Tenebris. Люция

1788. — Фрау Штейнер, нужна ли вам фата? – суетился приближенный слуга дочери богатого помещика и торговца, ища для госпожи наряд. В комнате было светло и свежо. Весенний ветер пробивался в комнату из слегка приоткрытого окна, рамы которого были сделаны надёжнейшими картанесскими мастерами. Тёплые солнечные лучи рассыпались на полу, проходя сквозь занавески, словно через сито. В углу комнаты пыль медленно ложилась на дорогой белый рояль, который уже какой день стоял без дела. Люция с недовольным лицом сидела на кровати, свесив ноги. Её уже достал этот порядок и жизнь интеллигенции. "Хочу скакать на лошади по лесу, а не ходить по учебным заведениям, что мне не очень-то и интересно" - думала Люция, в очередной раз роняя тяжёлый взгляд на Элиаса. —Конечно же не нужна, вы ведь и сами знаете, что я от неё откажусь. Чего спрашиваете? - с абсолютной пассивностью, не проявляя ни капли энтузиазма, сказала Люция. — Но я же обязан был спросить! - жалостливо ответил Элиас, сложив руки в замок на груди. Он смотрел на госпожу с заботой и нежностью, словно на свою дочь. Но шестнадцатилетней Люции всегда казалось, что этот человек только и хочет ей досадить. — Зачем же? Мой ответ был и так очевиден. Если я захочу, я об этом скажу, - с упрёком ответила девушка и недовольно уставилось в стену, - кстати, сейчас я хочу... - Элиас уже было приготовился для побега за чаем или сладостями в трапезную, но такого неочевидного ответа от Госпожи не ожидал, - а сейчас я хочу скакать на лошади. По лесу. Мне не интересно образование, которое мне положено, как ни крути. — Хорошо... - вздохнул слуга и отвёл взгляд в сторону, - будет вам и лес, и лошадь, но только после образовательного времени. Вы обязаны учиться... — Никому я ничего не обязана! - вскрикнула Штейнер, словно достигла точки кипения, как чайник, и тут же "потухла", - Простите. Просто... Как же меня печалит эта система, что я что-то кому-то обязана. Обязана учиться, носить платья, ходить на балы... Мне бы хотелось заниматься наукой и вести вольный образ жизни. А не изучать языки и читать неинтересную для моего ума литературу. — Госпожа... Я вас полностью в этом поддерживаю! - Элиас вскинул вверх указательный палец и тут же потерял пыл своей речи, - но, но... Но наука - это же мужская деятельность. Там женщинам не место... — Что ты сказал?! - снова вскипела Люция, поднявшись на ноги, и грозно, тяжело, словно бык, скачущий на красную ткань, посмотрела в глаза Элиаса, - а где, по-твоему, место женщинам? У зеркала?! Я хочу заниматься важными вещами, а не примерять идиотские наряды день за днём! - выпалила девушка, сжимая руки в кулаки. И, будто бы её, словно спичку, потушили, она вмиг успокоилась. – Что ж, если наука - это сугубо мужская вещь, то почему ты тогда слуга женщины? И вообще - марш из моей комнаты! Тебе заходить сюда не позволено. Я что, ребёнок, чтобы мне одежду подбирать? —Слушаюсь, - тихо ответил Элиас и быстрым шагом вышел из комнаты девушки. "Вот ведь идиот, ну вот же идиот! Какое он право имеет говорить, куда женщинам можно и куда нельзя? Да чтоб его... " - сетовала девушка, снова сев на кровать с ещё более хмурым и разгневанным покрасневшим от злости лицом. Штейнер повернулась к своей подушке, мысленно попросила у неё прощения за все последующие действия и несколько раз ударила её кулаками. "Прости меня, моя мягкая любовь, - жалостливо взглянула на подушку Люция, - это всё этот идиот Элиас. Кто он вообще такой? Это с его стороны так... Неприемлемо." В светлой и спокойной комнате только нахмуренное лицо девушки выделялось своим негативным выражением - брови стремились в одну точку, лоб сморщился в несколько складок, а правый уголок губ раздражённо съехал то ли в бок, то ли к верху, будто недовольная, но злорадная улыбка. Люция не стала задерживать саму себя в комнате. Она застегнула пуговицы сдерживающего полный вдох платья, достала из деревянной лакированной полочки чёрные, с невысоким каблуком, туфли с бантиками, что были украшены жемчужинами, и надела их, придерживая подол платья откровенно худыми и бледными руками. Открыв дверь комнаты, девушка заметила, что дома абсолютная тишина. Обычно её отец в такое время бывает в гостиной и перекидывается словами с зашедшим на чай соседом пожилого возраста или пишет какие-то "очень-важные-и-деловые-бумаги" для князя города, имя которому Карл Томас Циглер. Но в этот день была тишина. Но с кухни доносились хоть и тихие, но всё же хоть какие-то звуки. Туда и пошла Люция в поисках объяснения непривычной тишины. Каблуки, бывши невысокими, всё равно стучали и раздавались эхом, звук отскакивал от стен длинного коридора и летел вглубь поместья. Было очевидно, что слуги приближение кого-то из хозяев услышат, и Люция это понимала. Зайдя в кухню, девушка облокотилась на сторону дверного проёма, с искрой харизмы взглянула на всех слуг, бывших в кухне. Их было всего четверо - это та челядь, что была больше остальной приближена к хозяевам поместья. Две девушки суетились около ещё неготовой пищи, а юноши раскладывали столовые приборы на столы. — Что тут у нас? - спросила Люция с каплей упрёка. — У нас тут праздничный завтрак! - с таким наигранным, приторно-слащавым выражением ответила Юлия Хельга Петерс - одна из служанок. Хельга всегда была «классической весёлой пышкой», которая