их волшебной семьи, не иначе как цирка уродов. Обыденная злость переросла в удивление, когда мужчина понял, что она прибыла с далеких краев, по трагической случайности, повлекшей скитания по глуши Румынии и… Приходу к нему. Размышляя с самим собой, больше надёжных людей рядом не было, попутно разбирая ведомые ему одному чертежи с будущим живым оружием, Лорд принял решение не сдавать ту Миранде. Её намеренья были куда прозаичней− воскресить дочь, пуская весь биологический материал на прикорм мегамицелию. Будто бы он хоть раз дал хороший результат.       Ноябрьские ливни размыли всевозможные пути входа на его фабрику, а значит рассчитывать на визит кого− либо из дражайших уродцев, ему не стоит, как и не стоит строить план побега девчонке.       − Лорд Гейзенберг, − её деловой тон тонко граничил с неприкрытым кокетством, − разрешите задать Вам странный вопрос, хотя мне он таким не кажется.       Его золотистые глаза, скрытые круглыми темными очками, неохотно оторвались от гор металла на станке. Уже в который раз она приходит к нему вести светские разговоры, когда он занят.       −Куколка, я ведь, кажется, упоминал, что меня не стоит отвлекать от работы. −огромная шестеренка пролетела через всю комнату, врезаясь аккурат рядом с плечом, украшенном россыпью небольших родинок, замеченными ним ранее.       − Ты всегда в работе, а мне, − перекинув банное полотенце через незатронутое плечо, она подошла к столу, усаживаясь на него, − надоело принимать душ, если его так вообще можно назвать, холодным.       Гейзенберг в упор не видел проблемы с душем: да, вместо душевой кабинки там была огромная сливная дыра, а лейкой служила старая и ржавая труба, из которой хлестала речковая вода. Если бы не соседство с котельной, то в холодные времена года эта комната служила ледяным катком.       Комфорт обязывает нас вечно стремится если не к его увеличению, так к поддержанию заданного уровня, а функциональность просто к факту, что вещь существует в рабочем состоянии, на этом всё.       − Сначала ты врываешься ко мне, причем, − в ладони вспыхивает огонь, сразу же чувствуется запах тяжелых сигар. Комната наполняется едким дымом, пока мужчина вновь затягивается, − тебя не интересует вопрос еды и воды. Как так, куколка?       Ещё на самом первом знакомстве, он заметил, как её глаза наблюдают за его небольшим ритуалом: кубинская сигара касается обветренных губ, пальцы ловко чиркают об спичечный коробок и зажигают новую порцию минутного удовольствия. Если первая затяжка самая сладкая, то последняя возвращает его обратно на грешную землю, где Гейзенберг уже который год пытается создать армию, что б быть свободным.       − Быть может, мне надоело мыться в холодной воде? — какого черта сегодня между ними возникло такое давление, если мужчина всегда держал нарочито теплый нейтралитет, предпочитая компанию своего детища или прогулкам по владениям?       − Но она же есть. — вновь затянувшись, он, применив телекинез, подтягивает к себе стул, садясь напротив девушки, едва касаясь её разведенных ног своими.       В голове мимолетом появляется мысль, что буквально ещё одно движение и она спрыгнет к нему на колени, будет называть папочкой и наслаждаться каждым прикосновением.       − Она холодная. — вновь чеканит женский голос, не давая никакого намёка.       Гейзенберг облизывается, как объевшийся сметаной довольный кот и продолжает вести беседу будто ни о чем и обо всём одновременно:       −Я не испытываю дискомфорта. — ложь стала его неотъемлемой составляющей жизни. — Мне кажется, что всё дело в тебе, красавица. Тебе мало всего того, что я тебе безвозмездно, подчеркиваю, безвозмездно дал, и вот, ты хочешь большего.       Абсурдность данного разговора всё возрастала, она уже не совсем понимала, а правда ли они говорят о воде в душевой. Ей захотелось прекратить разговор, по возможности самой что−то сделать с этой проблемой, сожалея, что вообще обратилась к нему.       Спрыгнув со стола, её нога уже оказалась в воздухе, что б переступить рассевшегося Гейзенберга, как сзади заскрипел стол, движимый волей мужчины.       − Какого…− мужчина приспустил очки, желая рассмотреть картину, где молодая девушка оказывается у него на бедрах, вся красная то ли от злости, то ли от непосредственной близости. — Оставь свои фокусы.       Вновь пройдясь по нежным изгибам её фигуры, одетой в какой−то мешковатый комбинезон, Лорд не отказывает себе в удовольствии сделать ту самую последнюю затяжку. Медленно, оттягивая момент, он вдыхает сизый дым, наклоняется к ней и оттянув нижнюю губу, чуть прикасается и выдыхает в неё, а затем целует. Развязно и даже грязно, как в тех фильмах, что никогда не покажут детям.       − Если ты скажешь мне остановиться, − он отстраняется, давая ей отдышаться. — то я сделаю это.       Глаза, вздернутые пеленой, мечутся между ним, комнатой и истлевшим окурком, валяющимся около ножки старого стула. А Гейзенберг смотрит на её растрепанные волосы, влажные губы и растерянный взгляд, в глубине души жалея, что такого случая не подвернулось раньше.       − Карл, − его имя никогда не звучало так желанно, − если ты не продолжишь, то я тебя убью.