любила втягивать застенчивых людей и в разговор, и в хоровод, и в мировые заговоры. Волосы её были густые, чёрные и блестящие, кожа смуглая, а глаза такие задорно-карие. Она видела своё счастье в том, чтобы найти мужчину и держаться за него, как за источник всего, что есть в мире, и всем старалась навязать своё мнение. Поэтому-то Люция с презрением к ней и относилась, хотя понимала, что Хельга – женщина уже немолодая, раза в три старше её, и у неё есть некоторый опыт. Девушка считала правильным собственный взгляд на мир, чем кем-то привитый, и, в свою очередь, была права. — Праздничный завтрак? В честь чего это? - вскинув брови, спросила Люция. — Ну как же, как же? Разве ваш отец вам не сообщил? Тут такие новости! - приложив обе руки к сердцу, сказала вторая служанка - Этта Тереза Гериг. Тереза, в отличие от Хельги, была робковатой девушкой. Из неё, что очевидно, выходила отличная служанка. Девушка боялась гнева и беспрекословно выполняла все приказы семьи Штейнер. Из всех слуг отец Анны Люции, Доминик Леон Штейнер, доверял Терезе больше всех остальных. Она была запугана и не прощала себе ошибки даже тогда, когда ей их прощали все. Она была хрупка как душой, так и телом - худенькая, волосы негустые, светло-русые, суховатые, словно сено, кожа бледная, глаза маленькие, как пуговки, ресниц почти не видно. Вся одежда на ней сидела, как на огородном пугале - всё бесформенно висит. Отличала девушку её сентиментальность. Тереза всегда была готова поддержать юную госпожу, когда та была не в настроении. Этта, на самом деле, могла бы стать отличным психологом. Но иногда люди рождаются не в то время, в которое им бы было комфортнее. Например, в данном XVIII веке психология - это лишь неизвестное слово, пустой звук, который обретёт весомое значение только в двадцатом веке. — Что за событие? - спросила Люция, наконец проявив каплю энтузиазма и интереса к происходящему. — Через местного князя Карла Томаса Циглера вашему отцу удалось добиться встречи с князем и по совместительству кайзером нашей страны, - ответил вечно угрюмый, безразличный ко всему слуга, Йорг Хартмут Буш, протирая столовые приборы до блеска, - Сегодня они будут завтракать в нашем поместье. Представляете, Теодор Николас Вальтер и ваш отец встретятся. У господина Штейнера есть идеи для деловых договоров, они могут сотрудничать в будущем. Важно произвести на них хорошее впечатление! — И почему я об этом до сих пор не знала? - гневно спросила Люция, а её лицо начало снова окрашиваться в алый цвет, но, опять-таки, словно спичка, брошенная в воду, она вмиг успокоилась, и сказала, - Ладно... Подскажите, сколько времени? — До обеда четверть часа, - ответил Элиас. Его полное имя - Георг Элиас Зауэр. Оно ещё довольно молод, чуть старше Терезы. Элиас шутлив, легкомысленен, настроение его всегда праздное, несмотря на его служебное положение. Юноша всегда немного растрёпан и рассеян. Его образ человека с несбывшейся мечтой дополняют гнездо на голове и синяки под глазами от недостатка сна. Днём он обычный хлопотливый слуга, а ночью - гениальный поэт. Только Люция, Тереза и Леон знают, что он пишет стихи, и пишет их настолько хорошо, что мог бы быть известным на весь мир, как Пушкин или Андерсен, но исходя из его положения это невозможно. Леон Штейнер однажды читал его творения, но был категорически против их выхода в свет. "Слуга есть слуга, - говорил он, - ему не позволено заниматься возвышенным. Его работа - следить за порядком в доме, а не писать великие поэмы. И на эту тему мы больше не говорим". Несмотря на эти ранящие слова, которые Элиас слышал, стоя около двери в спальню Штейнера в тот вечер, когда Люция говорила с отцом о творчестве Георга, юноша всё равно продолжал писать. Он посвящал свои стихи всему, что видел - зелёными деревьям, реке, дому, в котором служит, Люции, стране, в которой живёт, то есть Картанесу, городу, в котором живёт с рождения и нигде более не бывал, то есть Мёрнину. И все эти стихи были такие нежные и сентиментальные... Особенно они нравились Терезе. Иногда, когда Элиас читал их с чутким, осторожным, хрустальным выражением, будто легонько касался каждой клеточки души девушки, она плакала ему в плечо. Однажды эти тихие всхлипы вперемешку с шёпотом разбудили Люцию, после чего в маленькой комнате Элиаса их было уже трое. Они провели вместе целую ночь, на что было потрачено около тридцати четырёх свечей среднего размера. Люция всегда с теплотой вспоминала ту ночь. Никогда ещё не было в её жизни настолько простой, но атмосферной вещи. Тогда девушка чувствовала себя в своей тарелке. Всё тогда действительно было настолько просто, но так трогательно и спокойно. За окном лишь тёмный город, вокруг несколько свечей, красные от слёз глаза Терезы блестят, отражая огонь, а ведь блеск в её глазах - это редкость, и тихий, осторожный голос Элиаса... — Четверть часа? - с некоторым удивлением уточнила Люция, - что же... Тогда, я надеюсь, не будет лишним мне выйти и встретить... Гостя. — Фрау Штейнер, не будет ли более правильным с вашей стороны остаться в поместье? - спросил Хартмут. Люция пожала плечами. Ей было в высшей степени всё равно. Кроме того, она была уверена, что Элиас, если что, прикроет её случайные (и не очень случайные) выходки, — что же... Тогда пройдите, - ответил Хартмут. — Вам ли мне разрешение давать? — усмехнулась Люция и вышла из кухни. Шаги её были спокойными и уверенными. На улице цвела весна. Всё вокруг казалось чуточку удивлённым. Люция открыла двойные двери парадного входа и на неё волной хлынул свежий весенний воздух, приправленный запахом мокрой травы и хрупких весенних цветов на тонких ножках. Она подняла лицо и закрыла глаза, позволяя ветру играть с волосами. Во дворе было просторно. Несколько душ приводили поместье в порядок. Иногда Люция таких вещей не понимала. "Зачем воскрешать цветы каждое утро, будто по ночам проходит холодная война? Эти ведь лишние хлопоты, - думала девушка, в очередной раз наблюдая прежнюю картину. Слуги хлопотали возле клумб, подметали плитку, ведущую к входной двери. Но сегодня это было по-особенному хлопотно и празднично, и это неудивительно, - за одну ночь ведь не вымерзнут все цветы? А хотя... Кто их знает? " Люция закатила глаза. В следующий момент девушка ловко прыгала, стуча невысокими каблуками по бетонным плиточкам, ведущим к воротам поместья. Впрочем, её шаги были совсем не такими, как у обычных людей. Они отличались некой "высокой натурой" и были лёгкими, как падение снежинок. На местных балах нередко девушки видели лёгкую непринуждённую походку Люции и хотели двигаться так же тонко, словно мелодии, сыгранные на скрипке в большом белом зале с огромными колоннами, но... Это будто бы не совсем походка Люции, а отличительная черта. Как родинка над губой или шрам, оставшийся от сомнительного события, происходившего далеко не с каждым. Ей невозможно подражать, её невозможно спародировать, ей можно только обладать. Ворота в поместье были настежь открыты. Люция вышла за ограду. Сады около расписного забора были ухоженными. На улице уже вовсю кипела жизнь — кто- то ходил по дорожкам, кто- то сидел на скамеечках у изящных декоративных статуй, любовался подстриженными кустами и клумбами, усаженными цветами от самых нежных до самых броских окрасов. Вдали виднелась белая карета. Шторы её были расписаны золотом, на уголках красовались нежно-розовые и белые жемчужины, а в упряжке скакали трусцой белые, огромные мускулистые кони с блестящей гривой. Кучер был одет вполне прилично, и это само собой разумеется, ведь в карете сидит никто иной, как князь столицы Вюрма — Теодор Николас Вальтер. Он же был и кайзером страны. В Картанесе князья – это городские наместники. А вот кайзер – это император. "А с ним, я полагаю, - приставив палец к подбородку, думала Люция, - мой отец. Что же... Делаю ставку!" До ушей Люции долетел весёлый смех. Она ускорила шаг. "Отец, - шептала она. - Отец, видимо, в этот раз... Или они неплохо поладили, или герр Вальтер считает моего отца неудачником и старается сдержать смех." Карета подъехала к воротам поместья Штейнеров. Кучер резко профессионально приказал "Бррррр..." и четыре бравых коня остановились, тихонько заржав. Двери кареты открылись, и из неё вышли князь Теодор Николас Вальтер, отец Люции и... И кто-то ещё. "Видимо, этот человек приехал вместе с князем. На всякий случай, - всё продолжала размышлять девушка, - ну... Вдруг мой отец попытается его убить? Или наоборот. Или я попытаюсь кого-нибудь убить. А если кто-то начнёт выводить меня из себя, то... То я точно попытаюсь кого-нибудь убить". На лице князя, который, к слову, обычно был строг и рассудителен, сияла довольная смешливая улыбка, а в глазах плясало озорство. Следом за князем вышел Леон Штейнер, и он, что никак ни странно, тоже улыбался. Они действительно поладили, однако. — А это моя дочь, - торопливо подойдя к Люции и схватив её за руку, сказал Леон, - Люция. Люция Штейнер. Люция, поздоровайся. Девушка, немного опешив, сделала неловкий реверанс, а на её лице возникла не менее неловкая улыбка. Ведь она, похоже, не была готова к встрече с каким- то незнакомым человеком - тем более с князем - и могла ожидать от него чего угодно. — Здравствуйте, ваше властие... — О-ох, Люция Штейнер, как приятно! - неглубоко кланяясь, изумился князь, - а вы и правда хороша! Настоящая дама, всё по классике. Леон и Николас прошли к входу в дом поместья. Люция поплелась следом. "Что значит "настоящая дама"? А если бы я была юношей в платье, он бы тоже так сказал? - размышляла девушка, - ведь, в моём понимании, нет особой разницы между юношей и девушкой. Если я попрошу Элиаса надеть платье, а он, вероятнее всего, согласится, то он, такой худощавый и изящный, почти как кукла — будет похож на девушку. Но он ведь не перестанет быть юношей... Или Хартмут... Да кто угодно! Их выдаст лишь короткая стрижка". Следуя за отцом и князем, она размышляла о разных глупостях, возникавших у неё в голове. Доразмышлялась до того, что не заметила, что отец, пропустив перед собой князя, зашёл за ним и закрыл дверь, и врезалась в эту самую дверь, после чего сразу же попросила у неё прощения. "Ой. Юноши в платьях плохо на меня влияют" - подумала девушка и открыла дверь самостоятельно, дёрнув за ручку как можно сильнее, ведь обычно дверь ей легко никогда не поддавалась. Но в этот раз она будто решили восстать против Люции и поддалась настолько легко, ручка потянула девушку в сторону, за собой. "Боже мой, она сегодня... Безумная вещь. Безумная". В зале стол был уже накрыт. Горячий аппетитный обед манил запахом, да что там - запах... Один только вид свежеприготовленной еды сводил с ума. Видимо, это одурманивающее средство уже захватило князя всего и полностью. "А Хельга знает, как свести с ума человека, - думала Люция, входя в зал, - всё-таки прекрасная она повариха. Прекрасная". — Люция, чего же ты так застенчиво стоишь в проходе? Присаживайся к нам, ты ведь не завтракала! - сказала мать Люции - Джоанна Леа Штейнер. Люция всегда восхищалась своей матерью. Несмотря на капризные выходки мужа, она отстаивала свою позицию всегда. Даже когда произошёл тот случай со стихами Элиаса... Она доказывала упёртому непреклонному Леону, что произведения слуги достойны быть опубликованными. "—Женщина не имеет власти здесь, - отвечал глава семьи, - женщина, как тысячу раз до нас говорили, говорят, и будут говорить, это шея. Мужчина - это голова. Имей совесть, Леа. Не перечь мне —Без шеи не будет и головы. Если шею свернуть, то голова - это пустое место. И она вышла из спальни". "Почему женщина не имеет власти? Чем женщины хуже мужчин? - каждый раз задавалась вопросом Люция, когда вспоминала эту семейную стачку, - я бы доверила матери куда больше ответственности, чем отцу". Люция подошла к столу и села за один из расписных стульев на высоких лакированных ножках, загнутых в полуспирали на конце. — Тебе налить? - спросила мать. — Спасибо, мам, не стоит, - ответила она. Всю трапезу Люция только и занималась тем, что ела и думала думы. Она, как обычно, была не на обеде, а где-то в своих мыслях, которые, в свою очередь, кишили юношами в платьях и сильными женщинами, которые могли бы править целыми государствами. Ни одному из этих видений не суждено было осуществиться, но Люция постоянно ощущала мучительную близость к мигу, когда это должно было произойти. Она уже предвидела то утро, когда внезапная неприятность навсегда перевернет ее жизнь. И, может, даже в лучшую сторону. — Кстати, Люция, возможно, из нашей беседы ты уже поняла, - девушку из раздумий вывел голос отца, - учебные заведения ты больше не посещаешь. — Подождите секунду, - замешкался князь, - почему же это ваша дочь не будет посещать учёбу? Разве она не может делать этого в других городах? "Ну вот. Они запутались, а крайней, как всегда, буду я. Делаю ставки" - сатирично усмехнулась в мыслях Люция, - а хотя... В других... Городах? Что я должна делать в других городах?" — Э... Ну, понимаете, вы же... Вы же понимаете, ваше властие... - начал отец Люции, не зная, что ответить князю. — Герр Вальтер, - сказала уверенно Леа, в очередной раз спасая ситуацию, испортившуюся благодаря с виду строгому и ответственному мужу, - Люция доучивается последний год. А если мы переедем в Вюрм, то она, я думаю, будет занята балами и светскими вечерами. Ей нужны новые впечатления. — Ах да... Последний год. Приму к сведению, госпожа Штейнер, - веря убедительности слов Леи, ответил князь. "Ну вот, мама опять спасла отца от оплошности. Какое чудо", — Люция смотрела на отца, как на верх разочарования. Леа тоже смутилась, опустив взгляд. Теперь смешная сторона ситуации была видна всем. — Да... Именно это я и хотел сказать, - ответил Леон, - видите ли, Люция уже взрослая девушка, и образование уже почти полностью получено... А тут и ваше предложение, что же... "Предложение? Какое предложение? - глаза Люции в момент стали вдвое шире, чем были, - они что-то говорили про переезд в Вюрм... Мы переедем в Вюрм? Но зачем? С какой целью? Я ничего не понимаю... Мама сказала, что я буду ходить на балы и светские вечера... Боже мой! Неужто прямо так и перевернётся моя жизнь? Хотя, если так подумать... Чем жизнь в Вюрме отличается от жизни в Мёрнине? Да, конечно, разница есть, но ведь всё равно, наверное, ничего нового в ней не будет... На балах и вечерах... По- моему, это даже интересно. Не я с кавалерами танцевать буду, а они со мной". Любопытство Люции иногда казалось глупым и ребячьим даже ей самой, потому что она придерживалась того мнения, что не может в одной голове за такое короткое время возникнуть столько теорий и вопросов. Часто эти сомнения разгонял Хартмут. Да, опираясь на внешний вид Йорга, с уверенностью можно сделать вывод, что он постоянно горит желанием кого-нибудь убить или править миром, но это не так. Его, на самом деле, легко вывести на разговор. Хартмут иногда и сам думает о нестандартных и странных вещах, и, так же, как и Люция, не понимает откуда они возникают в его голове и куда так же бесследно и скоро уходят. Поэтому Люция нередко делилась с ним своими неоднозначными догадками, предположениями и мыслями. Иногда Люция удивлялась, что в голове Хартмута думы иногда бывают куда интереснее, чем у неё самой. Их беседы часто плавно переходили из "что будет, если скрестить герань и кактус" в подробный план идеального убийства или государственного переворота. Но что первое, что второе, что третье - не более, чем шутки. Хотя разговаривали они об этом с такими серьёзными лицами, что тот, кто бы увидел их за такой беседой, наверное, тут же подумал бы, что это никто иные, как масоны. Поэтому даже сейчас Хартмут, стоя возле входа в трапезный зал и внимательно слушая беседу всех там присутствующих, по молчанию Люции понимал, что девушка опять думает о словах, сказанных матерью, отцом и князем, и размышляет о них настолько внимательно и досконально, что видит в них скрытый смысл, которого нет, и доводит его до состояния масонских заговоров и серьёзных философских дум. — Не беспокойтесь, господин Штейнер, я вас понял, - ответил князь. Чёрная щетина лице его, казалось, переливалась и блестела, как шерсть пантеры, а в глазах мельтешили огоньки некоего интереса. Вальтер старался быть внимательным к каждому слову Штейнера. Люция вышла из своих раздумий, и, наконец, оказавшись "в моменте", начала разглядывать гостя. Князь как князь. На нём какой-то праздничный дорогой фрак, расшитый золотом, не менее дорогие кюлоты со всякими рюшечками, кармашками и оборочками. На князе был парик с пористыми кудрями, объёмный, уложенный, верно, каким-то мастером, который работал над этой укладкой, разумно будет предположить, часа два или три. — Госпожа Люция, - неожиданно обратился князь Вальтер к девушке, что та вздрогнула, - а вы как на это смотрите? — На что? На кого? На вас? - замешкалась Люция, неловко оглядываясь по сторонам, но в ответ Теодор Николас лишь рассмеялся. — О, нет-нет, госпожа, я здесь совершенно не при чём. Как вы смотрите на переезд из Мёрнина в Вюрм? - князь внимательно смотрел в глаза Люции, будто выискивал в них что-то. Вопрос был такой незначительный, но в глубине души девушка понимала, что по какой-то причине Вальтеру важно знать на него ответ, и это очень напрягало Люцию. Этот взгляд был таким, казалось бы, и обычным, но в нём таилось что-то, что несвойственно глазам человека, который чист своими помыслами. Именно в такие моменты Люция задумывалась о мелочах, ведь именно они могут гласить о многом. Примерно о таких мелочах она и говорила с Хартмутом. Да, даже о взгляде князя они могли говорить более получаса. И ведь тому был повод - Люция понимала, что этот взгляд куда сложнее, чем может казаться. Во всяком случае девушка понимала, что бояться чего-то нет смысла, ведь, так или иначе, её голос, насколько она понимала, не имел особого значения в этом вопросе, поэтому, не переча ни себе, ни времени, она ответила: — Что же я могу сказать, герр Вальтер... Вюрм — это столица, это красивая, роскошная столица. Я даже была там однажды. С нетерпением хочу посетить её снова. К слову, теперь я, как уже довольно взрослая личность, могу посещать светские балы и вечера. Значит, я полагаю, мне не придётся скучать, и это радует. Так что, я думаю, для вас мой ответ очевиден. На переезд в Вюрм я смотрю как нельзя краше. Спасибо, - сказала Люция, вставая из-за стола. — Анна Люция, куда ты? - спросила Леа, нежно взяв руку дочери в свою руку. — Я, пожалуй, пойду к себе, - и Люция, неглубоко поклонившись князю, вышла из трапезного зала, анализируя всё то, что услышала и увидела. Прямо за углом стоял Йорг Хартмут, оперевшись на стену и скрестив руки на груди. Люция, выйдя из зала, встала прямо перед Бушем. Она понимала, что они вдвоём будут делать. Долго и досконально думать. — Пошли, Буш, есть тема для дискуссии, - строго сказала Люция, и, потянув слугу за широкий рукав рубашки, направилась в сторону своей спальни. В комнате было по-прежнему тихо. Пыль, подсвечиваясь лучами солнца, тихонько садилась на вещи, находившиеся в комнате. Только тихие, еле заметные голоса нарушали тишину и покой. Люция сидела на своей кровати. Её ноги, как и утром, свисали вниз, а руки сцепились в замок. Взгляд был задумчиво устремлён в пол, отчего Хартмут был только больше заинтригован. Юноша сидел на резном лакированном стуле, стоящем напротив кровати Люции, и его руки так же были сцеплены в замок. Хартмут наклонился вперёд, поставив локти на колени и, наконец, спросил: — Ну так и что, госпожа, за тема для дискуссии? — Ты и сам слышал, о чем говорил князь. Я в их беседу особо не вдавалась. Меня смутило нечто иное, - Люция задумалась и устремила взор в окно. — И что же это? - Хартмут наклонился ещё ближе к девушке и взглянул на неё. Его глаза были полны интереса и отчаянного любопытства, которое, казалось, было настолько явным и насыщенным, что могло, словно слёзы, пролиться из глаз. — Это был его взгляд... - начала Люция и замолчала на несколько секунд, отводя взор от окна и устремляя его теперь в самую душу Хартмута, - вот так он на меня смотрел, понимаешь? Прямо вглубь, - девушка встала с кровати и медленно подошла к окну. Она дёрнула за тюль, и свет в комнате моментом исчез. — Что вы хотите сказать, госпожа? — с еле заметной ноткой беспокойства спросил Хартмут, - вас сглазили? Прокляли? Люция усмехнулась, не ожидая такого необдуманного вопроса в ответ на её высказывания. — Нет же, Буш, я имею ввиду не это, - ответила Люция, облокачиваясь на стену, - в этом взгляде, делаю ставки, что-то не то. Он был довольно странным... Знаешь, будто собака, ищущая преступника. Или тот же преступник, рыскающий в поисках жертвы. Будто в моих глазах был какой-то лабиринт, ведущий прямо к моим истинным желаниям и намерениям. Как ты думаешь, что это могло означать? — Хм... - задумался Хартмут, потирая подбородок, - я полагаю... Может быть, этим вопросом он хотел предупредить вас о чём-то? Допустим, он просто хочет вашего настоящего согласия для поездки, а в ней вас ждёт что-то, о чем вы даже не подозревали. Странные мероприятия, или, может, в столице люди довольно грубы, я... Я не знаю. — Да, я думаю, ты прав, - ответила Люция на предположения слуги, - он хочет получить моё согласие, чтобы потом я не жаловалась на какие-то столичные вещи, о которых меня не предупреждали, ссылаясь только на моё согласие. Но, что я должна знать об этой поездке, Хартмут? Для чего он меня туда зовёт? Кто он? — неожиданно спросила она, выпрямляясь и смотря прямо в лицо Хартмуту. Он отвёл взгляд и пожал плечами, пытаясь придумать, что отвечать. - Конечно, я могу сама догадаться, - продолжала Люция, - это совершенно очевидно, если посмотреть на ту игру, которую он ведёт. Но я... Я не хочу... Мне не нравится такая игра. Вдруг она опасна? — Верно, - пробормотал Хартмут, - он странно себя ведёт. Но... Может быть, это не такая и плохая игра? Очевидно, есть вариант, что он будет использовать вас в своих целях, но если подумать... Они могут и не повлиять на вас. Я уверен, что у него на уме только какая-то одна цель, в которую он уже успел вас вовлечь. Вдруг дверь заскрипела. Её протяжный вой раздался на ближайшие несколько метров, и тайный гость-подслушивальщик на такое явно не рассчитывал. Люция и Хартмут вздрогнули. Дверь открылась, и, с тяжелом вздохом разочарования (от собственной нелепость), в комнату вошёл Элиас. — Я не хотел подслушивать, госпожа, так получилось, - с безответственной легкомысленной улыбкой выпалил тот. — Ты как всегда в своём репертуаре, Георг, - с насмешкой сказал Йорг, поднимая взгляд на юношу, - В целом я не удивился, учитывая твою навязчивую привычку являться неожиданно. — Что ты - что ты! - передразнил его Элиас, бросаясь к Люции. Схватив её за руку, он начал горячо-горячо, словно пожар, но шутя и насмешливо, расспрашивать о разговоре с Хартмутом, - О, госпожа Штейнер! Неужто вы стали... Масоном? Люция рассмеялась, пытаясь высвободиться из кольца его рук, но Элиас лишь сильнее заключал девушку в свои объятия. Сначала Хартмут смотрел на этих двоих, как на цирк на колёсах, но потом и сам расплылся в лёгкой, но глубокой и нежной улыбке. Люция никогда не чувствовала себя в своей тарелке. Скорее всего, именно по этой причине с ней никогда не общались её сверстники. Она считала их жестокими и бездушными, и её мыслям всегда было подтверждение. Помещичьи дети обращались со слугами, как с животными, а с самими животными и того хуже, они никогда не делали ничего сами, и при первой же попытке взять на себя инициативу и ответственность у них из под ног уходила земля. "Это всё из-за нелюбви, делаю ставки, - думала Люция, пытаясь найти причины такой жестокости юных душ, - ведь счастье не в том, чтобы стать хозяином этих людей и животных, а в том, чтобы их любить, понять и помочь им. Кто-то просто не умеет любить и принимать. Так ведь?" Слуги, приближенные к хозяевам поместья, стали для Люции настоящей семьёй. И они не меньше любили её, чем она их. Это - одна из причин, почему её сверстники считали её сбежавшей из психлечебницы. Кто-то говорил, что она опустилась до уровня слуг, что беседует с ними на равных, и её статус так низок, что по нему можно топтаться. "Я не вижу ничего плохого в том, чтобы быть слугой. Они не идиоты. Они приносят в мою жизнь улыбки и маленькие мгновения счастья каждый божий день. А вы что делаете для других людей?" - после этих слов кто-то стал абсолютным чужаком для всея света и понял, что другие люди, на самом деле, куда страннее, чем они о себе думают, а кто-то лишь нашёл повод для смеха. Ну что же, каждому своё. В жизни каждого человека бывает, когда один из самых важных людей начинает выводить из себя, и, соответственно, и в жизни Люции такое бывало. Чаще всего таким важным, но доводящим до белой горячки человеком был Элиас, и, полагаю, очевидно, почему именно он. Своим задорством, энтузиазмом и, иногда, излишней внимательностью он мог вывести из себя вообще кого угодно и что угодно. А Хартмут, наоборот, выводил из себя своей нечеловеческой "ровностью", из-за чего иногда, бывало, был назван Люцией "Кирпич" или "камень". Впрочем, Хартмут и впрямь выглядел по- кирпичному: такой был прилизанный, аккуратный, словно из камня вытесан. Хоть и слуга. Даже Хельга выводила из себя Люцию, и не только её. "Вы должны танцевать, Вы должны влюбиться, Вы должны, Вы должны... Вы ведь у нас такая красивая девушка!" "За красивую, конечно, спасибо, - думала про себя Люция, - но в танцах и влюблённости я своего гражданского долга не вижу". А вот Тереза была божьим одуванчиком. Застенчивая, скромная, милая и тихая девушка, словно хрустальная. Она действительно была ангелом во плоти среди слуг. Её движения были плавными и лёгкими, и перетекали одно из другого, словно расплавленное серебро. Именно поэтому слово « ангел» так подходило Терезе – она была скорее светлым и заоблачным существом, а не гением выполнения "служеских" дел. И хотя в её движениях не было внутренней силы, шарм и очарование делали из неё то, что люди привыкли называть божеством. Спустя пару минут звонкого смеха Люции, который был вызван очередной выходкой Элиаса, слуга вдруг переменился в лице, и, с блещущей серьёзностью в глазах, он спросил девушку: — И всё-таки, фрау Штейнер... - начал юноша, смотря Люции прямо в глаза, — вы действительно собираетесь покинуть Мёрнин? — Ну... - Люция отвела взгляд, но, учитывая тот факт, что Элиас уже слышал разговор с Хартмутом, стоя за дверью, она решила не кривить душой, потому что это всё равно ни к чему, — да, почему бы и нет? Это, всё-таки, столица. Может быть там мои родители найдут место более приличное, чем здешнее, да и есть шанс, что моя жизнь станет праздной. Разве это нехорошо? — Нет, - ответил Элиас, отводя взгляд куда-то в сторону, - нет, это вовсе не плохо, госпожа. Но что будет с поместьем? Что будет с душами? - в его словах мелькала тревога. — А, я знаю, о чем ты печёшься, - раскусив мысли Зауэра, сказала Люция, - приближенные слуги тоже отправятся в Вюрм. А все, кто работает на поместье... Их, видимо, либо тоже заберут с собой, либо они будут проданы вместе с поместной территорией. Это неточно, это всего лишь мои предположения. — Ладно, - ответил Элиас, - что же, ответ на свой вопрос я получил, благодарю. А теперь буду вынужден вас покинуть. Раз уж на носу переезд в столицу, значит, где-то в доме я точно понадоблюсь. Элиас встал с кровати Люции, поправил рубашку и молча вышел из спальни. Йорг и Анна Люция снова остались наедине. — Вы действительно считаете, что в столице будет лучше, госпожа? - тихо спросил Хартмут, окидывая взглядом Штейнер, - ведь крупные города довольно суетливы по сути своей, опасны. Там не то, что в маленьких тихих деревушках. Вы не боитесь?.. — Что вы! - протягивая, сказала Люция, - вы бы, мой друг, могли бы мне так сказать, если я бы была какой-нибудь простой девушкой из небогатой семьи. Я что, похожа на лёгкую наживу? Да никогда. Это для простонародья везде всегда опасности. А для богачей - только развлечения. Да и тем более, раз уж вы приближенные слуги, в особенности для меня, вы ведь не собираетесь меня оставлять, так ведь? И вас, делаю ставки, тревожит, что со мной может что-нибудь случиться. — И то верно, — ответил Хартмут, оставляя правоту за Люцией, — только на нашу властность не надейтесь. Что я, что Элиас, что Хельга с Терезой — никто из нас не имеет никакого влияния. Всё за вашим отцом. А мы, как ни крути, постараемся сделать всё, что будет в наших силах. А вообще, я надеюсь, ни с какой преступностью нам не придётся сталкиваться. И вообще, в городе гораздо больше порядочных людей. — Вот и я тебе о чём. Пока нам ничего не угрожает. И вот... Снова мы от разговоров о переезде перешли к какой-то преступности. У меня есть прекрасное предложение, - вскинув указательный палец вверх, сказала Люция, - не забивать этим головы. Хотя бы на данный момент. — Да, вы правы, - ответил Хартмут, - что же, если вы не против, я тоже пойду. Надеюсь, для меня в доме тоже найдётся что-то, чем бы я мог быть полезен. Юноша поднялся со стула и направился к двери. Но только он прикоснулся к ручке, как Люция попросила: — Если Тереза будет не занята, попроси, пожалуйста, чтобы она зашла ко мне. Пока я не имею понятия, чем занять свою голову, возможно, она будет не против побеседовать со мною. — Конечно, - кивнул Хартмут, - сделаю. День медленно, но верно перекатывался в вечер. Тереза и Люция всё это время разговаривали о предстоящем переезде. По какой-то причине Терезе раньше, чем Анне Люции стало известно о том, что переезд состоится уже на следующий день — видимо, кому-то очень понравилось предложение отца девушки. Даже больше, чем просто понравилось. Пока в комнате не умолкали тихие разговоры девушек, Люция готовила для сбора все свои вещи, что она хотела забрать с собой в столицу. Тереза же помогала в этом госпоже. А время всё текло. Небо становилось всё темнее и темнее, на столике Люции появились зажжённые свечи, облачающие своим печальным светом всю комнату. Иногда эти свечи "пританцовывали" — дергались из одной стороны в другую, будто на них кто-то дул, а иногда светили ровно, как солдаты в строю, и казалось, будто они вообще не двигались, будто бы время замерло. Тереза уже заранее понимала, что переезд будет для неё событием очень тревожным и волнующим. Она никогда никуда не переезжала, потому что служила только дому Штейнеров, и тем не менее она понимала силу своих возможностей в плане переживаний. И, к слову, уже в этот вечер она чувствовала себя не очень хорошо. К счастью, Люция всегда была рядом. Тереза делилась с ней своими переживаниями, рассказывая о них так, будто она думает и не о переезде вовсе, а о чем-то воистину тревожном и, казалось даже, смертельно опасном, например, о войне или о дуэли. Иногда Люции даже становилось смешно от этого, но она понимала, что ничего забавного в таких волнениях души совершенно нет. Ведь Тереза, она такая, очень сентиментальная и хрупкая. Анна Люция понимала, что в столице служанке будет очень нелегко - много новых людей, новые места, огромный город, суета, новые условия и вообще всё... Всё совершенно новое. Тереза помнила ещё и про десятки других душ, которые останутся... Или не останутся в этом поместье. Пока что об их судьбе было известно только Леону Штейнеру, как хозяину поместья. Возможно, он решит принять участие в судьбе некоторых из них и отправит их в Вюрм на других каретах. Тереза не переставала переживать по этому поводу - она чувствовала ответственность за всё происходящее, хотя особой роли в жизни поместья никогда и не играла. Когда время близилось к ночи, к Люции и Терезе присоединилась ещё и Хельга. Почти все вещи были собраны, осталось только привести в порядок столики, комоды и рояль, на которые пыль уже успела осесть. На самом деле пыль - это очень странная вещь. Казалось бы, человека в доме с утра до вечера нету, а полочки и шкафы такие пыльные, будто им уже не меньше ста лет. Хельга, кстати, помимо своей помощи принесла ещё и интересную весть. Князь Вальтер и господин Штейнер почти весь день просидели за столом, беседуя о своих планах. Насколько Юлия Хельга поняла из их разговора, они заключили довольно прочный деловой договор. В чём он заключался - непонятно. "Они будто говорили на другом языке, - рассказывала Петерс, - из каждых десяти слов понятно было только одно. Возможно, я просто не смыслю в этих деловых отношениях, вот и не понимаю очевидных вещей. Во всяком случае, я думаю, этот договор принесёт твоему, Люция, отцу какой-никакой доход. А, и ещё насчёт душ... - начала Хельга и поняла, что обе девушки навострили уши, а в их глазах заиграло любопытство. Юлия выдержала интригующую паузу, - это поместье продаваться не будет. Оно будет сдаваться в аренду или зажиточным душам, или небогатым помещикам. Слуги по-прежнему будут привязаны к этой земле." — Наконец-то мои сомнения разрешились, - выдохнула Тереза, — я уж думала, переезд будет таким грандиозным, если все души переберутся в столицу вместе с нами. — Да куда им там! — махнула рукой Петерс, - там другие уж слуги будут. Куда этих... — А нас куда? - спросила Тереза. — Как куда?.. Куда-нибудь уж... И пристроят. Будем не просто слугами, а какими-нибудь там... В общем... Более уважаемыми, что-ли. — Как искусно ты, Хельга, выразилась, — саркастично подметила Люция, — невероятно поэтичная речь. Как господь смолвила. — Да что вы, госпожа! - возмутилась Хельга, - я вам не Элиас. Если хотите слышать поэмы, вы и сами знаете, к кому обращаться. Он их вам всю ночь будет читать, пока у вас в ушах звенеть не начнёт. А когда начнёт... Я не думаю, что он остановится. И вообще, странно вы в своих выражениях бога приплетаете. Светское же, куда ни глянь, общество! Неужто вы веруете? — Ох, нет, я не верую, — отмахнулась Люция, - но это не мешает мне использовать Божье имя в своих выражениях. Я ведь не в серьёз, да и чувства верующих, думаю, не задеваю. Люции этот вечер, хоть и предвещающий что-то новое, совершенно ни о чем не говорил. Какой-то переезд в какой-то город, не более. Если выразиться точнее, она просто выглядела легкомысленно, будто ничего особенного за этот день и не произошло. Что чувствовала героиня внутри... Сказать сложно. Это было и волнение, и полное спокойствие. Это было все сразу. Какой- то сложный поток чувств, только им и можно было охарактеризовать состояние Люции. Наступил поздний вечер. Огоньки в окнах соседних домов начали угасать, потому что многие люди уже предпочитали давать своей голове отдых после дневного бодрстовования. Люция решила, что перед довольно сложным и непредсказуемым днём ей тоже требуется отдохнуть. — Хельга, Тереза, спасибо вам за помощь. Я очень рада, что вы провели со мной время. Как всегда, было интересно с вами побеседовать. Но я думаю, нам всем пора отдохнуть. Тем более вам с утра нужно уделить время собственным вещам. — Хорошо, Люция, - ответила Хельга, скрещивая руки на груди, — тебе спасибо за интересную беседу. Тереза, нам пора, - с этими словами Хельга взяла за руку хрупкую девушку и неспешно повела к двери. — Пожелайте Хартмуту и Элиасу спокойной ночи за меня. Gute Nacht. — Gute Nacht, Люция. Дамы покинули комнату Анны Люции. Девушка подошла к своему туалетному столику и погасила свечи, задув их. "Надо же, - думала Анна, - весь день только и собирала вещи, даже позабыла про трапезу. Завтра нельзя допустить пропуска приёма пищи. Проголодаюсь в дороге, не иначе. Интересно, как смотрят на переезд Хартмут и Элиас? Они по этому поводу, что странно, почти ничего не сказали. Лишь поинтересовались какими-то мелочами у меня. Нужно будет завтра у них тоже поинтересоваться, - думала Люция. Она перевернулась на другой бок и продолжила свой монолог в никуда, - хотя, я думаю, они точно не будут против переезда в Вюрм. Я думаю, там куда больше интересных мест, чем в нашем сравнительно небольшом городке. А ещё там есть учёба. Я бы, конечно, многое отдала за возможность учиться в заведении, где я могу познавать науки, а не всякие... Ненужные мне вещи. Но если классическая "девичья" доля в виде хождения по светским вечерам и балам мне понравится, то, может быть, и сдастся мне эта наука... А если нет, то хоть какая- нибудь зацепка на будущее появится. Лучше иметь для себя какое-то дело, чем совсем не иметь. Возможно, учителя будут мне немного в чём- то помогать, если я чего-то не пойму. Ну на то они и учителя! А отец? Он же категорически против! И ещё он боится, что я буду вытворять что- то такое, чего делать нельзя... Или может быть это опять его ожидания? Да уж, он точно ожидает от меня куда большего, чем я есть на самом деле. Хотя нет, не большего... Он ожидает от меня чего-то совершенно отличного от того, что я есть. Вот. Я же не могу сказать, что я совсем ничего из себя не представляю, - Люция снова перевернулась на другой бок и тяжело вздохнула, - эх... Как же тоскливо лежать в постели одной. Столько мыслей в голове на ночь глядя, а поделиться ими не с кем. И посоветоваться не с кем... Ладно, пожалуй, на сегодня с меня хватит мыслей. Нужно постараться уснуть". Оказывается, такие простые действия, как сбор вещей и разговоры о чём-то, не важно о чем, сильно выматывают. Иначе как объяснить то, что сразу после прекращения этого потока мыслей Люция сразу же провалилась в глубокий сон?